Александр Строганов, роман «Стравинский»

Рассказ участвует в литературном конкурсе премии «Независимое Искусство — 2020»

Следует признать, мы боле не в силах удерживать нити несуществующих событий.
Стравинский И. И.

Вступление

Трогательные, беззащитные, доверчивые люди, лесорубы, лимитчики, буфетчицы, лавочники, кашевары, охотники, кавалеры, красавчики, уродцы, герои, лодочники, недоумки, певуны, мясники, лилипуты, соседи, воры, иностранцы, пачкуны, работяги, истерики, носильщики, маньяки, историки, увальни, императоры, кликуши, носачи, лицедеи, слепни, бродяги, трутни, краснобаи, шоферы, коновалы, краснодеревщики, пианисты, орнитологи, доктора, энтомологи, писаки, сутяги, ходоки, полярники, саперы, скалолазы, аферисты, Цицель, Стравинский и летчики. Все представлены в большой невидимой книге без начала и конца. Имя той книге «Великая мировая голубятня». Кто то ее напишет? Кто кто? Да никто.

Самих голубей, следует заметить, с каждым годом становится всё меньше.

Прав был граф Лев Николаевич Толстой, когда произвел девственную простоту в ранг величайших истин. Часто в какой нибудь случайной незатейливой мыслишке, промелькнувшей в минуту опьянения или усталости, содержится столько значения, что вот он и будущий роман – автору отрада, читателю сюрприз.

Я бы еще добавил случайные предметы и чрезвычайные происшествия.

Так что путеводная звезда для удачливого сочинителя – не гремучий сюжет, не многострадальная идея, не багровое племя размышлений, но какое нибудь семечко или косточка вишневая, или лестница без ступеньки, или гвоздь ржавый. Или упоминание того гвоздя. Или воспоминание о том гвозде, что оставил шрам на руке еще в детстве кисельном, или даже шрама не оставил, но встретился, случился, и не просто так, и с этим уже ничего не поделать. Словом, всякая чепуха и нелепица. Или венок нелепиц по аналогии с сонетами. Сморозил, брякнул, брякнулся, руку распорол, глядишь – поэма созрела. Или симфония. Или мозаика. Или «Великая мировая голубятня».

А лучше «Стравинский».

«Великую мировую голубятню» не потянуть. Никому из смертных не потянуть. Ибо по большому счету мы ничего о себе не знаем. И не узнаем никогда.

Да, чепуха – знак свыше. Всякому ваянию и зодчеству великое подспорье. И вообще великое подспорье.
По замыслу автора роман должен содержать шестнадцать килограмм отборной пустоты, что сделает его самой правдивой книгой о жизни во всех проявлениях.

Знаки свыше – большая редкость. Может быть, конечно, и не редкость, но не всяк умеет их распознать. Большинство ведь как думает? Происшествие и происшествие. Ну, или ужасное происшествие, чудовищное происшествие. Так думают. Не более того. Вот и блуждаем в потемках тысячелетиями.

Что такое чрезвычайное происшествие? Например, вас сбивает машина, или, еще лучше – удар током, вольтова дуга. Конечно, кошмар. Возможно с так называемым смертельным исходом. Иногда обходится, удается отделаться, как говорят, легким испугом. Так или иначе, вся последующая жизнь и потерпевшего и его ближайшего окружения – приложение к тому кошмару. А если это был знак? Побудительный сигнал и главный ответ на все вопросы? Или просто главный ответ безо всех этих наших нудных и однообразных вопросов длиною в жизнь?

Или первый аккорд будущей симфонии?

Поскольку дар небесный в виде чрезвычайных происшествий, как уже было замечено, большая редкость, ориентироваться писателю, художнику, композитору, как указал граф Лев Николаевич Толстой, все же стоит на обыденные нехитрые мысли, которые, в отличие от, скажем, шаровых молний, вьются подле нас точно осы вкруг омшаника.

Осы. Не случайно Аристофан воспел этих удивительных насекомых. Воспел ос и лягушек. Аристофановым лягушкам хочу посвятить отдельную главу. Уверяю вас, они того заслуживают.

Как выглядят незатейливые мысли? Вот вам пример – чепуха, которая посетила меня аккурат перед тем, как я принялся за поэму. Условно – поэму, а так, кто его знает, что получится. Может быть, роман. А, может статься, вообще что нибудь этакое… эпистола, письмо, например. Вам, дорогие, читатели. Письма люблю, потому и вспомнил про эпистолу. И слово хорошее – емкое, не затертое. Эпистола. Очень красиво!

Итак. Дорогие читатели! Пишет вам…
Нет.

Конечно, никакая это будет не эпистола. Может быть, вообще ничего не будет. Хотя что нибудь все равно будет, раз уж гвоздь да дуга вспомнились.

Письма в прежние времена хранили бережно, бечевочкой перевязывали, а то еще и в платочек, бывало, укутают. Чаще в белый или кремовый. А вот клетчатыми платочками в таких случаях, как правило, не пользовались. Клетчатыми платочками носы обслуживали. И носили в карманах брюк. А белые, кремовые, реже синие и красные – для нагрудного кармана пиджака или вот стопку писем запеленать. Пеленали письма. Письма, фотографии, реликвии семейные. От сырости берегли и поросячьего глаза.

Свинок всегда любил. Трогательные доверчивые животные. Сдается мне, пятачки их – не просто так. Однажды услышал, уж не помню от кого, такое детское, смешное на первый взгляд…
Розетки – вовсе не розетки, а поросячьи пятачки.
Получается, там, за стеной свинки? Как? Каким образом? Что же, их замуровали?

Да только ли свинки? А стоны водопроводных труб, эти утробные гулкие стоны? Быть может там, за стеной, и слоны и мулы, и марабу, и утконосы разные, и саванна, и тропики, и драконы, и снежные люди, и новые люди, и древние. Гиперборея с гипербореями, и Атлантида с атлантами, все такое, чего мы не видели никогда, но без чего жить не можем. Вынь, да положь нам все такое.

И вынут и положат, придет час.

Мы думаем о них, они тоскуют по нам. Свинки проще прочих и вообще родня, вот и высунули свои пятачки, нарушив условности.

Нет, не может быть. Конечно, это не настоящие свинки. Чушь, одним словом. Образ, хохма. Но не смешно. Даже как то не по себе.

Казалось бы, безделица, услышал и забыл. Однако пристала, пристыла, не хочет отпускать. Теперь каждый раз, когда розетку вижу, волнуюсь. Чушь, конечно, но…
Знаете, как бы то ни было, розетки – не просто так. Пятачки – не просто так и розетки – не просто так.
Да. С такими мыслями далеко уйти можно. И спасатели не помогут.
С образами и хохмами надобно быть очень осторожным. Все так сплетено, переплетено. Замысел непостижимый. И так называемые случайности – никакие не случайности. Не бывает случайностей. Научным языком, а я не брезгую научной литературой, так называемые случайности – не что иное, как экзистенциальный прием, способ утешения.

Зиккурат. Уловка свыше.

Научные труды, поверьте, могут быть не менее увлекательным чтением, чем, скажем, авантюрные романы. Главное – читать, не останавливаясь. Зажмуриться и лечь на спину. На спине и не умеющий плавать человек навряд ли утонет. Возьмите хотя бы Канта. Для облегчения восприятия, перед тем как погрузиться в его труды, можно немного выпить. Если на дворе январь – неплохо выпить глинтвейна. Но и водка бывает хороша, когда за окном мороз.

Свинкам хочу посвятить отдельную главу. Может быть, там, где понадобится развить тему близнецов. Мы же с ними, в сущности, близнецы. Если без ханжества.

Но, вернемся к чепухе.
Итак, мысль, посетившая меня аккурат перед тем, как я принялся за роман. То есть совсем недавно. Озарение, так сказать. Когда бы ни очевидная ее глупость, можно было бы и озарением назвать. А разве озарения не могут быть глупыми? Очень даже. Ну, да ладно. Итак, мысль.
Если бы я родился лет на сто раньше, да стал бы композитором, наверное, жизнь моя сложилась бы иначе.
Каково?

Или.
Наверняка жизнь моя сложилась бы иначе, когда бы я родился, например, композитором Стравинским. Лет на сто раньше. Или агностиком. Сегодня. Или птицей. Всегда. Они ведь, птицы, в этом их параллельном мире, кто их знает, что они там?
Уже, как видите, череда мыслей. Вышеупомянутый венок.

Иногда мысли обрываются. Точно электричество отключили. Иногда это к лучшему. Как правило, к лучшему. Порой самому остановиться чрезвычайно трудно. Просто невозможно остановиться бывает порой.

Как занимается поэма или симфония? Или роман? Или роман симфония? Покажу на примере грядущего «Стравинского».

Я на даче. Спешно, зачем, уже не помню, взбираюсь на второй этаж. На ходу клюю вишни, они у меня в лоточке на тесемочках на шее. В голове жужжит помимо воли, важно, что помимо воли…
Если бы я родился лет на сто раньше, да стал бы композитором, наверное, жизнь моя сложилась бы иначе.
Это еще не о Стравинском. Это вообще ни о чем. Проходная никчемная мысль. А нужно было сразу сосредоточиться. Это я теперь понимаю, а тогда…
Ладно, не будем задерживаться. В это мгновение нога соскальзывает со ступеньки. Косточка немедленно залетает в дыхательное горло. Подавился косточкой. Как Иона.
Была такая история. Еще до кита. Или после. Не помню. Никто не помнит.
Нет, Иона, кажется, семечком отравился. Иона на самом деле здесь ни при чем. Иов ни при чем. Никто ни при чем. Эти аналогии с Писанием, сами знаете.
А как?
Я подавился – этого достаточно. Речь обо мне, в конце концов. Во всяком случае, в данном эпизоде. Тоже, знаете…
Словом, подавился. Кубарем качусь с лестницы. Падаю навзничь.
Куда, как вы думаете? Верно, на тот самый ржавый гвоздь из детства, о котором я и думать забыл. Гвоздь же, как выяснилось, помнил меня все эти годы.

Изображать из себя героя не стану – первоначально испугался очень. Очень. Неприятные детали испуга описывать не хочу. Современный читатель живо представит себе всё то, перед чем робеет и чего стыдится читатель, застрявший во мхах традиции.
Но, рано или поздно, испуг проходит. Лежу себе, цел и невредим.
Лежу. Даже некоторую истому отмечаю, легкое кружение, не поверите, негу отмечаю.
Лежу. Глупые мысли постепенно возвращаются на круги своя.

Наверняка жизнь моя сложилась бы иначе, когда бы я родился, например, композитором Стравинским. Лет на сто раньше. Или агностиком. Сегодня. Или птицей. Всегда.

Вот вам и Стравинский.
Стравинского вспомнил, походя, даже не задумался, откуда он явился, зачем? Продолжаю лежать. Истома. И тут взгляд задерживается на мертвой лампочке под потолком. Неспешный рой праздных рассуждений, брызнув, уносится вспять. Откуда ни возьмись слепящей каплей идея – надо бы лампочку поменять.
И что за срочность? Перегорела и перегорела. Уже неделю как. Перегорела, стало быть, пора настала, судьба такая.
Должен признаться, в быту я крайне ленив. Опять же прекрасная погода. Осы вьются подле омшаника. Лягушки трещат в лопухах. Тут то бы и расстаться с этой треклятой лампочкой, повернуться на бок. Так нет же. Ноги несут. Сами понесли. И вот уже я, чертыхаясь, как положено, взбираюсь в этот раз на стремянку. А в голове как заигранная пластинка всё та же песенка…
Если бы я родился лет на сто раньше, да стал бы композитором, наверное, жизнь моя сложилась бы иначе.

Вот о чем я думаю частенько, когда мне на глаза попадается портрет Стравинского – как здорово, что нём самом бекар и диссонанс. Иначе можно было бы усомниться в его подлинности.

Берусь за патрон. Даже не могу с уверенностью утверждать, успел ли прикоснуться. Не исключено, что только представил себе, как это я прикоснусь, и тотчас – бах! Искры. Следом тьма. Трах – бах! Вольтова дуга. Тотчас тьма. И тишина. Немыслимая тишина.

Всё. Поэма готова! Посмертная. Шучу. Пошутил.

А теперь уже серьезно – поэма готова. Явлена мне в мельчайших подробностях, в цвете, со всеми тонами и полутонами, запахами, временами года, героями и случайными людьми, моментальная фотография с высоты птичьего полета. Непостижимо, но факт. Нет, мы себе не принадлежим. Все прописано, предписано, расписано и распределено. Кому, как говорится, Стравинский, кому – дырка в черепе.

Что значит непостижимо? Неожиданно – другое дело.

А так, логически, всё очень даже выстраивается. Два чрезвычайных происшествия одно за другим. Что это как не знак свыше? Череда знаков. Венок, по аналогии с сонетами. Да еще на фоне никчемных мыслей. Как тут поэме было не случиться?
Или роману?
Поэма, роман, симфония… Если хватит терпения прочесть – решите сами. Я сейчас слишком взволнован, чтобы думать о таких мелочах.
После вольтовой то дуги.

А когда бы еще и под машину попал – это уж совсем Везувий был бы! Но мне и шаровой молнии достаточно.

Машины, стиральные машины, швейные машины, шагающие стулья, летающие этажерки, летающие тарелки, эскалаторы, двигатели внутреннего сгорания, лебедки, насосы, роботы, говорящие роботы, механическое пианино, счетчики, счетчики Гейгера, сам Гейгер, велосипеды, мопеды, карусели, часы, карманные часы, напольные часы, турбины, вращающиеся бобины, механические цикады, часы с кукушкой, часы с инкрустацией, табакерки с чертями, спирали, канатно висельные дороги, помпы, насосы, гидроэлектростанции, дизельэлектроходы и прочие необъяснимые механизмы – не моё. Не люблю. Никогда не любил. Я чистым электричеством восхищаюсь.

Электричество – диво дивное, что бы там не говорили. Обожаю вопросы, связанные с электричеством. Люблю задавать их умникам, всезнайкам. Именно умникам и всезнайкам. Что с простым человеком говорить? Простой человек всё чувствует. Безошибочно. Простого человека не проведешь, он и шишек набил и в карманах у него зола. Улыбнется, промолчит. Себя экономит. Умники – другое дело. В них верховенство волнуется, дрожит. И кузнечики в глазах.

