АЛЕКСЕЙ Загулин, рассказ «Домна»

Рассказ участвует в литературном конкурсе премии «Независимое Искусство — 2019»

-Донька?

-А?!

-Отнеси Петровичу молоко.

-А Ленка чё?

-Ленка руку порезала, и где умудрилась, зараза? В медпункт пошла!

Домна сполоснула руки, вытерла о подол, взяла вёдра с молоком и вышла вон. Осень. Небо затянуто серыми облаками, но ветер ещё тёплый. В конце колхозного двора было управление, до него-то Доньке и нужно. Шаркая резиновыми сапогами, она побрела по размокшей земле.

В вёдрах качалось молоко, в голову лезли туманные мысли.

Из-за коровника ей наперерез, грохоча и дребезжа, пуская чёрный вонючий дым, вылетел трактор. Он сделал полукруг и с лязгом вывалил кучу навоза на площадку.

Это был Васька. Молодая доярка поставила вёдра на землю, одёрнула платье и с кокетливым выражением лица побрела в его сторону. Порыв ветра сорвал с головы косынку, волосы кинуло на лицо. Она и не заметила, как Васька выскочил из кабины, подскочил к ней и ухватив её за зад, своими огромными руками, кинул на кучу навоза.

Его руки бегали по бледному телу могучей деревенской бабы, а рот впивался в шею. Вся, изогнувшись, она сжимала в руках комья навоза, смешанного с соломой и сеном. Глотала воздух как рыба, выброшенная из воды. Первые нежные хлопья снега опускались на лицо и тут же таяли, оставаясь на коже каплями воды.

Домна раскинула руки и пристально смотрела на серое небо, как вдруг почувствовала, что что-то мокрое и склизкое всасывает её ладонь. Это был телёнок с большими чёрными как уголь глазами. Высунув язык, он обсасывал её пальцы, которые пахли коровьим выменем, молоком и навозом.

Домна смотрела в его глаза, в которых отражалось всё вокруг: и трактор с телегой, и бело-грязный коровник, и они с Васькой, и стая пронзительно кричащих птиц, кружащих над их деревней перед перелётом на юг. Мир открылся Домне в его глазах. Истина спустилась в её мокрую от слюней ладонь.

А снег всё падал. А они с Васькой, как малые детки в люльке, медленно покачивались. И весь мир покачивался вместе с ними.

Васька откинулся и лёг рядом. Снег медленно падал на неприкрытые Донькины бёдра. Ей не хотелось шевелиться. Хотелось просто лежать и смотреть на небо. 

Горький сигаретный дым коснулся её носа.

— А ты читала «Граф Монте-Кристо»? Уважаю эту книгу!

***

Солнце било во все окна без разбора. Комнату просто заливало светом, он был везде: на потолке, на стенах, под кроватью, в её растрёпанных волосах. Красным светом просвечивало Васькино ухо.

Не открывая глаз, Домна лежала и слушала, как за окнами поют птицы. Оторвавшись от подушки, она всё-таки решила открыть глаза. Медленно открывались перед ней очертания комнаты. Ей ещё хотелось понежиться в постели, но внутренний голос теребил её многолетней привычкой не давать себе отдыха. Сон был для неё лишь необходимостью, чтобы набраться сил, и вновь начать двигать горы.  

Муж её Васька спал полуодетый, одной рукой в рубахе, штаны спущены, носок болтается на пальцах свисающей с кровати ноги. Домой он вернулся всего пару часов назад, когда уже светало. Ночью он опять возил лес в соседнюю область. Не поев, просто выпив стакан водки, наполовину раздевшись, шатаясь от усталости и боли во всём теле, он просто рухнул на кровать. Кажется, ещё падая, он успел уснуть.

Старая пружинистая кровать была жутко скрипучей. Переваливаясь через мужа, Домне казалось, что скрежетом она разбудит всю деревню.

Дощатый пол был холодным. Она переминалась с ноги на ногу, пока не привыкла.

Нельзя оставлять мужа одетым, тело перед работой должно отдохнуть, следующей ночью ему снова ехать в лес, решила она, и ухватив за штанины медленно, враскачку начала их стягивать. За штанами потянулись и трусы. Показался его белый, по сравнению с тёмно-коричневой поясницей, зад. С рубашкой было проще хоть и пришлось подшивать рукав.

Домна перевернула его на спину и прежде чем накрыть одеялом, внимательно на него посмотрела. Да, Василий был уже не тот, что тридцать лет назад, когда молодым трактористом, подхватывал её на плечо и таскал по двору, пока она визжала и била его кулаками по спине. Но она с умилением на него смотрела, потому что всё ещё любила. Потому что вспоминала лишь хорошее, что происходило с ними. Вспоминала детей, потому что они тоже хорошее. Какими удалыми да умненькими они у них получились. Вспоминала о внуке, который как две капли воды похож на него. «В их породу», как она говорила.

Умывалась она холодной водой. Вода билась о дно стальной мойки и брызгала во все стороны. Тело покрылось мурашками. Пальцы рук от воды мёрзли, а мысли становились всё яснее и преобразовывались в план на день. Вернувшись в комнату, она подошла к окну и долго стояла, ощущая солнечное тепло.  

Попив чай с бутербродами, она повязала волосы платком, накинула халат и, обув сапоги, пошла в сарай. Насыпала пшена курам, дала сено корове. Пока корова — Машка — хрустела травой, она принялась за утреннюю дойку. Бойко зажурчало молоко в ведре. Резво бегали по сосцам руки опытной доярки. Обе, казалось, были довольны результатом. Машка махала хвостом и мычала, Домна напевала и вытирала руки о халат.

Войдя в террасу, она облокотилась о стену, стянула с ног сапоги  и пошла в переднюю. Стащила со спутанных волос косынку и скинула на пол мокрый халат. На ночнушке в районе живота и груди были мокрые пятна, сквозь которые просвечивали большие розовые соски и тёмная впадина пупка.

Доня открыла все окна. Ей хотелось впустить в дом последние уже по-летнему тёплые дни весны. В юности времена года сменяли друг друга незаметно, не оставляя в сердце следов. Весна, лето, зима, осень — всё проскакивало в юном задоре.

Было всё равно, в какое время гулять. В зрелом возрасте было некогда следить за весной. Были дела, заботы, растущая семья. Весна вроде есть, но прошла и ладно. А эта весна особенная! Домна Константиновна не могла ей надышаться, налюбоваться. Она восхищалась каждой капелькой, каждой льдинкой, ручейком, рассветом и закатом, веточкой и почечкой, кошечкой и птичкой. Хотелось всё обнять и прижать сильно-сильно. Но и этого было бы мало. Хотелось целовать каждую травинку. Жить было невмоготу, хотелось разорвать на себе одежду и бежать навстречу тёплому южному ветру, чтобы он ласкал тело, трепал волосы, щекотал губы и подмышки… Но здоровье уже не то. То сердце щемит, то давление, то что-то пятка болит, и в локоть стреляет. Не до беготни, в общем.

Скинув мокрую ночную рубашку, Домна пристально рассматривала себя в зеркало трельяжа. Опустив глаза, она увидела свои натруженные в мозолях и порезах руки. Как-то по-новому она на них смотрела. Как-то необычно она их увидела. Руки были как будто не её. Она то расправляла ладони, то сжимала в кулаки. Потом начала их медленно поглаживать. Сначала лодони, потом запястья, плечи, шею.  

Тихо, медленно, как ветерок, касалась она своих огромных грудей и живота. Пальцы бегали по телу, а она как замороженная смотрела на себя в зеркало. Реальность ускользала от неё. В зеркале была не она. Она не узнавала себя. За ворохом проблем и забот ей некогда было посмотреть на себя.

Она не видела морщин усталых глаз, проседи в волосах. У неё было представление о себе, которое мало соотносилось с реальностью. А теперь она увидела себя совсем другой, крепкой, но уже немолодой пятидесятилетней женщиной.

Удивление от увиденного и слёзы от понятого. В мыслях кружились пельмени, холодец и сало. Именно с этими блюдами она себя ассоциировала. Обхватив голову руками, ей хотелось сжаться и разрыдаться. Хотелось разорвать этот, как ей показалось никчемный, обрюзгший костюм и вырваться наружу. Выскочить как стройная лань из тёмного леса в чистое с васильками и ромашками поле.

Прохладный весенний ветерок защекотал её соски. Ей вспомнились молодые годы, как после свадьбы юные, весёлые, абсолютно голенькие, они с мужем бегали по этому дому. Как в минуты счастья, после близости они выбежали во двор и кружились и смеялись, а с неба их разгорячённые тела поливал холодный дождь и осыпал град. Как хорошо им тогда было. Вдвоём.