Люблю, например, спросить всезнайку, – И что это такое, электричество?
Управляемый поток электронов, – отвечает. А про себя думает, – До чего же дурацкий вопрос, знать, собеседник то дурень стоеросовый.
Продолжаю заманивать в капкан, – А электроны?
– А что, электроны?
– Вот именно, что? Кто это и что это – электроны? Как их осознать и принять всей душой? Бегут, говорите? Каким образом? Куда, зачем? Должны же они иметь какую то цель? – Передышки не даю. – Облегчить страдания человечества? Сомневаюсь. Очень сомневаюсь. Есть ли у них имена? И, наконец, почему, собственно, лампочка то загорается?

И вот в этот момент, как раз на этом вопросе вдруг, откуда не возьмись – бах!
Искра, вольтова дуга, тьма! Всё!
Ответа уже не слышу. Да и нет ответа. Как можно отвечать, когда собеседник твой искрит и обугливается прямо на глазах?

Выдумка, конечно, но, согласитесь, явление вольтовой дуги в данном случае было весьма уместным и эффектным. И весьма поучительным кое для кого. Знаете, удар молнии невольно заставляет охлынуть, задуматься, пересмотреть.
Знаете что такое вольтова дуга? Не приведи Господи узнать! Взрыв почище Хиросимы. Дыхание перехватывает, аорта на пределе, сердце вот вот вырвется на волю, предсмертный восторг!
В моем случае – вдохновение.

Бах! Всё! Симфония готова.
Видите, как получается?

Другие сочинители на симфонию годы, десятилетия тратят. А как страдают при этом? Что ты! Просто почитайте доступные биографии. Воистину труженики. Страстотерпцы. Без иронии. Мозолистые души. А почему? Их током не било. И вся недолга.
Вызывает сомнения? А вы вот на что обратите свое драгоценное внимание. Одним из наиболее действенных и успешных методов лечения в психиатрии является электросудорожная терапия. С чего бы это?
А также Теслу вспомните и его Тунгусский метеорит.
А Ленин? Думаете, вождь затевал свою электрификацию, чтобы в медвежьих углах лампочки Ильича зажигали? Да он гениальные мысли таким образом культивировал.
Видите, как получается?

Кто такие электроны, и что такое ток, я уже не говорю о вдохновении – поверьте, никто не знает. И не узнает никогда. Потому что все эти знания изначально принимаются как данность. И теория вероятности, и «дважды два». Почему четыре? А потому. Так принято. Беспризорник Эйнштейн придумал. Числопас. Ему бы синяк под глазом. Или уж нарукавники. Амбивалентность, мать ее. Хиросима – тоже его рук дело, если копнуть. Нагасаки как то реже упоминают. Беспризорник, числопас. Нацарапал спросонья невесть что, а нам теперь расхлебывать. Дважды два – четыре, видишь ли. А то, что он язык при этом показал, почему то не учитывается.

А вот вам – новая идея, так же откуда ни возьмись, и также помимо воли.
Наверняка жизнь моя сложилась бы иначе, когда бы я родился, например, егозой Эйнштейном.

Хочется немедленно записать.
Хочется – перехочется.
Записал бы и одним росчерком пера жизнь под откос пустил бы. Или взмыл бы небесным змеем. Нужно уметь вовремя остановиться.
Тут бы со Стравинским справиться. Какой еще Эйнштейн?

Удержался. Молодец.
Шучу.

Люблю лунной ночью посмеяться над собой. Днем тоже, бывает, грешу – смеюсь, как полоумный.

Всякое писание – рискованное предприятие, доложу я вам. Вот говорят – ведите дневники, ведите дневники, ведите дневники… Не ведите. По моему опыту, даты и дневники – галька в сапогах. Или гравий. Или в штиблетах, если вы отдыхаете где нибудь на море, в Абхазии, например.

Обожаю Абхазию. Воистину рай земной. Я ни даты рождения, ни даты смерти своей не помню. Потому шагаю налегке. Или кружу со своими турманами над своей голубятней.
Видите, как получается?

Так что, изволите видеть, поэма моя, роман мой, или эпистола, или репортаж со дна сознания с Абхазией, собаками, турманами, иллюзиями и прибаутками готов. А начиналось всё, если помните, очень просто – поперхнулся вишневой косточкой, слетел с лестницы, поцарапался гвоздем и так далее. Так что, по аналогии с известным анекдотом, простота лучше воровства. Граф Толстой, с которого я, собственно и начал свое повествование, это хорошо знал. И одевался соответствующим образом, напоминая и подчеркивая.

По первой и главной профессии я психиатр. Вероятно, вы уже догадались.
Вообще психиатр – не профессия. Картонная коробка. Картонный домик. В домике том тайн и откровений много больше, чем существует в природе. Людям без слуха в таком домике не выжить. Без слуха и страсти к письменам. Писать можно прямо на стенках. Разумеется, изнутри. Или в уме. Не имеет значения – окошек то нет.

Моя мысль может показаться вам парадоксальной, однако именно и только в сумасшедшем доме царит подлинная свобода.

Вообще доктора и пациенты живут здесь одной большой семьей. Со временем и во внешности их начинают просматриваться общие черты. Не до такой степени, что у Стравинских, но всё же.
Так, ради любопытства, как нибудь обратитесь к галерее знаменитых психиатров. Обратите внимание на уши, глаза…
Поскольку мы носим халаты, спутать нас с больными не представляется возможным. Разве если кто то захочет пошутить? Шутки в нашей среде приветствуются. Шутки, розыгрыши, духовные забавы и всякого рода писание.

Так что иногда пишу. Чаще всего для себя.

Лукавлю. Иногда лукавлю. Для себя. Но чаще пишу. Если не сплю – пишу.
Вот прямо сейчас пишу. Можно проследить за ходом моих мыслей. Если интересно, конечно.
Такая игра – вы следите за моей мыслью, я слежу за вами, за тем, как вы следите за моей мыслью, на самом деле, вместе читаем роман. Вы читаете – я шевелю губами.

Да, следует признать, сегодня важнейшей из всех наук для нас является психиатрия. Мысль не совсем моя. Точнее, мысль – моя, но по форме напоминает другую мысль другого человека. Наверняка догадались, о ком идет речь.
Сымитировав таким образом своеобразную вариацию на тему непреходящей злободневности, я попытался возвести содержание универсальной идеи в абсолют.

Надеюсь, содержание не вызывает у вас сомнений? Возьмите, к примеру, то и дело вспыхивающее на наших глазах безумие государств. Не только безусловно одушевленный человек, но также условно одушевленный социум, и, если вспомнить Помпею или Дамхан, экзистенциально одушевленная эйкумена, а также необитаемая часть мира и сам космос нуждается в том числе, и в первую очередь, в наблюдении психиатра.
По меньшей мере, в наблюдении.
Согласен, мысль попахивает атеизмом, потому, во всяком содержательном человеке обязана вызвать отторжение. Однако же возникла, и не на пустом месте. Стало быть, была допущена к озвучению. В качестве штриха. Или аккорда, если угодно.
Вероятнее всего – как некое предупреждение.
Ну, что же, пусть покуда остается в нотной тетради черновиком.

Коробка может иметь любые размеры. Хоть Вавилонской башни, хоть спичечного коробка. Главное – не отвлекаться.

Теперь прошу обратить внимание на эпиграф. Изволите видеть, инициалы Стравинского – И.И. а не И. Ф. Это – не опечатка. Речь в романе пойдет не о композиторе. Точнее, не только о композиторе. Хотя композитор выступит, безусловно. Было бы, согласитесь, чудачеством с таким то заглавием, в перспективе разверзающихся возможностей, памятуя, и так далее.
Чудачеств бояться не нужно. Бояться следует не чудачеств.
Так что композитор Стравинский И. Ф. выступит непременно. И не только в качестве композитора, а также, в качестве своеобразного шелкопряда, связующего звена, путеводной звезды и, не пугайтесь, марева.
Вы обязательно поймете, что имел в виду автор, выдохнете с облегчением и даже обрадуетесь. Чуть позже.

Не исключаю катарсис.
Случиться катарсис может где угодно и когда угодно. Но мне отчего то кажется, что ключевым фрагментом станет одна, прямо скажем, шокирующая каденция, где вступают колокольчики. Сами поймете, когда услышите.
Катарсис, например, можно испытать, когда сосед включает свою дрель.
Так что не обязательно «Болеро». Участие Равеля в нашем путешествии не предполагается. Может быть, и напрасно.

Фрагменты помечены цифрами. Заголовки тоже присутствуют, чтобы не воспарить над писанием безвозвратно, но цифры – главное. Так структурируют партитуры. Так что перед вами скорее не текст, а партитура. Попытка симфонии.

Уже прозвучало – черновики. Лично мне черновики нравятся больше чистовиков. Всегда можно что то исправить, изменить. Нет этого щемящего ощущения обреченности. Обреченности и в жизни, согласитесь, хватает. В последнее время – в особенности. Живем то, если вдуматься, очень недолго. Несколько тактов в масштабах симфонии.
Хотя симфония – это не то, что написал композитор, а то, что мы слышим.
На самом деле мои герои молчат. Нам только кажется, что мы улавливаем их голоса. Это не голоса – звуки. Точнее следы от звуков, тени звуков. Про себя живут мои герои. А наяву отсутствуют. И нечему тут удивляться. Разве не поем мы песен про себя? не вступаем в мысленные перепалки? не сочиняем невидимые сочинения? И поступки совершаем героические про себя. Преимущественно героические.

Если быть по настоящему справедливым, а это значит наряду с внешними событиями, принимать во внимание события внутренние, включая мечты и сновидения – история человечества совсем не то, чему нас учат, и сами мы – нечто совсем иное. Всякий звук – только оболочка звука, а всякая реальность, какой мы привыкли ее представлять – лишь оболочка реальности.
Сюжет, содержание, мораль не предполагаются. Предполагаются штрихи, акценты, синкопы, что там еще? блики, обертоны – то, что в итоге и формирует гармонию. Или дисгармонию. Как вам заблагорассудится.
Тишину, бездну можно трактовать как угодно. Свобода. Пустота. Ничто.
Может возникнуть закономерный вопрос – коль скоро ничто, зачем, в таком случае? Ответ – представления не имею. А зачем играют в шахматы, например или ходят в горы?

Нет нет. Все в порядке. Сейчас поясню, о чем речь. Если вы еще не догадались, именно вы, дорогие читатели – авторы романа.
Такая игра. Приглашение в новенькую голубятню.
Как то будете обустраиваться? Не интересно разве? Самим не интересно разве? Еще как интересно! Это вам не карточки перебирать, не нули на палочки нанизывать.

А меня как будто нет. Я уже давно сплю с котом в головах и собаками в ногах. Выпил чуток, да и завалился спать. Перед сном беседуйте со своими питомцами. Возьмите за правило.

Пронзительные слова эпиграфа – плод размышлений Ивана Ильича Стравинского, не композитора, но моего коллеги психиатра, еще одного значительного персонажа повествования.
О психиатрах мало пишут. Полагаю, побаиваются как самих ослепших от криков, да окриков докторов, так и парящей в глубине их науки их.
А напрасно.

Конечно, бывали терпкие времена, что скрывать? Но, окиньте взором всемирную историю. Такое, да и похуже случалось всегда и повсюду. И теперь случается. И будет так.
Да, тлели и тонули многие. Однако же всегда находились отдельные иные. И среди психиатров, знаете ли, тоже. А подчас и в первых рядах. Просто всё такое остается за скобками, как правило. А правила, сами знаете, не всегда справедливы. Потому то и любим мы исключения беззаветно. Любим и приветствуем. Всегда и повсюду.

Перед вами собрание исключений. Как говорится, по требованию времени. По любви и по требованию времени. По любви, не забывайте. Заглавного героя выберете себе сами. Кандидатуры, уверяю вас, все достойные. Возможно, выбор вашего сердца падет вовсе не на Стравинского. Хотя Стравинских будет даже не два, а три.
Три Стравинских, с ума сойти!
Так что психиатр Стравинский очень даже уместен. Шутка.

Я обещал вам трех Стравинских.
С Игорем Федоровичем и Иваном Ильичом я вас уже познакомил в общих чертах. Впрочем, Игоря Федоровича вы и без меня знали. Без меня или вместо меня. Шутка.
А будет еще С. Р. Сергей Романович Стравинский, агностик . Откровенно говоря, при выборе заглавного героя, я бы остановился именно на нем. Что называется вопреки. Знаете, иногда сладко выбирать вопреки. Есть в таком выборе привкус независимости, что ли. Скажу больше, когда бы ни Игорь Федорович да Иван Ильич, я бы писал исключительно о Сергее Романовиче, хотя бы потому, что он меньше других того заслуживает. Знаете, взбалмошных, непутевых детей, парадоксальным образом, любят больше.
И вообще, на мой взгляд, некоторые парадоксы уже давно пора перевести в разряд закономерностей.

А может быть, все трое – один человек. Некий Стравинский. Без инициалов. Ни живой, ни мертвый. Когда человек умирает, он уже не знает, жив он или мертв. Или когда очень испуган. Или когда влюблен. О себе не думает, лишь о предмете страсти своей думает. А сам – ни жив, ни мертв. Так и говорят, ни жив, ни мертв. Еще говорят, душа в пятки ушла. Представить себе трудно, как такое может быть. Но говорим же? И часто.
На подошве кожа нежная. Даже если босиком много ходить.
Как Толстой или японцы.

А может быть, все персонажи – ваш покорный слуга. Только не тот, что существует в природе, ходит на работу, какие то будние разговоры, праздничные разговоры, беседы беседует, кормит собак во дворе, на балконе курит, с голубями может заговорить.
Не тот – другой. Тот, что ничего о себе не знает, и даже не догадывается.
И не нужно лишнего о себе знать, потому что понять всё равно не возможно.

В моем повествовании всё неправда. И если вам на глаза попадется легко узнаваемая деталь или история – не верьте глазам своим. Так что перед вами не автобиография. Скорее уместно было бы назвать его антибиографией, но сей неологизм мне решительно не нравится, так что забудем его как страшный сон. Мало ли какая фантазия заблудится во сне?
Осуждать спящего за его сны – последнее дело. Тем более – делать выводы.
Вывод – всегда тупик. Тупик, битое стекло и кошачий запах – вот что такое вывод.

Теперь о сыщиках. Вам же хочется чего нибудь такого? Все мы, если вдуматься, сыщики. Одни женины похождения расследуют, другие – жизнь после жизни. Стравинский С. Р. расследует пустоту во всех проявлениях, Стравинский И. Ф. – тишину во всех проявлениях, Стравинский И. И. – бездну во всех проявлениях. А я, изволите видеть, все это за ними записываю на стенках коробки. Разумеется, изнутри.

Теперь прошу внимания. Начинаются чудеса.