Сейчас их тоже двое. У сына своя семья, а дочь в студенческом общежитии. Ей в городе хорошо, она гуляет с подругами, ходит в кино и кафе. А их двое, но голенькими уже не побегаешь.

Даже себе не объяснишь, почему?

Сейчас она сидит перед зеркалом, абсолютно обнажённая и впервые за последнее время чувствует весну всем телом. Весна! Наконец-то! На пятидесятом году своей жизни она вновь её почувствовала.

С этими мыслями, насмотревшись на себя в зеркало, Домна взяла мокрый халат и вышла из передней комнаты. В чулане она взяла большой эмалированный таз и пошла на кухню. Поставив его на высокую табуретку и кинув в угол халат, налила холодной воды. Потом поставила чайник на огонь и сев за кухонный стол, стала дожидаться, пока он засвистит.

Подставив кулаки под подбородок, она смотрела, как в саду ветер играет с листвой, как поблёскивает солнце на травах, как мечутся маленькие юркие птицы.

Чайник засвистел, и она долила воды. Склонилась над тазом, руки подхватывали тёплую воду и выплёскивали на лицо. Груди плавно покачивались, касаясь края холодного железа.

Домна так интенсивно и неистово себя тёрла, что казалось, хотела смыть саму себя. Намыленной рукой она забралась в каждую складочку своего пышного тела. Тёрла уши, шею, локти и подмышки. Брызги разлетались во все стороны. Пена скатывалась по её белоснежному животу, по взъерошенному лобку и бёдрам образовывая под ногами большую лужу.   

Потом она спустила таз и встав в него, стала мыть колени, пятки, тереть между пальцами.   

Ступив на пол, взяла лохань с мутно-грязной водой и, напевая незамысловатую эстрадную песенку, пошлёпала на улицу. Выйдя на крыльцо, резким движением она выплеснула мыльную воду во двор, та шумно шлёпнулась оземь, разбрызгивая в разные стороны грязь и куриный помёт.

Вернувшись на кухню, она налила чистой воды и начала смывать с себя пену,  всё громче и громче напевая песенку. Ей казалось, что птицы за окнами подхватят мотив и понесут его по свету, как знамя несломленной женской души. Домыв ноги и вытерев их о халат, Домна Константиновна схватила половую тряпку и, оттопырив только что намытый зад, принялась протирать пол от воды. Широкими, привычными движениями гоняла она по полу тряпку и отжимала её в таз.

Круговыми движениями Домна погоняла грязную воду и плеснув её на землю, посмотрела на чистое безоблачное небо. Какое-то ощущение вселенской чистоты и непорочности мира пришло ей в голову. Вот бы все вокруг были бы так чисты как это ясное, погожее небо! Наверное, тогда не было бы обид, злобы и может быть даже войн.

На этих словах она приложила руку к сердцу, поняла, что она ещё голенькая и, скрипнув дверью, шмыгнула в дом. 

***

Расчёсывая волосы, Домна ходила по передней комнате. Непонятная мысль жужжала в её голове и никак не хотела выстраиваться в слова. Она вошла в спальню и взяла старый замызганный лифчик, который висел на спинке кровати. Он давно потерял цвет, форму и честь. Но если с подштопанными трусами она не знала что делать, то касаемо бюстгальтера ей пришла идея и она камнем кинулась на пол рядом с кроватью.

Животом чувствовала она холод пола. В нос ударял запах пыли, когда с головой она забралась под кровать и, раздвигая коробки в разные стороны, она вытянула небольшой чемодан, перемотанный тряпкой. Замок не работал, а чемодан был ещё годен для хранения особо ценных и давно забытых вещей.

Разорвав тряпку зубами, вскрылось чрево чемодана. Там, среди свёртков разного размера, лежал завёрнутый в газету лифчик турецкого производства, который они с мужем покупали больше десяти лет назад.

В город приезжал областной цирк, и они с маленькой дочкой поехали смотреть представление. Занятия в школе закончились, сын был у свекрови, и они поехали втроём: Домна, муж её Василий и дочка Анечка.

Приехав в Бунинск на представление, они первым делом заскочили на рынок. В крытой его части они купили большую рыбину и множество пахучих приправ у армянина. А в вещевой части они накупили дочке разноцветных колготок. Домна выбирала колготки, а сама косилась в сторону соседней палатки, где на столе были разложено разнообразное женское бельё. Покупательницы подходили к ней, брали различные вещи, прикладывали к себе. Продавщица одобрительно кивала и нахваливала свой товар.

Ей понравился один лиф, но, даже не примеряя видела, что он немного велик. Она уговаривала Ваську купить ей его. Прикладывала его к груди, гладила его пальцами, нюхала, прижимала к щеке. Он был нежного кремового цвета, тончайшие белые кружева украшали его чашечки. Как две ладошки подхватывали они грудь и приподнимали её на подвиги.

Домна стонала. Дочка пищала. Васька был категоричен, а в пакете прыгала рыбина. Продавщица с наглыми глазами прокуренным голосом, не выпуская сигареты из рук, рассказывала, что у её сестры точно такой же, что такой же носит её мама, у свекрови такой же, только другого цвета.  Под конец она распахнула рубаху и показала лифчик на себе со словами, что Домна будет так же неотразима.

Василий Августинович взвыл и сломался.

Счастливая улыбка не сходила с её лица. Она рассказывала, как он ей необходим и какой кокеткой она в нём будет.

И вот его время пришло. Лиф всё так же был неотразим и на этот раз должен был подойти по размеру. Домна ещё раз посмотрела на него в солнечных лучах и принялась одевать. Застигнув лиф, она засунула руку под чашечку и легонечко поправила груди, сначала одну, потом другую. Бюстгальтер сел как влитой.

Затем Донька одела старенькие трусишки с дырочкой на правом боку и выходное ситцевое платье в полоску цвета василька. В сумку она положила кошелёк и пару бутербродов, на случай если проголодается.

Пока Домна расчёсывала волосы, она поняла, чего ей не хватает – драйва. Жизни ей не хватает! В детстве и юности они лазили по садам, убегали купаться и на танцы в колхозный клуб. И сейчас она решила совершить побег. Хотя бы на денёк скрыться из виду. И пусть орёт начальство, пусть Васька помолчит пару дней, но хотя бы что-нибудь произойдёт. Кровь закипит.

***

— Машка! Машка, едрить тебя через коромысло! – стучала Домна в окно террасы и ругалась.

Зазвенели стёкла, заскрипела рама, из распахнувшегося окна вывалилась мохнатая рука, за ней показалось щетинистое бородатое лицо. Игнат был явно с похмелья и сильно раздосадован ранним пробуждением.

— Чё орёшь, собака злая? – сонным голосом пролепетал Игнатий Иванович.

— Здарова Игнатий, а где Машка твоя? Уж час тут ору, всю Сисяевку побудила. Слышь, как собаки заливаются?

— На гароде она, в теплице возится, вот и не слышит! Елозит там жопой кверху.

— А ты чёшь, Игнатий Иванович, рядом не елозишь?

— А ты не видишь, болею я! Дура!

Скрепя челюстью, скрылся из вида Игнатий Иванович, так же со скрипом закрылась створка окна. Домна обошла улицу и вошла в Машкины владения со стороны поля. Так и оказалось, Марья Васильевна, сидя на табуретке, колдовала над помидорами, что-то подливая и подкладывая.

  Домна объяснила Марии Васильевне, что ей срочно нужно в город, и чтобы та сказала Кузьмичу, что на ферме её сегодня не будет. Заняла две тысячи до зарплаты и через огород рванула в сторону остановки. Продралась через посадку березняка, потом прошла небольшое заросшее поле, полкилометра по шоссе и вот заветная остановка. Как всегда без лавочки и с сорванным расписанием. Ну ничего. Направление Домна знала, а значит и автобуса дождётся. Направо Бунинск, налево центр соседнего района. Всё ясно и без затей. Но неожиданно остановился автобус до областного центра и смелая деревенская доярка, не раздумывая, вскочила в него.

***

Автобус мерно катил по шоссе. Домна наклонилась к сумке, которая стояла у неё в ногах, и начала в ней копошиться, судорожно что-то ища. Вырез её платья сильно опустился, и было видно, как мерно раскачивается её огромный бюст, облачённый в кружевной лиф. На тонком белом шнурке, словно маятник покачивался и поблёскивал серебряный крестик.

Сидевший напротив мужчина, который до этого смотрел в окно, начал коситься в её сторону. Он уже не мог просто сидеть и начал понемногу ёрзать.

За окном мелькали поля, паслись коровы и овцы. Мужчине было стыдно напрямую смотреть за шиворот женщине. Он то смотрел на Домну, то в окно, то на окружающих. Не заметил ли кто-нибудь, куда он смотрит.