Тут такая история. История, предыстория, заявка, завязка, примите, как вам заблагорассудится. Дело в том, что композитор Игорь Федорович и агностик Сергей Романович, притом, что не родственники, внешне однояйцовые близнецы. И не только внешне. Два, казалось бы, разных человека, но – одно и то же лицо, одна фамилия, одни и те же бесенята, да петушки, если присмотреться, да прислушаться. Как такое могло случиться? Не знаю, ума не приложу, однако – факт.
Проверял. Ставлю пластинку, что нибудь из сочинений Игоря Федоровича, пусть «Симфонию», «Петрушку» или «Жар птицу», не важно… хоть псалмы, хоть другую какую симфонию, или не симфонию вовсе, не важно… пластинку заведу, или, бывает, сам про себя напеваю, люблю, знаете, напевать про себя… не важно. Закрою глаза – и тотчас всплывают близорукие черты Сергея Романовича.
Или Игоря Федоровича. С наскока не разберешь, лицо то одно.
Такая вот история. Предыстория.

К слову, бесенята, да петушки тоже в известном смысле меж собой родня.

Теперь Иван Ильич. Тот, чей эпиграф.
Чудеса продолжаются.
У Ивана Ильича, однофамильца вышеупомянутых Игоря Федоровича и Сергея Романовича те же черты. Единственное отличие – Иван Ильич альбинос в голубых прожилках с рубиновыми бусинками глазами.
Такое впечатление, будто перед нами три идентичных снимка, но один засвечен.
Или три черно белых снимка, а один был бы цветным, но загублен при проявлении.
Невозможно белое лицо с голубыми прожилками и рубиновыми бусинками глазами у Ивана Ильича. Когда бы ни этот испорченный снимок, смело можно было бы объявить – вот три портрета исключительных близнецов. Игоря Федоровича из прошлого, Сергея Романовича из настоящего, да Ивана Ильича из будущего. Три стравинских портрета. Удивительное дело.
Так бы и окольцевал виньетками, честное слово.

Будущее отдано Ивану Ильичу, так как он известный выдумщик и мечтатель, хоть и психиатр. Бывает, такое нафантазирует, заплетет, что и семи умникам не разобраться. Заплетет, сам же и попадется. Заглянешь к нему в кабинет в самый наплыв и разгар – нет Ивана Ильича. – Где доктор? – А кто его знает? Из помещения не выходил. Окна закрыты. Очередь томится, гудит. Нет Ивана Ильича, нет доктора, был и не стало. Да где же он? В мечтах, в будущем, в силке. Выпутается – вернется. Или по свалке с другом путешествует. Вернется, и тут же за работу.

К свалке, именуемой Баллас, обратимся позже.
Баллас – особое место. Особенное!

Вернется Иван Ильич, и тут же за работу. Пахарь. Этого у него не отнимешь. Беседует, на вопросы отвечает. Отвечает, сам вопросы задает, а все в своих мыслях.
Титанический труд – исследование бездны.
Вынужден признать, в тумане будущее наше, коль скоро символом ему Иван Ильич.

Игорь Федорович умер, и давно.
Как говорится, давно уж на той стороне.
Или – давно уж на том берегу. Как будто речь о какой нибудь речушке. Такой метафорой смерть проще объяснить. И не так скорбно получается.
Умер Игорь Федорович. Давненько уже. Время летит, знаете ли. Умер. Тишину исследует. Во всяком случае, так принято считать.
Стало быть – за ним прошлое.
Титанический труд – исследование тишины, доложу я вам.

Прошлое, как вы знаете тоже непредсказуемо, но все же кое какие факты и артефакты можно подсобрать, полюбоваться, осудить или прославить. Посмаковать, как говорится, похвалиться. Опять же величие.

А какая музыка у Игоря Федоровича?! Возьмите хоть «Петрушку», хоть «Жар птицу» или «Симфонию». А «Весна священная»? Что ты!
Бывает, заведешь пластинку, закроешь глаза – такое великолепие и пожар. Так бы и не возвращался в настоящее.

Игорь Федорович, равно как и Иван Ильич, склонен исчезать. То появится – то исчезнет, то появится – то исчезнет. Ну, в точности Иван Ильич. Близнецы – они и есть близнецы.

Выходит, прошлое наше – в мареве. Будущее – в тумане, а прошлое – в мареве.
Но грусти нет. Ни малейших признаков. Стало быть, будем веселиться. Если получится.

А вот Сергей Романович при внешней аморфности, крайне активен и подробен как раз в настоящем. При полной погруженности в себя тоже наблюдает, анализирует. Собирает четверги. Будто бы собирает. Во всяком случае, смолоду собирал. Не оставляет надежды разобраться, систематизировать, что то вычеркнуть или присовокупить, составить концепцию или опровергнуть, забыться, наконец. Во всяком случае, складывается впечатление, что надежда понять нечто одному ему ведомое еще не покинула его. Страдает, конечно. Пьет, случается. Для него и сон, и пробуждение – события. Невидимые труды и странствия. Круглосуточно. И во сне тоже.
Иногда заговаривает. Чаще стихами.
Чаще молчит. Тоже стихами.

Стихи, забегая вперед, непривычные. Иногда не понятно, то ли Сергей Романович стихи читает, то ли Сергей Романович сам по себе, а стихи – сами по себе.
Если Сергей Романович сам по себе, кто, в таком случае, читает стихи?
И зачем стихи, тем более непривычные, смутные стихи, когда и без стихов туман? И с давних пор. Если вдуматься с самого сотворения мира.

Вопросов много.
С тем, что, так или иначе, касается Сергея Романовича всегда так. Смутная фигура. Тень самого себя. То, как мы ощущаем себя в одиночестве, когда не спишь, но всё внутри замерло, дремлет. Себя помним еще, но вот что мы такое есть на самом деле – как то туманно, и не думается об этом. И вообще не думается. Обломки фраз, какие то рифмы не к месту, эхо желаний, утерянные предметы, невидимые купола и арки, пенистый океан, пыльные коридоры без окон, все в покое и движении одновременно зыбкое и непостижимое. Вот что такое Стравинский С. Р.
Воистину блуждаем, что твои сомнамбулы. Кто то назовет эти блуждания особого рода творчеством, а кто то, без затей – пустотой.

Изволите видеть – закольцевал. Пустоту закольцевал. Вот таким образом симфонии и складываются. Черновики симфоний.

Титанический труд – исследование пустоты. Между тем – зачин.
А, может статься, и реформа в обозримом будущем.
А без реформ мы куда? Все от сотворения мира – сплошная реформа. А иначе бы до сих пор жили без радио и реестра.
Случаются, конечно, перегибы, Вавилон, например. Но Вавилону уже дана гуманитарная оценка. Соответствующие акценты проставлены.
Будто бы проставлены. Нет?
Этот и подобные вопросы, назовем их главными вопросами – основа агностицизма. Вопросы, ответа на которые не существует. Во всяком случае, на этом берегу. Но обреченность не просматривается. Ни малейших признаков обреченности.
Стало быть, будем веселиться. Если получится.

Тем более, когда мы остаемся один на один со своими мыслями, категории времени и пространства исчезают. И так то славно получается – захотел с покойником поболтал, захотел – на гондоле прокатился.

Иван Ильич и Сергей Романович живут и здравствуют в одном и том же городе – водянистом, сокрытом в самом себе городке Бокове. Бродят по одним и тем же улочкам, наблюдают одни и те же фигуры из облаков, мокнут под одним дождем, имеют общих знакомых и незнакомых, включая домашних и уличных животных, а вот встретиться у них никак не получается. Все как то не складывается. Хотя оба нуждаются друг в дружке. Вы это поймете по мере погружения в детали предлагаемых вашему вниманию приключений, а речь пойдет о захватывающих духовных приключениях. О духовных приключениях духовных людей.

Персонажи будущей симфонии – исключительно духовные люди. Скажете, так не бывает, такого не было никогда. Но, во первых, откуда нам знать? Ибо все, что сказано и написано, все эти мемуары и толкования с действительностью имеют мало общего. Примеров тому не счесть. Во вторых, если такого и не было никогда, не означает, что такого не будет никогда. И, в третьих, пожалуй, главное – так должно быть. Разве не к гармонии мы стремимся, разве не просветления ждем отчаянно?

Череда вышеназванных волшебных обстоятельств и сходств побудила меня написать короткое стихотворение, которое, когда бы ни генетическая скромность автора, могло стать вторым, а, может быть, и первым эпиграфом…

на мороз как в топку
громко чуть слышно
жизнь задалась…

Триединство. Закономерность, символ, суть.

Музыка явлена нам в трех ипостасях: собственно музыкой, стихами и бредом.
Наверное, именно эту фразу следовало бы сделать эпиграфом романа, но высказывание Стравинского И. И. показалось мне более значимым.

Названный герой мой, Сергей Романович Стравинский, тот, что агностик, как я уже докладывал, не дурак выпить. Вы легко и скоро сможете в этом убедиться, если хайку, навеянное Стравинскими, размышлениями о Цуимском сражении и триединой матушке России не отпугнуло и не побудило вас, дорогой читатель отправить сочинение в настоящую топку уже с настоящими бесенятами и петушками.

Всякий раз, затевая симфонию, я, как врач, и по мере возможностей стремящийся к честности человек, уже в первых абзацах стараюсь уберечь читателя от дальнейшего чтения.
Право слово, если уже принялись читать, бросьте это занятие, послушайте лучше еще раз «Жар птицу», «Симфонию» и «Петрушку». Больше проку будет, честное слово.

Хотя замечу, такой симфонии свет не видывал. Во всяком случае, собрать воедино трех столь непохожих друг на друга однояйцовых близнецов, насколько мне известно, никому прежде в голову не приходило.

Снова триединство, обратите внимание.

Наряду со здоровьем пьянство рушит барьеры, спесь, брезгливость. Предаваясь пьянству, сами того не замечая, мы приобретаем новые свойства. Можем, к примеру, взлететь и вылететь, постичь бесконечность и участвовать в снегопаде, сделаться равным великим или другом лилипутов, играться со временем, как будто оно не вселенская каша, а часики на цепочке, воспеть или вовсе отказаться от времени.

Пьянство, медицинское образование, склонность к иронии и самоиронии – вот три достаточных условия, чтобы сделаться русским писателем. Незаурядным писателем, как минимум. Ибо всякий русский писатель незауряден. Если, конечно, он – настоящий писатель. И всякий русский композитор незауряден. Если, конечно, он – настоящий композитор. Как Стравинский. Или Римский Корсаков.

Справедливости ради следует заметить – отличить настоящего писателя от ненастоящего невозможно. Потому что, во первых, непонятно, какими качествами должен обладать судья, а во вторых, каковы критерии отбора. То же относится и к национальной принадлежности сочинителей. Я, например, нахожу, по ряду примет Эриха Марию Ремарка чисто русским писателем. И Хэма.
Диккенса, конечно. Диккенса, может быть, даже в первую очередь.
Хотя какая разница, если в конечном итоге все мы оказываемся крайне недовольными своей смертью?

И здесь триединство.

Скажете – автор зануда какой то, и окажетесь правы.
Всё. Больше о триединстве ни слова. Считайте сами, если вам интересно, а я впредь отказываюсь. Какой смысл, когда кругом три, три, три? Три и будет.
А знаете что? Не считайте, пожалейте себя.

То, что называется вдруг, откуда не возьмись. Нечто.
Укладывается сначала на бок, потом на живот.
Речь о так называемой цивилизации.
Ворочается, так сказать. А, может быть, подобно дрессированной белке забирается в невидимый барабан. Только представьте – такая тучная реликтовая белка с окаменевшими лапками и тиной во взоре. С одышкой, разумеется – давно живем то. Поворачивается, со всеми вытекающими последствиями.
Вытекающими – смешно, Бог знает, что можно подумать.
Слова игривы. И подчас опасны.

Или, например, крутит «солнце». Тоже вариант. Солнце – популярный фокус из моего детства, предмет бахвальства уличной шпаны.

Речь все о том же, о так называемом человечестве.

Нечто выполняет упражнение нехотя, медленно, с ветрами, стонами и скрипом. Представляю себе эту взмывающую громадную косматую массу с высыпающимися из складок и карманов фантиками, марками, спичечными этикетками (всё из детства), мятыми червонцами (уже позже), презервативами, слипшимися воздушными шариками, слипшимися резиновыми перчатками, табачными крошками, крошечными окурками, линзами, ракушками, ватрушками (порой смертельно и безоглядно тянет рифмовать), печатями, бланками, рулонами, юркими черепашками, юркими червяками, юркими рыбками, юркими рыбаками, настенными календарями, тлеющими сухариками и наскипидаренными воронами. Перечисление может быть продолжено сколь угодно.
Содержимое – на усмотрение читателя. По настроению. Безо всяких выводов, обобщений, аналогий и прочей белиберды. Исключительно по настроению.

А, может статься, нет никакой спирали. Мироздание засыпает и пробуждается, затем вновь засыпает и вновь пробуждается. В долгом сне, как положено, затеваются крылатые гипотезы, приставучие мелодии, тысячелетние свары и прочие прелести да пакости.

Поутру мироздание, как положено, приняв дождь, принимается населять своими затеями жизнь. Примется, так как сейчас, по достоверным приметам оно спит. Совсем недавно, буквально на наших глазах задремало. По достоверным приметам зреет храп. Не трудно себе представить, что это будет за храп, впрочем, экстрасенсы достаточно подробно описали его.

Несмотря на сон ноосферы, у отдельных её представителей, у меня в частности иногда, не скажу, чтобы часто, видимо по привычке, возникают разнообразные фантазии. Скоро, наверное, это пройдет, но пока еще возникают. Например, хорошо бы напоследок придумать что нибудь этакое, чтобы, когда наступит храп, не было так страшно, как в поговорке, страшно невтерпеж.
Или там, в поговорке, речь шла о замужестве?
Тему замужества разовью чуть позже, а вот рифма, согласитесь, получилась сочная, хоть и нестандартная…
страшно – невтерпеж.

Хорошо бы придумать, например анекдот или байку.
Эх, умел бы я составлять куплеты, цены бы мне не было!
Увы! Анекдот свалять – идея несбыточная. Я вообще сомневаюсь, что анекдоты придумывают люди. Не я один сомневаюсь.

Объясниться. Пояснить. Надобно. Отступаю от собою же установленных правил и поясняю. Давно нужно было это сделать. Тогда бы не возникали вопросы «что», да «зачем», да «почему».
Итак. Выгляните в окно иллюминатора минут через пятнадцать после взлета. Когда вата небесная уже пройдена. Что видите? Можно назвать это шелком? Нет? А я бы рискнул. Теперь понятно, в чем смысл?