Как выстрел выскочил сосок из лифчика. Мужчину ударило в пот. Он снял кепку и сжал её в руках. Грудь большим розовым глазом смотрела прямо на него. В горле начало пересыхать. Наконец Домна выпрямилась. Мужчина выдохнул и стал смотреть в окно. А деревенская доярка развернула платок и начала громко сморкаться.

Мужчина бросил на Домну очередной взгляд. Ему стало интересно, не выделяется ли сосок через тонкий ситец платья. Пристальный взгляд заставил её задуматься. Она решила, что случайно сморкнула на себя и стала осматривать платье, оттягивая его на животе и груди. Холодок промелькнул по её обнажённому сосцу. Домне стало неудобно. Она хотела рукой поправить выпавшую заразу, но осеклась. Ладно, подумала она, доеду до города, зайду в какие-нибудь кусты или за ларёк и всё поправлю. И стала дальше считать столбы, деревья и мелькающие то вдалеке, то вблизи деревни с поблёскивающими стёклами окон и теплиц.

***

Слегка покачиваясь от долгой дороги, Домна вступила на асфальт широкой привокзальной площади. Вокруг суетилось множество людей с сумками, рюкзаками и чемоданами. Взгляды их мелькали от билетов к расписаниям автобусов и к номерам платформ. Они бегали, ходили и бесцельно бродили во все стороны. Кто-то искал автобус, кто-то кассы, а кто-то уже ждал отправления. 

Ленин стоял на своём высоком пьедестале и смотрел в открытые окна институтского общежития. Домна медленно побрела в его сторону. Там вроде бы никто не бегал, и можно было постоять и перевести дух. Жара и вонь от газующих автобусов не давали мыслям собраться, а возле Ленина росли петуньи. Можно было на них посмотреть и подумать, куда идти дальше.

Вокзал, здание института и общежитие, небольшой стихийный рынок, а вдалеке из-за деревьев торчали стройные высотки. Туда-то вдоль широкой трассы и побрела простая деревенская баба Домна Константиновна.

Из-под ног убегал Ленинский проспект. Она медленно топала, озираясь на разнообразные дома, выстроившиеся вдоль улицы. Серые хрущёвки; старые купеческие дома с каменным первым этажом и деревянным вторым; высокие сталинки с лепными звёздами и лавровыми венками; дворянские дома пушкинской поры, с фронтонами и колоннами; стеклянные бизнес-центры и дома-свечки.

В первые этажи были встроены магазины с огромными витринами в пол, в которых отражались прохожие, машины, другая сторона улицы и небо. Пёстрые вывески и наружная реклама делили стены домов с памятными табличками героев и выдающихся личностей города. Домна не пропускала ни одной, внимательно рассматривала и читала весь текст.

Со столбов свисали городские, региональные и государственные флаги, над дорогой небо резали гирлянды. Огромные липы и тополя раскинули свои извилистые ветви над широкими тротуарами, прикрывая прохожих от палящего солнца. Мороженщицы в синих и белых передниках неприветливо улыбались людям и предлагали свою продукцию.

Вправо и влево с проспекта уходили аллеи, усаженные каштанами, клёнами, кустами сирени и черёмухи. К подножьям памятников и бюстов жались клумбы с бархотками и петуньями. Вокруг фонтанов повизгивали дети.

Ей казалось, что вот оно, путешествие. Как Магеллан, Кук, Пржевальский и Сенкевич, она – Домна, доярка из деревни Сисяевка Бунинского района открывает для себя новый мир! Новые города и новых людей. Не таких, как Зойка с переулка. Тут все такие яркие, весёлые и интересные! Не то, что Зойка, взяла и выпустила со двора своих гусей! Гадюка!

Домна шла по улице и восхищённо разглядывала большие витрины. Вот за стеклом разложена косметика, за следующим бытовая техника. Вдруг она увидела за стеклом столики и стулья. Это было кафе-ресторан «М». У дверей и вокруг здания толпились молодые люди, и она вспомнила, как с мужем, когда они были молодыми, ездили в город в кафе-мороженое «Пингвин». Они садились за столик у окна и заказывали пломбир. Молодая официантка в белом переднике приносила две стальных пиалы с тремя шариками пломбира.

А в кафе «М», она не так давно была с дочкой в Бунинске, когда приезжала с ней на вступительные экзамены в техникум. Они брали кофе с молоком и какие-то пирожки с котлетой и плавленым сыром.

Шум большого города обволакивает непривыкшего к нему пришельца. Он звоном и гулом касается ушей и вибрацией проходит по всему телу. Птицы, машины, люди создают хаос, к которому невозможно привыкнуть, если ты в нём не родился. Домна шагнула за стеклянную дверь и, как только дверь закрылась, шум исчез. Слышно было, как играет музыка, шумят повара в кухне, перешёптывается и смеётся молодёжь за столиками.

На улице было жарко, и доярка подумала, что в этот раз возьмёт лимонад. Но переступив порог заведения, она ощутила прохладу, и тут же передумала в пользу кофе.

Она ощущала странный запах непонятной еды. Обстановка в зале была лаконичной, хотя Домна не знала этого слова и решила, что всё как-то пустовато, угловато, и безжизненно. В разных углах на стульях разной высоты сидела молодёжь. Столики их были пусты или почти пусты. Они сидели и смотрели в яркие окна телефонов.

 У кассы Домна попросила кофе.

— Латте, капучино, эспрессо?

— Чё? – нахмурившись и вытянув шею, спросила Домна.

— С молоком, без? – спросила девушка в мешковатой одежде и кепке.

— С молоком, конечно!

— С вас девяносто рублей.

— Сколько? Да за сто двадцать можно целую банку купить!!! Давайте!

Схватила бумажный стаканчик, сахар, салфетку и пошла за столик у стены. Там она достала из сумки бутерброды и, озираясь вокруг, приступила к обеду.

***

Домна Константиновна кружила по просторному, светлому торговому центру. Тут и там стояли скамейки с вазонами, потолок украшал стеклянный купол, вокруг сияли витрины. Суетились люди. Молодые и в возрасте, студенты и школьники. По одному, парами и группками.

— Они что, все не работают? — с негодованием заметила Домна, хотя и сама в это время не должна была бы болтаться, где не попадя.

Витрины слепили глаза, кричащие наклейки сообщали о распродажах и скидках. Внутри суетились продавцы.

Тело поразило молнией. Она ударила в пятку, прошла по ноге, вдоль позвоночника и стукнула по мозгу. Сдавило череп, дёргалась рука, по спине тёк холодный пот, а ноги отказывались идти. Домна не отрывала глаз от витрины. Она замерла на полушаге и не моргала.

За идеально чистым стеклом с яркой надписью «сале», стоя на коленях, изящная продавщица в фирменном платье тщетно пытаясь установить золочёный манекен. Вокруг неё кружились её коллеги, пытаясь хоть чем-то ей помочь и желательно ни чем не помогать.

Манекен был облачён в дымчато-голубой кружевной пояс, на который были прицеплены тончайшие телесного цвета чулки. Домна смотрела и представляла, как кончиками своих натруженных пальцев, с трепетом и осторожностью  касается этого нежного цветка. И нельзя дышать на него, нельзя проявлять несдержанности или грубости, иначе отпадёт лепесток, и цветок уже не будет идеальным. То, что одето на манекене – это не предметы гардероба, а истинные шедевры. Домна представила, как она гладит их, прижимает к груди, танцует, словно козочка, смеясь как горный ручеёк.

Одна из консультантов отдела заметила женщину за стеклом и, не дожидаясь пока она войдёт, вышла. Цокот каблуков вывел Домну из ступора, и она пошевелилась. Тыльной стороной ладони, утерев слезу, Домна повернулась к продавщице.

— Вам чем-то помочь?

Домна резко повернулась и пошлёпала прочь от магазина. Не разбирая дороги, топала по кафельному полу, иногда толкая людей и что-то бормоча. Не заметив, она сделала круг и опять вышла к тому же отделу и к той же изумлённой продавщице.

— Вам чем-то помочь? – невозмутимо улыбаясь, как ни в чём не бывало, переспросила продавщица – может подсказать с размером?

Донька одёрнула платье, резкими движениями поправила чёлку и, громко выдохнув, пальцем указала на манекен. 

Консультант поняла, на что указывает клиентка, ещё раз окинула взглядом Домну и сообщила, что это пояс с подвязками и стоит столько-то тысяч, но по распродаже, естественно, дешевле.

— Сколько? Ах… Ёп… — но Домна не дала волю эмоциям и, вытаращив глаза, понеслась прочь.