И хорошо бы начать с этого поганца Ницше, который, чего уж там, многих смутил, расстроил и вдохновил, который… Начать, предположим, так…
Открыл и закрыл…
Открыл, прочитал первую фразу, и больше не открывал. И никогда больше не открою, ибо…
Или сразу суть…
Видели его усы, этого самого Ницше?
Сразу суть…
Натуральный таракан.
И всё.
И ни слова о нем больше.

Пара фраз – а Вельзевул низложен.
С этим тараканом, кажется, угадал в десятку, в самое яблочко!
Одна точная фраза и усатый меднолицый Вельзевул низложен!
И попран!
Каково?

В принципе можно было бы вообще больше ничего не писать. Но на байку не тянет. Недостаточно. Пропадет фраза. Жаль. Надо бы как то развить. Итак.
Видели его усы? Этого самого Ницше? Натуральный таракан.
Что дальше?

Байка – плохо. Баек и без меня хватает. Среди шоферов и рецидивистов я встречал таких мастеров баек, куда мне с ними тягаться?
Взять того же Ницше. Хотя он и таракан, но в байках дока.
Спр’осите – за что его так то? Ответ – за то самое! Твердо так, с металлом в голосе…
За то самое!
Чтобы впредь не возникало соблазна задавать уточняющие вопросы.
За то самое!
Или вот, еще лучше, обожаю этот оборотец…
Хотелось.
И всё. И попробуй что нибудь мне предъяви после такого то аргумента.
Откровенно говоря, я смертельно обижен на этого Ницше. За эту вот самую первую фразу. Не осмелюсь повторить. За ту фразу, что лишает каких либо надежд одним махом.

Надежда должна оставаться. Во что бы то ни стало. Надежда пульсирует. Как голод. Или радость. Зачем? Не знаю.
Сочинять с такой пульсирующей надеждой внутри по идее не положено. В особенности в наше блеклое время.
К слову, поэты, как правило – очень грустный народ, а самые лучшие стихи – те, что навеяны беспролазной печалью.
Опять стихи. Зачем здесь поэзия? Причем здесь поэзия?
А о чем вообще речь?

Плевать. Хочу. Намерен сочинить, придумать, вспомнить кое что. Выудить, сверить, проверить. Зачем? Для кого? Не знаю. Для себя.
Хотя я теперь склонен к созерцанию. Таким как я теперь уже ничего не остается кроме созерцания.
Нам, чьи ноги помнят твист и болгарские сигареты, портвейн и Болгарию саму… Стоп. Что значит, ничего не остается? Да разве есть на свете ценность значительнее созерцания? И создан ли более значительный персонаж, чем Обломов Илья Ильич, который… что?.. Который – всё. Наше всё. Как Пушкин.

Пушкин и Обломов – недурная компания. Африканец и вельможа.

Итак.
В точности как обожаемый Илья Ильич, я склонен теперь к созерцанию. И самосозерцанию. По большому счету, склонен к пустоте (привет Стравинскому С. Р.). Склонен к пустоте в самом яхонтовом значении этого слова. К пустоте, пустотам, ибо пустоты – это детали. А что может быть приятнее для сочинителя, чем собирание и нанизывание деталей? Включая пустоты.
Кругом триединство и пустоты. Уже и сам устал. Но что делать, когда это так?
Склонен к пустотам, паузам, в то же время, к беседам с собаками, включая воображаемых собак, весьма полезных для письма и вообще весьма полезных во всех смыслах. В особенности их глаза.

Вот, казалось бы, фраза абсолютно не сочетается с предыдущими фразами. Выпадает и трещит петушком на трамвайной дуге. Однако же мне так захотелось, я и вставил. Это и есть свобода, не та мнимая свобода, когда орут и толкаются. В особенности в трамваях моего детства. Или на площадях моей юности.

Перед сном беседуйте со своими питомцами. Возьмите за правило. Хотя бы перед сном.

Так что же всё же, сочинительство или созерцание?
А совместить нельзя? Совместить нельзя. Уж тут уж что то одно. Или сочинительство или созерцание. Нельзя. Где угодно, кроме изящной словесности. Изящная словесность потому и называется «изящной», что сочетает несочетаемое…
Они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень…
Теперь понятно, что имел в виду Александр Сергеевич?

Вот, кстати, к слову пришлось. О чём они там говорили на Сенатской площади? Ну, пока стояли, мерзли?
Вчера Архип достал щуку килограммов на семь, например.
Или.
Третьего дня двадцать пять рубликов проиграл… да казённых.
А потом – бах! и нет Милорадовича! Михаила Андреевича. Вольтова дуга истории.
А сочинение? что сочинение? Мне нравится перебирать буквы, слова. Просто так. Без цели и задач.
А в беседах с собаками таится огромный смысл.

Прежде старухи из чулок коврики вязали. Из чулок, тряпочек разных. Дивные коврики. Теплые, пастельные, как сама старость, поскольку старость – ничто иное, как изнанка детства. Не удивляйтесь, если вы уже встречались с этими ковриками. Коврики из чулок и бродячие собаки – неизменные мои персонажи, кочуют от сочинения к сочинению.

Еще Цусимское сражение. Часто размышляю о нем. О Милорадовиче и Цусимском сражении. С детства. Думаю, например, а что если бы все сложилось не так, а иначе. Или просто представляю себе, вот они идут, отливая серебром: «Князь Суворов», «Ослябя», «Аврора»…
А Милорадович, скажем, простыл, и в тот злополучный день из дому не вышел. Укрылся пледом, читает себе «Леона и Зыдею» юного Миши Загоскина.

«Аврора» – особая песнь. Позже побалую вас одной, связанной с крейсером, любопытной историей из жизни тропических животных. Не броненосцев, нет. Логика не всегда срабатывает. Далеко не всегда.
Эх, Цусима! Какие люди, какие корабли! Доблесть, понимаете, честь! Вот как будто всех доблестных и честных морских офицеров собрали вместе и убили. Вместе с кораблями. Хитросплетения большой игры с неведомыми правилами. Партия прописана заранее. Например, если бы революции было назначено накрыть Японию, всех доблестных и честных японских морских офицеров собрали бы вместе и убили. Вместе с кораблями. То есть, поражение потерпел бы адмирал Того, и наверняка совершил бы харакири в цветущем возрасте или в цветущем орешнике. Но, во первых, революция в Японии – очевидный перебор, так как японцам хватает землетрясений. А, во вторых, ко времени сражения, доблестные и честные офицеры были собраны как раз на русском флоте.

Игорь Федорович при жизни не успел или не хотел создать симфонии на материале Цусимы, может быть, ему это и в голову не приходило. Зато теперь, когда времени у него бесконечно много, он наверняка задумался об этом. Иначе быть не может, раз уж эта мелодия прозвучала во мне, точнее в моей поэме о Стравинском.
Точнее так. В настоящее время великий композитор Игорь Федорович Стравинский работает над симфонией о Цусимском сражении, почему, собственно, автору и вспомнился этот именно, а не какой другой из многочисленных эпизодов русской истории. Я бы так сказал – невелика хитрость полюбить победу. Ты сумей поражение полюбить искренне и нежно.

А нынешние старухи, обратите внимание, от того, что без любви оказались, сами как будто из чулок связаны.

Были еще, помнится, в школьные годы такие циркули со скобой или петелькой, не знаю, как лучше назвать, куда вставлялся карандаш. Копеечные. Теперь таких не найти. По тем дешевеньким циркулям память теплая. А в дорогих, металлических циркулях из готовален души не нахожу. Наверное, потому, что не чертежник. Не чертежник, не математик. Цифровой кретинизм у меня. Не помню, в каком году школу кончил. Всякий раз спрашиваю. Испуган точными науками навсегда. Учительница строгая была. С нечистыми волосами и родинкой на шее.

Возьмите хоть понедельник, хоть вторник, любой день недели, любой город или поселок сегодня.

Нынешний Боков возьмите. Скажем, Советский проспект. Что там? Запах электричества. Сажа и бронза. По вечерам фонарики снуют – машины. Не часто, нет. Мертвецкие в просторных окнах. Кварц. Газеты под ногами. Скорлупа яичная иногда. Вороны иногда. Голубей не стало. Заикание и гул. Редко слова. Бранятся…
Боков возьмите. Скажем, Куету. Что там? Горячие лужи. Конюшня на отшибе. Окна уже маленькие, живые. Собачьи свадьбы. Теплушки, теплушки, бойлерные. Всегда тепло. Дождик теплый. В синем киоске сахарная вата. Сортиры известкой побелены. Шепот, да лепет. Всегда тепло. Слова – редкость. Бранятся, разумеется…
Возьмите Боков. Скажем, Худоложье. Зимой пряничные домики снегом укутаны. Как елочные игрушки. Тут и там глаза кошачьи. Желтые и зеленые. На проспекте – фонарики, а здесь – глаза кошачьи. Машин не бывает. Колодец в ледяных узорах. Нож в сугробе. Гуси шествуют протяжно. Собаки лают только по праздникам. Слова – редкость. Бранятся, главным образом.

С одной стороны – город, а поворотись ка на восток – роса сияет. Что за станция? Россия матушка. Расея.

По тюрьме теперь многие скучают, в связи с чем, обращаются друг к другу «братишка». Лубок и жертвенность в потустороннем свечении. Свет сочится с той стороны, с того берега. Присмотритесь хорошенько. Где же тут тарелочкам не прилететь?
Справедливости ради, много смеемся. Ну, хотя бы так.

А на диване хорошо.

Все видимое и невидимое связано одной тонюсенькой нитью. И этот мир, и тот, и старухи, и их коврики, и их пушистые воспоминания, и постояльцы тех воспоминаний, их соседи, непременно соседские собаки, пушистый кот, пожиратель лимонного дерева, декабристы, террористы, Государь император, Пушкин, его голова, дети, внуки, внучатые племянники, так называемый народ, копошение народа, маета, празднества и войны, кивера, корветы, лапти, прохоря, лепни, циркули и цирки, посуда в раковине, немая лампочка. Опять же Илья Ильич.

От Ницше вроде бы отказались, а он не желает, как говорится. Его в дверь – он в окно, таракан.

Старик Плюшкин, его коврики из чулок, какой нибудь улан в кресле бряцает, дядя Гена, сосед, хороший, слесарь, домашний, седой, редкость, кролики опять же пушистые, и карликовые, их теперь много стало, лошадь, сосредоточена, рабство свое принимает как неизбежность, при этом великодушна и добра, другие разные лошади, император Август, другие императоры, месяцы март, апрель, май, июнь, июль, Навуходоносор.
Кто еще? Вымершая птица гасторнис, уже не такая пушистая, но все же.
И так до бесконечности.

Если вдуматься, ничего не меняется. Ничегошеньки.
Опять же исчезает легко. Закрыл глаза – и всё. Но это, конечно, запрещенный прием.
Солгал. Никогда не был гасторнис пушистым, так клочки какие то. Печальное будущее содержалось уже в самом его обличии.
Что значит, солгал? Мне представляется, что когда то он был очень даже пушистой птицей, пушистой и голосистой. Значит, таким он и был.
Ваше здоровье!
И довольно. Пора приступать.
Так, чтобы было понятно, ниточку продолжаем тянуть, а свет, предположим, выключили, или поменяли. Сделали его едва тлеющим.

Итак. Я сплю с котом в головах и собаками в ногах. Выпил чуток и завалился спать. И Стравинский С. Р., Сергей Романович спит. Отдыхает. Потому свет и поменяли. А вот лошадь за окном, обратите внимание, так и стоит, не шелохнется. Изумительно умные глаза у той лошади.
Перед сном беседуйте со своими питомцами. Примите за правило.

Часть первая

Larghetto Сolla Parte

  1. Аристофан. Лягушки

Пожалуй, с лягушек и начнем.
Добрая примета начать симфонию с темы лягушек.

В одноименной пьесе Аристофана удивительным животным отведено как будто не так много места. Поверхностный читатель может принять эпизод с их появлением в прологе за блеснувшую не к месту нефритовую брошь, шутку гения, остроту, не больше. Ничего удивительного, драматург в очередной раз решил посмеяться. Над нами. Может быть, над собой. Комедиограф – смешливый человек, да и жанр требует.

Чуть менее поверхностный читатель попытается обнаружить приметы аллегории, и, как это всегда бывает, найдет тому подтверждение в кривых отражениях и спонтанных аналогиях. И только единицы, уникумы догадаются, что фрагмент с земноводными является тем именно неповторимым волнующим аккордом, ради которого и задумывалась вся комедия.

Да, если рассматривать в качестве лягушек собственно лягушек, получается неоправданно короткий диалог. Диалог – щепка. Диалог на прищепке.

А если немного вознестись, и завораживающий лягушачий мир рассматривать не только в ракурсе присутствия его обитателей, но и в контексте отсутствия оных? Что, если попытаться окинуть взором всю животворную субстанцию, волнуемую медленной испариной озер и болот? Ту, что окружает и питает всех и вся, простирается на тот берег Стикса, и дальше, до бесконечности? Ту, где содержатся не только что сами лягушки, но также воспоминания о лягушках, грезы о лягушках, раздумья о лягушках? Не правда ли, выстраивается совсем иная гармония, просачиваются новые смыслы?

Нет, не смеется Аристофан. Мало того, мы не можем исключить, что описанные события в действительности имели место, и автор был их свидетелем. Как такое могло произойти? – вопрос к ученым. А была ли древняя Греция той древней Грецией, что мы знаем из комментариев к главам и рукописям? Пусть археологи, палеонтологи, спелеологи и гробокопатели, кто там еще, анатомы и патологоанатомы не нашли доказательств существования Диониса и Геракла, но ведь они не нашли также доказательств их отсутствия.
Ленятся?
А может быть, умалчивают?

Между тем, еще не умерли свидетели. И они с нами, подле нас. Да да, те самые лягушки. Присмотритесь к ним хорошенько. Воды Стикса в брюшках их, призрачные фигуры Стикса в глазах их. Присмотритесь, поговорите с ними, господа ученые, если, конечно, вы – те за кого себя выдаете. Хорошенько присмотритесь, прежде чем отправить на секционный стол.
Ужас, ужас!

Что, не умеете? Не знаете как? То то и оно.
На самом деле терпеть не могу обличительных речей. Но в данном случае не удержался.

Однако вернемся к Аристофану.
Прочь сомнения. В эпизоде с лягушками, несомненно, содержится главная мысль комедии. Дионис, напомню – божество, учится у лягушек кваканью. Он так прямо и объявляет им, – Брекекекекс, коакс, коакс! У вас я кваканью учусь.
Учится усердно. Да что там, входит в раж, – Брекекекекс, коакс, коакс! Меня не переквакать вам.
Очевидно, что новое знание чрезвычайно важно для него. Почему? Ответ изумительно прост. Дионис постигает язык будущего, где, собственно уже и находится, переплыв орхестру в компании лукавого Харона. А, может статься, это вообще универсальный язык, перламутровая нить, опутывающая лягушек и людей, греков и африканцев, живых и мертвых. Такой язык, что окажись мы даже среди обезьян, мандрилов да гамадрилов, стоит произнести «коакс, коакс», суглинистый Дарвин тотчас отзовется и выйдет нам навстречу со спелым кокосом и распростертыми объятьями. Сдается мне, выдающийся эволюцонер, завершив свой земной путь, живет теперь где нибудь в джунглях в обществе мартышек и питается кокосовым молоком.

В свою очередь сухопарый Харон отчего то представляется мне глуховатым, плешивым, но молодящимся. С крашеными жидкими прядями и серьгой в ухе. К делу отношения не имеет – заметки на полях.

Какова же реакция лягушек на объявление Диониса о стремлении обучиться кваканью? – Ох, горька обида эта!
Что это? Обида на ученика, вознамерившегося превзойти своих учителей? Или знак того, что тайны лягушачьего рода неприкосновенны?
Скорее всего, нечто третье.
Бесхвостые растеряны, близки к отчаянию. Не в состоянии придумать сколько нибудь значительного аргумента, чтобы остановить распалившегося бога виноделия и отвечают зеркально его собственной фразой, – Тебе же нас не переквакать.

Блестяще выстраивая конфликт, Аристофан, используя подобие рефрена, попутно решает и ритмическую задачу, – Меня не переквакать вам и тебе же нас не переквакать.

Возможно того лучше выглядела бы следующая связка – меня не переквакать вам и нас не переквакать вам, что есть идеальная рифма. Но это, невозможно, так как обращение на «ты» провозглашает принципиальное равенство божества, лягушки и человека, к сожалению попранное, низложенное и неприемлемое сегодня. Как и всякие прочие равенства.

А переводчик – неглупый малый. Если, конечно, осторожность является одной из примет рассудительности. Безусловно, является. В противном случае мы бы уже давно гуляли на дне описываемого Аристофаном, и не им одним, болота. Болото же, в свою очередь, стало бы частью нашего естества, с чем, если не лукавить, мы нередко сталкиваемся и при изобилии рассудительных людей.

Победа, не трудно догадаться, за Дионисом, – Вот уж нет! Я квакать стану, коли надо, целый день, пока я ваш коакс не одолею, брекекекс, коакс, коакс! Заставлю я умолкнуть вас: коакс!
Прямо скажем, пиррова победа!
Харон понимает это. В его интонации сквозит гнев, – Довольно! Стоп! Причаливай веслом! Слезай, да заплати!
А здесь Харон грузный. Отчего то представляется мне уже угловатым таксистом, пару раз отсидевшем в тюрьме, с выцветшими добрыми глазами и татуировкой «Митя» на пальцах правой руки.

В дальнейшем все, без исключения, персонажи пьесы либо говорят на лягушачьем языке, либо сами являются лягушками. Нельзя исключить, что первоначальный вариант комедии и был написан на лягушачьем языке. К сожалению, после многочисленных переводов, нам достались только фрагменты в виде вышеупомянутых брекекекекс, коакс, коакс.

Вывод.
Осмелюсь предположить, в бессмертной, в прямом и переносном значении, комедии Аристофана не пролог, содержащий главную идею и событие, является частью пьесы, но сама пьеса является частью пролога.

Так что на премьерных показах, скорее всего, не актеры исполняли роли лягушек, но лягушки исполняли роли актеров, что в условиях подлинной демократии, царившей в древней Греции, осталось, разумеется, незамеченным.

  1. Смутные стихи. Жмурки

Каждый четверг агностик Стравинский С. Р. устраивает четверги. Так называемые четверги Стравинского С. Р. Или знаменитые четверги Стравинского С. Р.

В профессиональной среде Стравинского И. И., в среде психиатров подобные четверги называют «сумерками». Как вы, наверное, догадались, в память о знаменитых сумерках Эрдмана Ю. К., где завсегдатаем как раз бывал тезка Стравинского С. Р., Стравинский И. И.

Никакой путаницы. Нужно просто еще раз медленно прочитать. И всё. Медленно прочитать, заглянуть в ссылку, и всё.

Мне термин «сумерки» нравится. Украдем их у Эрдмана Ю. К. для Стравинского С. Р. Ничего страшного. Мне кажется, Эрдману Ю. К. это даже понравится.

Несомненно, сумерки Стравинского С. Р. разительно отличаются от сумерек Эрдмана Ю. К. Ничего удивительного, столько лет прошло. А сколько лет прошло? Сорок? может, пятьдесят? Дело даже не в этом. Просто Стравинский С. Р. – не Эрдман Ю. К. Далеко не Эрдман Ю. К. Справедливости ради и Эрдман Ю. К. – не Стравинский С. Р. И во внешности их вы не найдете ничего общего, как в случае со Стравинскими И. Ф. и И.И.

Кроме того на сумерках у Стравинского С. Р. бывает, звучат так называемые смутные стихи или стихи смутных поэтов, точнее одного смутного поэта – самого Стравинского С. Р. Эрдман же и ученики стихов не декламировал. Предпочитал интеллектуальные жмурки, которые, насколько я могу догадываться, исключали любое чтение, тем более, вслух.

Спросите, что такое смутные стихи? Как бы объяснить?
Ну, вот вам пример…

каленый истопник пожар вожатый словом Петр
горят деньки там полночь или за полночь не суть
летят со свистом стоном изразцы узоры ветр
деньки в дому пощелкивают звездочки уснуть бы
уснуть бы тетива парить зеркальный брод
незримо фосфор тень слюда дыхание болот
сусальное рассказывали в детстве
слова наоборот играли в детстве
трещат мгновенья жизнь прорехи действа
чадит не надолго уснуть
чадит глагол и нищета уснуть
уснуть уснуть уснуть уснуть
жизнь коротка Петр строг но кроток
впасть будущее зренье в печке свил гнездо
спешат как на контрольных снимках черный белый
не обязательно но спешно мечет тени до
причины навсегда пернато и умело
седой и смуглый Петр от пота смуглый
сам йод и лед но пригоршня самума

сна нет четверг среда назад ему не кочергу бы нет
порог брести разбойничать слагать пожары
как раз эпоха по душе иль посох или нет
крошить стакан на нож чепрачный комиссар
такой вот истопник не факт что истопник но Петр
не факт что Петр но истопник и Петр
прохладный дребезги затылок уголь
июля юдоль
а вот не лето вот зима случайность дача
вне Рождества крестообразного случайность дача
вне торжества торжеств вне Рождества что важно
вне светлый путь вне Николай что важно
вне дедушка Мороз вне дрожь чудес что важно
вне календарь ну наконец то слава Богу
вне календарь часы хотя слегка тревожно
вне элеваторы судьба зима быки пологие
вне заусенцы стрелочки вне озаренье слава Богу
четверг хотя бы пятница четверг тревожно
неважно пусть среда протяжно и далёко
четверг дощатый дом чернеет свет далёко
гудит и греется и тщание и дым далёко
четверг гудит заболеваю дым простор
заболеваю дым простор и Петр
чернеет свет далёко Петр оцепененье
прощайте скорлупа часы и знаки
не знаю сам откуда Петр явился
явился и явился хоть сосед хоть уголовник
во взгляде старость пустота и ельник
какой там флейта пустота и ельник
кольцо явился сам немного водки
наколка голуби целуются и церковь
заболеваю топит печь в кармане водка
нет волка в ельнике нет волка в ельнике нет волка
однажды Петр является явился
сосед нечесаный кольцо хорошая улыбка
хорошая как будто голуби слетелись
им церковь пряник и защита и улыбка
Петр топит печь не проронит ни слова
чернеет и молчит оцепененье
потрескивает разом всех увидеть
увидеть разом всех отца и маму
отца и маму и себя увидеть
кто за столом кто совами на стульях
я предположим на полу
не Рождество неважно ни при чем
а важно что живые умершие тоже
что все живые умершие тоже
живые сами по себе или по воле бликов
по воле Петр как Петр закончит выпьем
сосредоточимся и выпьем напоследок
прощай болезнь и выпьем напоследок

Если это, конечно, стихи. Плохие стихи, или, наоборот, чрезвычайно хорошие стихи. А как понять? Что есть ориентир и камертон? Кто может оценить? Никто. Ибо всяк пристрастен. А пристрастен оттого, что сам пишет стихи.

Берусь утверждать, что любой, рожденный в России – поэт. Любой и каждый. Даже если он того не знает, и стихов своих не то что не декламирует, даже не слышит. Таких немало. С виду – немтырь, но стоит заговорить – чистая лирика льется. Даже если мат на мате.
Мат – вольная кавалерия словесности, рябь, чешуя, волынка и барабанная дробь, плеск голубей и выстрел в затылок.

Ну, и вот.
А где вы видели, чтобы поэт умел похвалить поэта в сердце своем? Поэт – поэта, музыкант – музыканта?
Психиатры – те могут, но так они сумасшедшие. Все без исключения. В нашем представлении. Равно как мы все – сумасшедшие в представлении психиатров.
Практически все.

Это – любя, с любовью, не подумайте. Кого же любить, если не сумасшедших?
Еще свиней, собак и лошадей.

Словом, этакий незамысловатый лабиринт получается. Колесо доверия. С белкой и свистком. Шучу. Лабиринт незамысловатый, а попробуй ка найти выход. Непростое дело, совсем непростое.
Выход из того лабиринта видят, пожалуй, агностики. Вроде бы догадываются, да что там, знают, но… обмолвиться не имеют права. Иначе, какие же это агностики? Потому хранят молчание.

Молчание – золото.
Один из базовых постулатов агностицизма.
Все мы в той или иной степени агностики. Храним.

С некоторых пор нахожу, что мой агностицизм крепчает. Число позабытых знакомцев растет. Имена забываю, напутствия, некоторые значимые события.
Всё чаще приступы стихосложения.
Не поймите превратно, сочувствие, сострадание нам, агностикам знакомо. Равно, как и психиатрам, и поэтам, и музыкантам. В той же мере, если не больше.
Но – ни гу гу. Палец к губам. Так что для кого то молчание – золото, а для кого то крест. Хотя, знаете, молчание – тоже поэзия.
Да еще какая!

Так что плохих стихов не бывает.
Справедливости ради, хороших тоже не бывает. Не может быть по определению. По чьему определению? Тех же самых агностиков. Вот вам в двух словах, как говорится, суть набившей оскомину фразы Евтушенко, поэт в России… Ну, дальше вы знаете. Не хочу повторять. Оскомина.

Спр’осите, что такое интеллектуальные жмурки? Насколько мне известно – это коллективное молчание на заданную доктором Эрдманом Ю. К. тему с погружением на самое дно подсознания. При участии белого сухого вина или красного сухого вина, в зависимости от времени года и заданной темы. А вино пятьдесят лет назад было отменное, что бы там не говорили.

И сейчас можно встретить неплохое вино. И неважно где и при каких обстоятельствах. А вот Эрдмана Ю. К. уже так запросто не встретишь.

Что происходит на четвергах Стравинского кроме чтения стихов? Скажу прямо, не знаю. Никто не знает. Да и в том, что там читают стихи, сомневаюсь.
Существуют ли так называемые смутные стихи на самом деле – большой вопрос. Вот я привел выше поэтический пример. Вам эти стихи не знакомы, мне – тоже. Скорее всего, таких стихов нет и быть не может. Ну, что это за стихи, в самом деле? Вообще, что это? Нет таких стихов, и точка. Вместе с тем, то, что это стихи – сомнению не подлежит.

Вывод.
Не всегда нужно доверять своему слуху и зрению.
Вот вам еще один постулат агностицизма.
Имейте в виду, агностицизм крайне заразителен. Достаточно и пяти минут пребывания в компании агностика, чтобы самому сделаться законченным агностиком. Даже не почувствуете. И не узнаете. Никогда. И никто не узнает. Однако, как говорится, распишитесь и получите. Так что противопоставление жмурок Юрия Карловича и Сергея Романовича явная поспешность.

Зачем же, в таком случае, городился весь этот огород, справедливо спросите вы?
Очень просто – вспомнился Юрий Карлович, вот я его и упомянул.
Мне вспомнился или Ивану Ильичу, одному из учеников, посещавших знаменитые сумерки, не важно. Кто то из нас вспомнил, следовательно, упоминанию быть.

Выдающийся был человек, Эрдман Юрий Карлович. Близкие звали его «барон». Он из баронов был, Юрий Карлович. Почитайте его дневники этюды, и сами убедитесь.

А Сергей Романович с его четвергами здесь ни при чём. Скорее всего.

А, может, visa versa , как говаривал Игорь Федорович, композитор, отличающийся изумительным сходством с только что упомянутым Иваном Ильичем, психиатром. Даром, что последний – альбинос.

Кто же этот агностик Стравинский, и кто такие его гости? Бывают ли вообще такие агностики и такие гости?
Придумать можно что угодно и кого угодно. И уж если нечто или некто придуман, он непременно уже существует. Персонажи – такая же реальность, что и наши соседи с их запоями и дрелями. А также с их прохудившимися чайниками.

А мог бы я, к примеру, вместо чайниками сказать чайками? А почему нет?
Персонажи – такая же реальность, что и наши соседи с их запоями и дрелями, а также с их чайками.
Пожалуйста.

Сказал. И тут же – нате вам. Будьте любезны, ступайте и выгляните в окно.
Можно и не ходить, и не выглядывать – знакомое по морским путешествиям курлыканье прежде даст о себе знать.
Чайки, прошу любить и жаловать!
С другими пернатыми не спутаешь. Явились тут как тут. Как говорится, не было бабе горя – купила порося.

Обожаю поросят. Уже объявлял. Не важно. Даже хорошо.
Ритм.
Ритм – главное, не уставал повторять Игорь Федорович.
Он о ритме говорил, я – о поросятах. Принцип – один и тот же.
Обожаю поросят. Может быть, даже больше, чем чаек.

А начиналось всё с чая, помните?
Цейлонский со слонами, помните?

У слонов и поросят много общего. Чайки – все же другое. И слоны – другое. Хотя если долго рассматривать слона, а потом резко перевести взгляд на чайник… Только это нужно делать резко.
Видите, что получилось?
Всё и все в этом мире связаны намертво невидимой бечевкой. Как письма из прошлого. Или будущего. Ибо всё возвращается на круги своя.

Однако что теперь с этими чайками делать? Серьезная проблема. Моря поблизости нет. Кормить их колбасой что ли? Покупать замороженный минтай? Придется каким то образом выкручиваться.

Вообще фантазии опасны, доложу я вам. Да, но что мы без фантазий? И кто мы без фантазий? И вообще – кто мы? На каком основании рассуждаем о персонажах в интонации превосходства?
Если откровенно, некоторые, не скажу все, но некоторые из них точно лучше нас. Потому и живут дольше.
Значительно дольше.
Некоторые вообще не умирают.

Ох уж эта задачка бессмертия! Неразрешимая задачка. Философы веками бьются, что твои мухи о стекло.
Тщетно.

А мы – вот что, мы эту задачку прямо сейчас и решим. Поменяемся местами с персонажами – и вся недолга.
Чего проще, казалось бы? Но только этого нельзя. Ибо несправедливо, коль скоро уже прозвучало – некоторые из них лучше нас. Мы же захотим меняться местами исключительно с хорошими, во всяком случае, благополучными персонажами? Факт. А что делать подлым, сирым и убогим? И здесь, и на том бережке? И потом, совсем не обязательно персонажи захотят меняться с нами местами. Наверняка не захотят, уж я то их знаю.

Что же делать? Силком тащить прикажете?
Ответ сам напрашивается. Упразднить категории времени и пространства.
Попробовать, конечно, можно. Другое дело, нужно ли?
Решать вам.

  1. Свинки. Осы

Свинки – не осы.

Хотя, если увеличить ос или уменьшить свинок, сходство найти можно. И те и другие – крепыши, и те, и другие стремятся к местам обитания человека, что часто является причиной их гибели.
Казалось бы, парадокс. Казалось бы, ген опасности уже давно должен был созреть в них, и путешествовать от особи к особи, из поколения в поколение как родимое пятно или косоглазие. Однако, надо же, свинки упорно обнимают солнечные лужи в наших дворах, а осы, вибрируя, карабкаются по окнам, исследуя приметы быта.

Мы то уверены, что это всё – по глупости. Да что там? Мы даже не задумываемся над побудительными мотивами крылатых и хвостатых своих родичей. А, между тем, в странном поведении зверушек сокрыта глубокая идея…
Смерть привлекательна.

Может быть, сам смысл их существования – напоминание и предостережение нам?

Люди – не осы и не свинки.

Хотя, в контексте нормальной анатомии в случае хрюшек, а в патологической психологии в случае ос, сходство столь разительно, что раньше или позже проблема родства заявит о себе, как говорится, во весь голос. И, в свете всеобщего торжества низких истин, не факт, что человек окажется первым в очереди на Беседу. Даже если у него, скажем, дырка в голове.

Ножи, мокрые тряпки, ножки, ножи, ножки, мухобойки, нарукавники, подзатыльники, пяточки, лопатки, липкая лента, крючья, мешки, топоры, затылки, колья, языки, тазы и блюда… Согласитесь, слишком много улик для наивной сельской свадебки?.. да и городской свадебки, когда это – провинция.
Я уже не говорю о бутылях и скользких пятнах. Брр!

Забудьте.

И не обязательно иметь дырку в голове. Достаточно вспомнить свои, эх! шесть лет, и, вместо того, чтобы горестно следовать тысячным атласом своим начеку согбенно, завернуть в первую попавшуюся боковскую подворотню, распрямиться, крыла расправить, руки в бок, да и шагнуть в дворик конфорку.
Как за пазуху. Как в лопухи.
Тут тебе и радуга, и смак, и коленца, и поцелуй. Синева и поросятки!

И мама жива. Нарезает салат из мясистых томатов. Говорю с такой горечью, будто ее совсем не стало. Скучаю.

А если повезет – просто синева. Без свадьбы, без пентюхов и плясунов этих.
Принести с собой немного бисера, дорого не обойдется, и любоваться и хохотать со свинками без умыслов и понуканий сколько душе угодно.
Здесь же осы. Ос не бойтесь – они благость чуют. Отрада.
В самом, что ни на есть, городе. Меж стен и колючек. Пастораль. Грядущая идиллия. По углам травка проклевывается. Скоро, скоро будет лужайка с васильками и зрячим дубом. Он единственный знает, как утешить, когда и как правильно шепнуть – все проходит. С поклоном. Как было принято в былые годы.
А, может быть, поклон и ни к чему.

Забыто многое. А многого отродясь не знали.

Экклезиаста редко кто читает. Экклизиаста, Давида царя. И прежде так было.
Еще в баню ходить перестали. Так – единицы ходят. Выпить, побалагурить.
Девственным остается только дым. Дым и девственницы.
А раньше как было? Уже и не вспомнить.
Впрочем, горечь не уместна. Всегда.

Повилика выбоины прикроет. Как в Абхазии благоуханной.
Или в Воронеже.

Дворик – всегда дом. Настоящий, неприбранный домашний дом.

Боковские дворики хранят тяжелую послевоенную поступь и запахи йода. Все эти веревки с мерзлым бельем, треснувшее желтое окно, зареванные клочки объявлений, упаковки из под яиц, голодные баки, линзы, чешуя и пятна. Или, возвращаясь к свадебке – соленый стол с потрескавшимися лавками, каменеющими газетами вместо скатерти, горбушками, пузырями, стаканчиками, картами, домино, затылками, дырявыми локтями и затылками в золотистых клубах папиросного дыма.

На картах не обязательно девки голые, случаются и обыкновенные карты. И маленькие карты видел, которые удобно в ладошке прятать. Не обязательно соблазн и опасность. Старенькие старички, например, просто так играют, по домашнему. И зимой, и на Рождество.

Конечно, там, на улице – парадно, ветрено, чуть надменно. Буквы глянцевые, барышни парят, автомобили глянцевые, туфли глянцевые, лунные, музы’ка лунная, большое всё, не охватить. Голову запрокинешь – не вернешься. От предчувствия успеха и запретной любви дух захватывает.
Опять же, глаза на улице другие. Как янтарь. Камушки.
Богатство.

Ужасно судьбоносно, изумительно красиво, но зябко. Антрацит.

Довольно скоро озноб наступает. Мы же пугливы. А в дворике жарко. И летом, и зимой. Лет двадцать назад пели, теперь не поют. Забыли слова.

Хоть и пахнет разбоем в сумерках, но разбойники то свои – Гуня и Тепа. Толкуют в сумерках о тюрьме и сокровищах. Флибустьеры, гопники. Сидят на высокой лавке, ногами болтают, толкуют. Шепотом, как полагается в таких случаях, так что слов не разобрать. Замышляют. Или мечтают. Слов не разобрать. Пацаны совсем. Могут и так, и этак. И замышлять, и мечтать. Или лаются без зла.
То и дело лаются. Позже пройдет. Пока лаются.
Словом, сидят на лавке, ноги в сумерках, круги пускают, шепотом разговаривают, лаются, мечтают.
И летом сидят, и на Рождество.
Всегда.

У Тепы бита припасена, у Гуни – бита и обрез. Такая лапта.
У Тепы еще мотоцикл, только починить.

А под лавкой под пестрый шепот свинка засыпает. Сперва может показаться – тень, но это свинка. Черная.
Черные свинки – самые умные. Свинки вообще очень умные животные, а черные – особенно. Никогда не замышляют. Мечтать – могут. Умеют. Интересовался – знаю. Замышлять – ни в коем случае.
Опять же предчувствуют.
Белесые как то реже, а черные – обязательно.

Засыпает свинка. Вздыхает тяжело. Она то к разбойникам близко, все слышит, видит все, даром, что глазки прикрыты. Наперед видит, вот и вздыхает, засыпая. Жалеет пострелят. А с прикрытыми глазами лучше видится.

А в четвертой квартире – старичок. Парикмахер бывший. Белый весь, будто из наволочки скроен.

А на третьем этаже между рам оса – уголек. Утомилась от дневных трудов. Тоже спать укладывается. Зевает. И летом, и зимой между рам трудится. И в Рождество. Морозы ей нипочем. Когда мороз – пораньше укладывается. Трудяга. Уголек. Устала. Зевает.

Гуня зевает, Тепа зевает, свинка зевает, оса зевает, все сладко зевают, все скоро уснут.

Конец главке.

Но вы не печальтесь. Осы, свиньи, другие птицы и звери, гуси еще не раз будут появляться на страницах повествования, поскольку роман мой возможно и не роман вовсе, а уголок пейзажа. Пусть и городского.
А чем город плох? И в городе люди живут.

Вот, кстати. Раз уж Абхазию вспомнили…

Уж если воля и покой, уж если воля и покой…
Пусть будет, в самом деле. В самом том пределе
Где капля – жизнь. А жизнь уже как капля. И покой,
Живая капля в палевом тепле. В тепле ли,
В ма’сличном тепле ль. Живая капелька, колючка. Воля
На скучном дне нескучный огонек. Иль голова из пара.
Иль вот мечта о синеве. Мечта, казалось бы, но воля
Однако ж. Воля и покой. Провал конфорки, зев футляра,
В углу паучий сон – трехпалых стульев сон. Покой
К гостям готовились. Рты, голоса, всё умерло. А жизнь осталась.
В подтеках пол остался, сон в углу. И стыд, а, все равно покой.
Стыд раковин и ванн, стыд рака красного в тазу из детства. Старость.

Часы стоят. У рака звездочка во лбу была. А старость – это воля.
Поскольку все ушли. А пар – молчун. И паучок молчит, не шелохнется.
Вот эта звездочка – не капелька ли та, что огонек, и жизнь и воля?
Пусть будет. Пусть много будет, россыпь – на цветках и на оконце,
На скорлупе, на львином бюсте Пушкина… и на оконце.
Покой, и жизнь, и капелька, и воля…

Трехпалый паучок – молчун. Цветы молчат, сам подоконник. Все – покой.
Как видите, тепло молчит, молчит герань, и вата, и постель пустая. Все – покой.

Подарков хочется, конечно. Пусть леденцов, пусть петушка. Всегда в потемках. С детства
Хочется. Хотя б искрящей корочки, пусть даже скорлупы в потемках с детства
Хочется. Подарков хочется. Всегда. Всегда в потемках. С детства
Хочется. А рака было жалко, ибо он живой, и умирал в неволе.
Асбест. Абхазия. Аз – скорлупа. Аз – воля
Алтарь. Меловый круг. Аз – немота. Аз – воля.

Война была. Вот что, была война. Или убийство. Что то в этом роде. Воля
какая то. Или дуэль… не помню, кончилась, иль нет. Уже покой, уже не слышно.
Остыл простор, остыли пушки.

Белым бело, часы стоят, асбест и скорлупа, покой и воля.
С дуэли Пушкин возвращается с бубнящей головой подмышкой.
Пусть говорит. Пусть лучше Пушкин

Это уже другого поэта стихи. Но не Пушкина. Возможно, автора у этих стихов вообще нет.
Странное заявление? На самом деле всё просто. Там, на третьем этаже, где оса уснула – бюстик Пушкина с отбитым носом. Бюстик Пушкина и чайник со свистком. Не тот, что у Визбора – другой. Неприглядный. В подтеках и ссадинах. Впрочем, кому – как. Лично мне нравится. Настоящий чайник. Из жизни. Дырявый, наверное. Не видел, чтобы его когда нибудь с подоконника снимали.

Чайник и бюстик Пушкина без уха. На третьем этаже в окруженье ос. А под лавкой свинка.
А смутных стихов не бойтесь – они благость несут.

Вот, кстати. Раз уж Воронеж вспомнили…

наутро вонзаясь пшеничной стрелой
поезд дневной всегда новобранец
сон и тоннель и вода преисподней
подушка чернеет рай позади
заспан в сравнении с раем грядущим
вода в подстаканнике угли и чай
деготь и соль и зрачки верхней полки
будет домчимся однажды куда

Воронеж Воронеж Воронеж Воронеж
Воронеж предвестники степь да игла
будут и сливы наверное вишни
русский пейзаж и этрусский и овен
подушка чернеет и мчится овалы
поезд белесый до судорог солнце
повинное мечется утро в стакане
живое в сравнении с мертвенным днем
сделать глоток продолжается жизнь
там за окном слава Богу безлюдно
рогож пастораль посланница счастья
судорог солнца ночного пейзаж
в темень в макушку в висок пробужденье
тише малыш пассажир обнищал
Воронеж Воронеж Воронеж Воронеж
дневные там трудятся стог и ежи
на солнце сверкает пшеничные иглы
Воронеж в остатке спелый хмельной
Воронеж и лодка и глянец и зев
на солнце икра перламутровых рыб
немое посланники сила и солнце
церковка нет не утонет на солнце
пусть даже Потоп не утонет не тонет
пусть даже Потоп не утонет на солнце
начало и кончено зыбкий пейзаж
и кончено утро пустой и безбровый
тише малыш почернела подушка
а все же домчимся однажды куда
свет простыни сизокрылою печкой

Перекормил таки стихами. Не смог удержаться.

  1. Четвержане. Аврора

В тот четверг к Стравинскому С. Р. пришли далеко не все.
И с этого и с того берега.
Далеко не все.

Сам Сергей Романович с утра перебрал по случаю именин экзистенциалиста дворника Тамерлана и сладко спал, укрывшись вафельным полотенцем, на кухонном полу, криков с улицы, здравниц, автомобильных гудков, выстрелов, песен, клекота и грая, разумеется, не слышал. Спал. А, может быть, не спал, просто не хотел никого видеть. Притворился спящим. Устал от гостей, и вообще от людей.
А, может быть, действительно спал. Что ему гости? Он все равно никого и ничего не видит. Не видит, не слышит. Ничего кроме стихов.
Да и стихов своих не узнает. Всякий раз про себя удивляется, как такое написать можно было?

Это что же у человека в голове должно вертеться, чтобы такое написать? И кто этот человек? Разве я? Не может такого быть. Мне бы теперь водицы холодной. Хорошо, хоть тишина. Не видно и не слышно никого. А ну как набегут? Нет, только не сегодня. А и набегут? Невелика беда. Все равно никого не вижу и не слышу никого.

Ну? Счастье же!

Нет, конечно, видит и слышит, даже порой на вопросы отвечает, беседует, спорит, но никого и ничего не узнает. Агностик. И голоса своего не узнает. Как будто, это кто то другой говорит. Даже любопытно, кто бы это мог быть?

А, может быть, действительно спал. Перебрал. Бывает. Не важно, главное, что собрались. Далеко не все, но собрались. Пришли, прибежали, прискакали, прилетели, прикатились, собрались. Молодцы. Ибо жизнь продолжается. Всегда была и будет.
И если небо окончательно опустится на землю, продолжаться будет.
Во всяком случае, в России. Мы ко всему привычные. На том стоим.