На этот раз она не стала кружить на этаже, а рванула к эскалаторам. Она судорожно бегала по этажам, в уме переводя услышанную сумму в картошку, свеклу, сахар, мясо и водку. Она вспоминала свою зарплату и зарплату мужа. Вспоминала оклад председателя и участкового. Ни одна сумма не дала ей того покоя, которого она искала.

Немного успокоившись, она уже медленней пошла ещё раз посмотреть на пояс с чулками. Сил в ногах не было. Она буквально волочила их. Но всё же дошла. Манекен уже стоял.

Увидев Домну, консультант, чтобы не спугнуть, медленно пошла к ней.

— Вы можете померить. Не обязательно покупать, – вкрадчиво и тихо сказала продавщица.

Доярка в нерешительности пошла внутрь зала. Консультант Ирина присела рядом с выдвижным ящиком и, немного в нём поискав, подобрала необходимого размера пояс.

— Пойдёмте в примерочную. Там на пуф вы можете поставить свою сумку и примерить. Если возникнут проблемы, зовите, я Ирина.

Домна зашла в отдел примерочной и, стоя напротив зеркала, начала прикладывать к тебе пояс.

— Вы разденьтесь и примерьте.

— Полностью? – удивлённо спросила Домна.

— Ну да! – не менее удивлённо, но достаточно утвердительно ответила Ирина и задёрнула занавеску.

Смущённо, медленно и неуверенно начала раздеваться. Места не хватало. Она била локтями в стенки и упиралась лбом в зеркало, боясь выскочить полуголой из примерочной. Платье прилипло к потному телу и не хотело отрываться. Когда оно всё-таки сползло, Домна выпрямилась и тяжело вздохнула. «Ещё несколько рывков и всё будет кончено! Полностью, так полностью», —  она сняла с себя всё бельё. «Как в бане, ёп твою мать», — ухмыльнулась доярка и нерешительно коснулась висящего на крючке пояса. Он качнулся.

Домна пристально смотрела на него теперь вблизи. Она рассматривала каждый шовчик, каждый стежок, каждый узелок и петельку. Всё в нём казалось ей идеальным. Она представляла себе Италию, где под оливковыми деревьями жгучие черноволосые итальянки сидят за швейными машинками и, попивая вино, шьют такое изящное бельё.

Она одела пояс и посмотрелась в зеркало. На этот раз мысли унесли её в родную деревню: она загадочно уходит в комнату, зашторивает занавески, потом резко раскидывает их и выходит. Вся такая прекрасная, на десять килограммов худее, с пышными роскошными волосами, которые она периодически встряхивает, полностью обнажена, и только пояс и чулки прикрывают её наготу. Васька подбегает к ней, как матадор, подхватывает, кидает на кровать и овладевает ею!!! «Так если я на десять килограммов худее, значит и пояс мне меньше нужен?» — увели простую деревенскую бабу фантазии.

-Ну как вам? — выкинул Домну из фиолетовых грёз звонкий девичий голос.

-Господи, зачем же вы бельё-то сняли? — вынырнула из примерочной Ирина.

Красные пятна начали покрывать лицо доярки. Ужас охватил её, и она зарыдала. Домна поняла, что разделась чересчур. Она бы убежала, но не могла и единственное, что ей оставалось в её обессиленной ситуации — зарыдать! Уши её горели, она прикрыла руками интимные зоны и, подрагивая, рыдала. Ругала себя за глупость и рыдала. Лишь изредка отрывая руки, чтобы утереть слёзы.

Конечно, Ирина не ожидала такой ситуации. Она понимала, что тётка явно из деревни, но ведь двадцать первый век на дворе, зачем трусы то снимать?!

Она сходила за стаканом воды и, стоя у занавески, тщетно уговаривала Домну Константиновну взять стакан и попить. Потом собралась с духом и вошла.

Деревенская доярка стояла, прижавшись к зеркалу и прикрыв лицо руками.

Тело её было бледным как облако. Руки её, шея с лицом и ноги ниже колен были тёмно-шоколадного цвета. Тело её было крупное, но не рыхлое, а плотно сбитое и ровное. Никакой болтающейся кожи и целлюлита, хотя возраст её был не малый. Огромные её груди с бледно-розовыми сосками подрагивали от резких всхлипов и вздохов. Ирина даже захотела потрогать её. Мысль запульсировала у неё в голове, она протянула свою худую руку, но коснулась лишь плеча. Выдохнув, она тихим сочувственным голосом стала уговаривать Домну Константиновну успокоиться.