Кто же пришел к Стравинскому С. Р. в тот четверг?
А, давайте, посмотрим.

Прибыл Климкин с взъерошенным ранцем. По той причине, что Климкин со своим ранцем не расстается, все кличут его Горбунком Климкиным, или просто Горбунком. Он не обижается, ибо чудаковат и душой светел.

Будто бы тоскуя по детству, все глубже погружаясь в мятные грезы, взрослые, а часто и пожилые люди теперь носят ранцы. Ранцы, цветастые распашонки, шорты. Тоскуют. Во всяком случае, мне не раз приходилось слышать такую версию. Дескать, в былые времена стремились скорее повзрослеть, стало быть, совсем маленьким мальчикам шили серьезные костюмчики, подбирали галстуки, девочкам покупали часики и губную помаду. Взгляните на детские фотографии начала прошлого века и убедитесь… или, например, мундиры капитанов дальнего плаванья, егерей, пожарных, ну и так далее… Словом, множество наблюдений и доказательств.

Теперь все наоборот.

У меня же в связи с синдромом Горбунка, так про себя именую я рюкзачный феномен, мысли совсем другого порядка. Вот думается, а не примета ли это грядущей новой империалистической войны? А что, поменяй горошек на хаки, песочницы на окопы, и вот вам марш, и гарью потянуло, и новый Фон Эссен в клубах папиросного дыма строчит телеграмму.

Можно по разному относиться к адмиралу, история изобилует не только фактами, но и фактоидами, искажается так называемыми близкими друзьями, участниками, свидетелями и ветеранами. Чего только не узнаешь о персонаже, пусть даже и осторожном, а подчас и вовсе засекреченном? Так иногда перевернут, встряхнут и снова перевернут! До полной неузнаваемости. А ведь речь идет не каком нибудь письмоносце или телеграфисте – об адмирале.

Смерть сама и все что связано со смертью всегда испытание и превращение. Сам покойный непредсказуем. Проводы покойного – игра и маета. Все вместе – чудо и ритуал.

Не успела, как говорится, улыбка остыть, глядишь, загудели, загулили, зачесали загривки – чем бы этаким украсить голубчика, что приложить, что присовокупить перед дальней дорожкой?

И дурное тут как тут. А как же?

Дурное надлежит подать так, чтобы все, включая усопшего, разрумянились. Чтобы близкие и дальние любопытствовали, да помнили долго. А как же? Без дурного и слава – не слава. Пороки прощают охотнее, чем добрые дела. Без порока и любви не бывает. Так что шепот да топот не обязательно месть, чаще – забота. Тигровая лилия.
Кем то голубчик предстанет на Суде?

Так наряжают деток перед первым походом в школу, невест на свадьбу, приговоренных к казни. Так строятся оратории и панорамы, Трои да Полтавы.

Справедливости ради и сам человек меняется после смерти. Это же только видимость, что он умер. А на самом деле… Стремительно меняется. При жизни – редкость, а вот после смерти – такие фокусы.
Обратите внимание, тот, кого вы хорошо знали, тот, чей пульс изо всех сил пытались удержать в роковой час, и тот, кого вы обнаружили в гробу буквально на следующий день – разные люди. Так, отдаленное сходство, если присмотреться. Не больше.

Есть в любом ритуале что то неприятное, пугающее. Непостижимость.

Мне Фон Эссен симпатичен. На том стоял и стоять буду. В своем пристрастии я не одинок. Вот и корабль построили, даже внешне напоминающий самого адмирала, когда тот стоит вполоборота с кортиком или сидит, склонившись в задумчивости, со шпагой на коленях. Был человеком, стал кораблем. Так часто бывает.
Эволюция.

Однажды Стравинский С. Р. произнес следующую фразу…
Насколько мне известно, в предыдущей империалистической войне принимал участие крейсер «Аврора». Так что пролетарская богиня помечена не только революцией. Это, согласитесь, совсем другой коленкор. А если еще присовокупить русско японскую кампанию? Возникает закономерный вопрос, где при таких душераздирающих развилках располагается указующий перст? Не участвует ли, прошу прощения, в комбинации из трех пальцев?
Горькая ирония, тем не менее, точно, на мой взгляд, отражающая непостижимость высшего замысла.
Разительное, согласитесь, примечание.

Явился навсегда голубоглазый Крыжевич со своей престарелой дочкой. В тайной надежде на чудо, коим является ее замужество, Крыжевич часто водит дочку в люди. Однако партия никак не складывается. Возможно, это связано с тем, что внешне она изумительно похожа на Евгению Гранде, женщину беспросветной судьбы.
Всерьез погруженный в себя Стравинский С. Р. одинок, но в контексте строительства гнезда для дочки Крыжевича очевидно бесперспективен.
Четвержане со сквозными судьбами вообще не рассматриваются, так как ими, людьми, мягко говоря, необычными, в большинстве своем выдающимися, брак воспринимается событием незначительным, чем то наподобие расстройства желудка или сбежавшего молока. Нет, разумеется, они способны к соитию. Но к соитию исключительно духовному. Во всяком случае, складывается такое впечатление.

На жизненном пути встречаются люди, для которых любая физиология кажется неприемлемой. Чаще такие люди встречаются в детстве. Для нашего поколения таким человеком был Владимир Ильич Ленин. Позже, после землетрясения и в результате землетрясения стали всплывать отдельные факты из его биографии, но всем сердцем принять их мы уже не смогли.

Возникает вопрос, зачем в таком случае Юленька здесь? Девицу звать Юленькой. Хотя внешне, как я уже говорил, она вылитая Евгения.
А никакой загадки в том нет. Благородный отец, коим без сомнения является Крыжевич, хочет, чтобы дочка, с ранних лет подававшая надежды, хотя бы иногда отвлекалась от брачных грез.
А скорее так – благородный отец, коим без сомнения является Крыжевич, хочет хотя бы иногда отвлекаться от брачных грез, связанных с будущим дочери, с ранних лет подающей надежды. С той же целью наперекор требованиям времени он купил ей шахматы с античными героями, и тяжелый фотоаппарат. Увы, ни вдохновения, ни желанной партии.
Впрочем, чем черт не шутит? Может быть, я с тотальной девственностью погорячился. Кого только не встретишь на стравинских четвергах!
Словом, поживем, увидим.

Кого только не встретишь на стравинских четвергах!
Сергей Романович решительно настаивает на разнообразии. По этому поводу говорит, точнее, молчит так…
Разве имеет значение, кто да что, когда нет, и не может быть ответа на главный вопрос – зачем.
Универсальное, согласитесь, примечание.

Что там не говори, а состояться в полной мере в России сложно. Так было во все времена, по причине вопиющего изобилия талантливых людей. Сами посудите, что бы это было, когда бы всяк состоялся? Да еще и замуж выскочил. Это после всех то войн и революций и при таком то падеже? В данном случае речь о падеже мужчин.

А вот если переоборудовать «Аврору» и вернуть в действующий флот? Думается, одним видом своим крейсер мог бы обратить неприятеля в бегство.

Стравинскому С. Р. нравится эта идея с «Авророй», он то и дело озвучивает ее.
Признаюсь, это наша с ним общая идея фикс. Не удивляйтесь, если вы уже встречались с ней. «Аврора» и бродячие собаки – неизменные мои персонажи, кочуют от сочинения к сочинению. И в этом я не одинок. Реставратором и популяризатором крейсера является, скажем, известный кинорежиссер Сергей Соловьев. А также другие, чьих имен я не знаю, и уж теперь не узнаю никогда. Ибо с некоторых пор потерял к ним какой либо интерес.

Вино, знаете ли, не всегда коньяком становится. Это я – о современном состоянии дел в искусстве. Воздухоплавание и сельское хозяйство – другое дело. Свинки сегодня – любо дорого посмотреть.

«Аврору» наконец отремонтировали. Почистили после запоя девяностых.

Прилетел бывший однокурсник Стравинского И. И., патологоанатом Насонов Дмитрий Борисович в белых брюках и белых же лакированных штиблетах. Как же в духовном обществе без патологоанатома?

Пишу «прилетел» и уже смеюсь. Великий затейник и егоза этот Насонов. Душа фокусника. Всем готов пожертвовать, только бы огорошить и взбудоражить неважно кого, пусть хоть случайного прохожего. Благодаря богатому арсеналу фокусов, например пусканию пламени изо рта и ушей, жонглированию глазными яблоками, некоторым упражнениям из области интимной магии женат Насонов был семь раз. Все как одна жены Насонова были длинноногими насекомыми – стрекозами, да водомерками.

Только что разглагольствовал о бесплотности четвержан, и тотчас исключение. Что же, так бывает. У правила порой случается столько исключений, что уже и правила самого не разглядеть.
Чем больше исключений – тем состоятельнее правило. Так что если в какой то момент наше духовное путешествие приобретет черты непристойности, примите это с радостью, ибо это означает, что движемся мы в правильном направлении.
Для духовного путешествия единственным правильным направлением является полное его отсутствие.
При отсутствии категорий пространства и времени легко оказаться как на вершине Фудзиямы, так и в древней Гоморре.

Хороший фокус, вот в чем больше всего на свете нуждаются женщины – любит повторять кудесник из анатомического театра.
На праздничном столе одной из своих свадеб в качестве сюрприза Дмитрий Борисович заготовил в глубокой чашке стопу в формалине. Свадьба запомнилась.

Лучшим другом Насонова является одноногий отставной полковник кавалерии Веснухин Семен Семенович. Выдающийся исполнитель казачьих песен. Ослепительный голос. В юности ему давали рекомендацию в Большой театр. И, уверяю вас, с таким то тенором его непременно бы взяли, когда бы ни треклятое одноножие. А напрасно. Полковник так ловко владеет своей ногой, что дефект заметить практически невозможно. И служба прошла, как говорится, на ура.
Да, собственно, о двух ногах его и не помнит никто. И на коня своего, боевого товарища Арктура вмиг возносился.
Да ее и не было никогда, второй ноги. Случается же, родится человек с одной ногой? Это – о Веснухине.

Вот стоят два друга Насонов и Веснухин. Точнее, три товарища, прямо как у Ремарка – Насонов, Веснухин и конь Арктур. Улыбаются. Или поют. По обыкновению жгут каминные спички. У Насонова всегда с собой пачка – другая на случай триумфа. Стоят, улыбаются или поют. На двоих три ноги. Точнее, на троих – семь. Незабываемое зрелище.

Арктур живет у Насонова. Ему, конечно, тесновато в двухкомнатной квартире полковника, но он безропотно терпит.
Стоит в коридоре. Коридор длинный.
Если хочется поваляться, пятится на кухню. Кухня просторная.
И вечное ворчание супруги Веснухина Полины Ивановны терпит. За долгие годы совместного проживания только два раза получала она копытом. И то, пожалуй, спросонья.

Все же мужчины и женщины отличаются друг от друга.

– Все же мужчины и женщины отличаются друг от друга. Не в пользу женщин, – размышляет страдающий бессонницей Арктур, коротая гулкие январские ночи, – и с чувством юмора у них плохо и вообще супружеская жизнь штука пресная: слишком много пыли и пустого сопения. Бабы бесстыжестью берут смолоду, а вот полководцев среди них встречать что то не приходилось. Может быть, и есть, конечно, одна – две, не больше. Да, в шахматы играют, согласен, но как?

Вот и Ломоносов мужчина. И Хаслет, изобретатель легочного протектора.

Только один раз довелось примерить Арктуру специальный противогаз для лошадей. Это событие навсегда врезалось в его память.

Стоит, посапывает, бубнит про себя. Кони часто сами с собой разговаривают.

В 1905 году, в разгар русско японской войны, вместе с членами экипажа крейсера «Аврора», направляющегося к берегам Страны Восходящего солнца, находилась парочка крокодилов, взятых на борт во время одной из стоянок в африканскому порту. Столь необычный «груз» объясняется просто: морякам разрешали брать с собой в плавание домашних питомцев. Конечно, домашними зверушками крокодилов можно назвать с трудом, но о вкусах, как говорится, не спорят. Крокодилам дали клички Сам и Того, устраивали для них плановые купания и даже пробовали приручить. Однако, как оказалось, дрессировка крокодилов – дело хлопотное, неблагодарное: улучив удачный момент, один из крокодилов бросился в океан и навсегда сгинул в его синих водах. Дневник командира в тот вечер пополнился заметкой: «Не захотел идти на войну один из молодых крокодилов, которого офицеры выпустили сегодня на ют для забавы, он предпочел выскочить за борт и погибнуть». Второй пресмыкающийся был убит во время Цусимской битвы .

Пришел скверно выбритый Павел Сагадаев, толстеющий от разочарований актер вторых ролей. Перезревший плод и в переносном и в прямом смысле. Во время застолья, в особенности, когда он принимается читать монологи Макбета, трещины буквально на глазах образуются на его лице, что, несомненно, усиливает замышленный Шекспиром или группой жуликов, выдававших себя за Шекспира драматический эффект. Просто на глазах рушится человек, во всяком случае, его лицо. Когда бы это было перевоплощением, цены Сагадаеву не было бы. А так – черт знает, что такое творится с его физиономией.
Замечено, вне застолий ничего такого не происходит, хотя вне застолий Макбета он не читает. Вне застолий из него вообще слова не вытянешь.

Одним словом, вопросов много. И не только к данному конкретному актеру, но к театральному сообществу вообще.
Начать можно было бы так… здесь, думается, уместна хлесткая метафора…
Уж много лет ваш сад терзаем жалами да сорняками, в то время как плоды на ветвях да лапах перезревают и лопаются, издавая чудовищные звуки, отдаленно напоминающие вещий монолог!
Намек на Макбета. Догадались?
Доколе?!
Непременно припечатать в конце.
Доколе?!

Между тем, Павел одинок.
Я это к чему? Как часто в жизни усаживаемся мы мимо стульев, не попадаем кончиком нитки в игольное ушко, принимаем слона за Моську и наоборот! Вот обрати Сагадаев внимание на Юленьку, свей гнездо, глядишь, и лицо восстановилось бы, и сам Павел.
А Юленька? Взгляни на Павла новыми глазами, свей гнездо, глядишь, и солнце блеснуло бы, и раскинулась бы в слезах радуга коромысло.
Так нет же. Каждый в своих грезах, каждый, намертво зажмурившись, журавля выглядывает. Оба суровеют и старятся.
Загиб и недоразумение.

Явились сестрички Блюм Рита и Марина, книгочеи и говоруньи.
Книжки предпочитают преимущественно о таинствах души. Оттуда интерес к стравинским четвергам. Книгочеи и говоруньи. Ни одна книжка ими до конца не дочитана. Достаточно пары фраз, и тотчас – дискуссия. Каждая спешит поделиться своими фантазиями и реминисценциями. Беседы могут длиться до трех суток. На каком то этапе к дискуссии присоединяется Бахус, затем какие нибудь сторонние молодцы, как правило, далекие не только что от психологии, но от знаний вообще.
В связях сестрички не разборчивы, но в любовных утехах толк знают.

Не исключено, что Юленьке не везет с замужеством ввиду того, что сама тема замужества, смесь нафталина и чеснока, мутной аурой обволакивающая бедняжку и ее благородного отца, всех бедняжек и их благородных отцов в большей степени отталкивает, чем, нежели привлекает.
Нередко побуждает присутствующих ко сну. Вспоминается удав из бессмертного Киплинга.
Пахучий зов невесты как гипноз.
Так обозначил бы я проблему.
Не сомневаюсь, Стравинский охотно согласился бы со мной.

С тем и оставим Крыжевичей в покое.
Действительно, становится душно от этой брачной саги.

Спешат городские сумасшедшие, вышеупомянутые бродячие собаки, пожарные Фефелов и Сопатов, водитель троллейбуса Улитин вне троллейбуса, журналисты и маклеры, блатные и студенческая молодежь. Всяк спешит. По четвергам как будто весь город оживает. С кем только Стравинский не выпивал, кого только не обучал искусству отрицания и погружения!

Осчастливил своим визитом долговязый, всегда с зонтом, сам напоминающий зонт профессор Диттер, вечный оппонент С.Р., рассматривающий жизнь не в качестве кольца, как предлагает Сергей Романович, а в виде разомкнутой, в отдельных случаях порванной цепочки, следовательно, в виде череды колец. Притом цепочка, по утверждению Диттера, не имеет ни начала, ни конца. Собственно, как и кольцо Стравинского. На том бы и сойтись, но дурной характер и азартность каждой из сторон делает спор столь же бесконечным, как и сам предмет спора. Кроме того, Диттер, не стесняясь окружающих, то и дело пускает ветры. Потому на четвергах незваный гость.

Знамо дело, пришли бродяги Игорь и Петров.
Бродяг Сергей Романович привечает. Запрещает называть бомжами, говорит, что нет такого слова и быть не может. Говорит, что всякая аббревиатура – точка, смерть, а он желает бродягам долгой и светлой в перспективе жизни, ибо они, сами того не понимая, понимают то, чего никто не понимает.

В особенности Диттер, прощелыга и зонт. У Игоря и Петрова тоже есть зонты, ими же исправленные и улучшенные, однако зимой они их не носят, на что Сергей Романович неоднократно указывал профессору. По поводу чего профессор впадал в бледную ярость, так как сравнение с бродягами казалось ему несправедливым и нестерпимым.

Детский писатель всегда мрачный Волокушин приволок… дурной каламбур, согласен… детский писатель всегда мрачный Волокушин принес новые рассказы. В одном из рассказов его новый герой маниакальный ветерок играл наперегонки с ручейком, в другом – тот же ветерок уже забавлялся с лейкой.

Волокушин создавал образ ветерка, вспоминая Насонова, и ему не терпелось по прочтении сообщить этот факт присутствующим, что по замыслу сказочника, должно было бы их развеселить. Однако в нем зиждется опасение, как бы во время читки Диттер, по обыкновению, не выдал на гора, что, разумеется, разрушит его оригинальную задумку. И он прав, так как профессор, вредный человек, именно так планировал поступить. Если этот зануда снова заведет свою шарманку с ветерком, непременно дам дрозда, вертелось в голове ученого.

Прибыл всамделишный маньяк Григорий Г. О том, что Григорий Г. маньяк знают только три человека. Точнее четверо: три человека и один инопланетянин. Это сам Григорий Г., Стравинский С. Р., которому Григорий Г. доверился по ошибке, приняв за Стравинского И. И., психиатра, обретенный все же впоследствии Стравинский И. И., психиатр, и, пожалуй, самый известный представитель внеземных цивилизаций Алешенька.

Об Алешеньке много писали, сняли фильм. О нем и теперь много судачат. Если помните, Алешенька, точнее его предполагаемый трупик пропал загадочным образом. На самом деле гуманоид не умер, но уснул. Сон у гуманоидов продолжается в среднем две три недели. Мнимый трупик, то бишь, спящего Алешеньку выкрал уфолог Розмыслов. Розмыслов многократно вступал в контакт с марсианами, страдал падучей, в связи с чем и состоялось его знакомство с Сергеем Романовичем, которого он, как это часто бывает, принял за Ивана Ильича. Завязалась дружба. Результат – постижение основ агностики с последующей госпитализацией сталкера в психиатрическую больницу. На этот раз по адресу – к Стравинскому И. И.
Перед тем, как лечь в больницу, Розмыслов открылся полюбившемуся учителю, оставил ему на сохранение инопланетянина, сам же умер на третьи сутки при загадочных обстоятельствах. К сожалению, смерть при загадочных обстоятельствах – удел практически всех смельчаков, не побоявшихся заглянуть за Эйкумену.

Вас, конечно, интересует, что это была за смерть?
Странная была смерть. К тому добавить нечего.

Поскольку Алешенька остался жить у Стравинского С. Р., уроки, четверги, чаепития, пьянки и просто посиделки происходили на его глазах. Следовательно, гуманоид стал невольным свидетелем и хранителем многих тайн, в том числе тайны Григория Г.
Благодаря титанической воле и искусному врачеванию обретенного все же Стравинского И. И. Григорий Г. преступлений никогда не совершал, и даже не замышлял. Представления не имеет, что это такое. А узнав подробности, возможно, был бы потрясен больше нас с вами, так как представляет собой натуру бесконечно нежную и ранимую.

О том, что он маньяк, Григорий Г. вывел, усердно наблюдая за собой. Первоначально сомневался, но сопоставив некоторые детали своего быта и настроения с жизнеописаниями выдающихся маньяков, которые с некоторых пор сделались приметой времени, обнаружил – действительно, что то такое прослеживается. Например, то, как он моет руки, приглаживает волосы, привычка теребить мочку уха. В целом нечто волнообразное, мутное, бурлящее, опасное. Порой, даже чересчур. Порой даже не по себе становится. Что именно – угадать трудно, но беспокоит и просится наружу.
Плюс неоформленные мысли и желания.
По совету доктора Стравинского Григорий стал вязать. Это занятие, по Фрейду сублимация, пришлось ему по душе. Теперь сидит у себя в маньяцкой, вяжет свитера английской резинкой, «сумерки» посещает крайне редко – все же немного побаивается. И себя, и людей.
Все какое то сквозное, аритмия повсюду.
Так характеризует он свой страх.

Прибыли также Леонид Жаботинский, полный тезка Леонида Жаботинского (закон парности никто не отменял), задумчивый осел Буриданов со своей ослицей – оба золотистые от малинового чая, бывшие вертухаи Затеев, Сотеев и Либерман, вор в законе дядя Гоша, ранее упоминавшийся слесарь дядя Гена, кофеинист Дятел, по прозвищу Дятел кофейник, обещанная Жар птица, Жанна Марловская с битым до кровоподтеков супругом, либералы Глисман и Чулков со статьей о ленинско сталинском призыве, апрельский кот Фофан, трескучая и бессмысленная Нянина, в рифму к ней няня Зоя с безвольным карапузом на руках, корректор Глинин с подзорной трубой, незаконнорожденный внук Мао Цзэдуна Сережа с костяными шариками для релаксации, катала Гренкин о четырех зубах, Зарезовы в полном составе с живым еще петухом, розовощекие цыгане Петр и Ляля Заблудные, цирковые лилипуты Борис и Гракх, вот бы их с Алешенькой познакомить, шансонье Камаринский с гайкой на указательном пальце, путейщик Паклин с гайкой в голове, поклонник Насонова клоун Пепа, слон Гром без хобота с работником зоопарка поэтом Костыревым, уличные собаки Граф и Козлик, Найда, беременная одиннадцатью щенками, их кормилица волоокая бабушка Анастасия, бывший летчик Аркаша Геринг с птенцами, гей Матюша Керенский, разумеется, в женском наряде.

Паранойяльный следователь Павел Петрович С., точнее, бывший следователь Павел Петрович С. пришел в первый раз. Вряд ли, конечно, следователю подходит эпитет «бывший». Вот пришел. Никто не докладывал ему о четвергах, никто не приглашал. Исключительно интуиция призвала его быть на вечере, где собирается так много подозрительных личностей. В первую очередь сыщика интересовал сам хозяин.

– Почему Стравинский? – рассуждает Павел Петрович. – Имечко не просто так. Надо же, Стравинский! Что это? Псевдоним, намек, вызов? Явно преследуется цель, вполне определенная, очевидно преступная. Кому предназначена шарада? Мне, разумеется. А не много ли вы на себя берёте, господин Стравинский? Те ходочки, что побывали в психушке, отмечают изумительное сходство кумира и доктора. Можно было бы предположить, что хозяин – брат Ивана Ильича. Но, насколько я знаю, у Ивана Ильича нет братьев или иных родственников. Иван Ильич, как и я, по жизни одинокий человек, что имеет свои достоинства и прелести. Во всяком случае, целесообразно при наших профессиях. У него никого нет кроме сумасшедших. Он и сам немного не в себе. Много – немного, не мне судить. Во всяком случае, человек на своем месте… Теперь, эта летучая фраза доморощенного философа – в добрый путь. Какой смысл он вкладывает в нее? Что подразумевается? Куда влечет убогих сих? Какую участь им уготовал? Пьяный бред или коварный замысел?.. Взглянуть бы на этого самозваного поводыря. Кстати, отчего это он вдруг спрятался? Говорят, уже не в первый раз. Завлекает таким образом в свои тенета? Похоже на то. Просто так люди не прячутся. Я просто так никогда не прятался. И теперь не прячусь. Даже когда это необходимо. Нахожу другие способы. Могу исчезнуть, обратиться, умереть, наконец, но чтобы прятаться? увольте. Прятки – не способ защиты и не игра. Образ мысли. Преступный образ.

Явились куплетист Патыкин с тульской гармонью, дракон с острова Комодо Василий, большое деревянное колесо, птеродактили и пара свиней.
Пожалуй, всё.
Остальные опаздывали или болели.
Кому то неотложные дела не позволили выбраться к Стравинскому.

Сам Сергей Романович с утра перебрал по случаю именин экзистенциалиста дворника Тамерлана и сладко спал, укрывшись вафельным полотенцем, на кухонном полу. Звонков, стуков в дверь и рыданий Юленьки, разумеется, не слышал.

Четвержане решили, быть четвергу, сожгли костер из брошенных после Рождества елок, коллективно исполнили песенку девчат из кинофильма «Девчата», пустили пару ракет из ракетницы Геринга, и только вняв справедливому замечанию следователя С. «не обнаружить бы себя», мало помалу стали расходиться.

Сырая мешковина неба, дрогнув, прохудилась, роняя теплые хлопья тишайшего снега. Птеродактили потянулись домой в Анапу.

– Всё к лучшему, – сообщил по пробуждению Стравинский С. Р. пожирающему плов прямо в кастрюле Алешеньке. – Надоели хуже редьки. Всё. Лавочка закрывается. Уже закрыта. В добрый путь. Я им всё сказал. Главное сказал. Кто хотел – услышал. Молчание – золото. Это – главное. Добавить нечего. Прав был граф Лев Николаевич Толстой, когда произвел девственную простоту в ранг величайших истин. Никто не услышал. Может быть, следовало сказать это вслух, как думаешь, Алешенька? А что проку? Все равно никто не услышал бы. И до графа тысячу раз говорено. Тебе тоже надоели, знаю. Потерпи. Походят, походят и перестанут. Не перестанут, знаю. Повадились. Пусть себе ходят. Не обращай внимания, и всё. Я же не обращаю внимания – и ты не обращай. Как будто их нет вовсе. А их и так нет. Игра воображения. Недомогание. Сумерки… Ты кушай, кушай. В добрый путь.

  1. Стравинский С. Р. Рим

Жители Бокова представления не имеют, как выглядят на самом деле. Причиной тому – боковские зеркала. Эти зеркала не отображают действительность, но демонстрируют смотрящемуся в зеркало то, каким, по их мнению, он должен быть или то, каким, по их мнению, он мог бы быть, будь на то их, зеркалья воля. Боковские зеркала так и называют «боковские живые зеркала». В связи с вышеизложенным среди боковчан случаются Пушкины, Обломовы, Блоки, реже, Мемлинги. И Петр, и Фома. Говорят, например… позвольте представить, Лев Моисеевич Малярчик – наш Пушкин, или… а вот и Борис Дормидонтович Чулков – наш Голиаф.

Сергей Романович вступает со мной в мысленный диалог.
Вторит мне. Размышляет.
Персонажи часто заглядывают на огонек к своим авторам. Если сомневаетесь, спросите хоть у кого из сочинителей, да вот хоть у Диккенса спросите. Ему то вы наверняка поверите.

Кто нибудь обязательно скажет – не бывает таких героев. Даже в Антарктиде. Даже на Луне. Нет, и быть не может. Обязательно найдется такой Фома неверующий.
В Антарктиде, может статься, и не бывает, а у нас – только такие, что примечательно и замечательно.
Фому же посылаю к зеркалу, – Пойди, Фома, и хорошенько посмотрись.

А давайте вслед за Фомой и мы с вами подойдем к зеркалу да хорошенько посмотримся. Разве то, что мы видим – это мы? Разве мы такие? Разве мы – то, что мы есть? Разве мысли наши – это наши мысли? И поступки наши – наши поступки?
А наказание, ниспосланное нам, положа руку на сердце, как думаете справедливо?
Всегда перебор или недобор. Во всяком случае, нам так кажется.

Вроде бы и крестимся, и водку пьем – ничего не помогает.

А в чем должна заключаться помощь? Кто же его знает?
А что там в зеркале? Так, нечто зыбкое. Игра света, что ли?

Никто. Никого. Никто. Никого. Никто. Никого. Я, не я, мы, не мы, кто то, некто, некие, некто… Не имеет значения. Имеет, наверное, но все равно испарится, улетучится, растает, прежде чем я протяну руку, чтобы ухватить Фому за нос. Всё как всегда.
Сон в летнюю ночь.
Или в зимнюю ночь.
Случается, и днем прихватишь, если есть такая возможность.
Такая, я бы сказал, горчичная тишина.
Почему горчичная? Не знаю. Горчичная, и всё.

Пыльно, следует заметить.
На пыльных тропинках…

…пыль, мучная пыль, мельники, мельничихи со щеками, ловите, весна