Медленно поглаживала консультантка плечо большой плачущей женщины. Уже другие консультанты начали нервно спрашивать – «ну как там?»

Со временем Домна успокоилась, дрожащими руками сняла пояс и начала одеваться.

Когда она выходила из магазина, вся раскрасневшаяся, с большими испуганными опухшими глазами, прижимая к себе сумку, она твёрдо решила, что ни в этот город, ни в этот магазин она больше ни ногой.

Выйдя на улицу, Домна с облегчением вздохнула. На дорогах были небольшие лужи. Воздух был влажным и прохладным. Во всяком случае, не таким знойным, как был утром. Пахло сыростью и пылью.

Простая и грустная деревенская баба побрела к вокзалу. Она чувствовала себя разбитой. Растоптанной! Ей хотелось как можно быстрей попасть домой, лечь в постель и лежать. Сон – лучшее лекарство!

«Ёлки палки, я же щи не сварила!!! Ой, дура!!! Ваське же есть совсем нечего!!!» Волной нахлынули на неё проблемы и заботы. Корова, собака, куры, Васька, огород…

«Боже мой, неужели я хоть один день не могу прожить для себя?!»- бормотала и махала руками Донька.

Проходя мимо большого дома, явно послевоенного, с большими окнами-витринами Домна вдруг резко остановилась и посмотрела сквозь стекло. Там, сверкая позолоченной головой, стоял точно такой же манекен, как и в торговом центре, точно в таких же чулках и с таким же поясом. Подняв голову, она увидела точно такую же вывеску. Прочесть иностранное слово она не могла, но по буквам, цвету, форме она поняла, что это именно тот магазин.

Гордая и решительная доярка вошла внутрь, указала на пояс и сообщила размер. Улыбающаяся консультантка в фирменном платье посуетилась и нашла всё, что нужно.

— Мерить будете?

— Намерилась уже!!!

В автобусе Домна сидела счастливая как никогда. Обнимала фирменный бумажный пакет с обновками и улыбалась. 

***

Ветер с речки обдувал усталое лицо. Было уже поздно и заметно похолодало. Домна ёжилась, обнимая себя за плечи. Из рощи доносились соловьиные трели, на пруду за деревней пели лягушки. В окнах деревенских домов мерцал свет от телевизоров.

Домна вошла к себе в калитку. В передней части дома было темно, а вот в задней горел свет. Васька сидел у большого круглого стола, пил чай с лимоном и читал «Монте Кристо».

« — Вот видите, — сказал он ему, — до чего женщины  неблагодарны:  ваша предупредительность нисколько не тронула баронессу; неблагодарны — не то слово, следовало бы сказать — безумны. Но что поделаешь! Все, что  опасно, привлекает; поверьте, любезный барон, проще всего — предоставить  им поступать, как им вздумается; если они разобьют себе голову, им по крайней мере придется пенять только на себя».

По центру стола стояла сковорода с жареной картошкой. Кинув сумку и крафтовый пакет к стене, Домна села напротив мужа и начала есть, царапая дно сковороды вилкой. Картошка была холодная, но сил разогревать у неё не было. Она жадно глотала куски, почти не пережёвывая. Муж лишь изредка отрывался от книги и исподлобья посматривал на жену.

Голова её лежала на руке, а изо рта текла слюна. Кот мурлыкал и тёрся об её уставшие со вспученными венами ноги.

Василий Августинович снял очки и положил их вместе с книгой на стол. Долго и ласково смотрел он на свою жену. Тёплый желтый свет люстры ласкал стены небольшой задней комнаты, из открытого окна доносилось стрекотание сверчков.

«Однако к пяти часам, когда граф поджидал экипаж, в его поведении стали заметны легкие признаки нетерпения; он ходил взад и вперед по комнате, окна которой выходили на улицу, временами прислушиваясь».

***

На следующий день пакет с поясом и чулками, который стоил Домне огромной по деревенской жизни суммы и слёз, был убран в целлофановый пакет, чтобы не запылился, и в самый дальний угол антресоли, чтобы не затерялся. Иногда он случайно попадался ей в руки, тогда Домна спрашивала себя — «А это что?» — «А, это они!» — тяжело вздыхала и убирала пакет обратно, в тёмный, дальний угол, чтобы не потерять и не забыть. 

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *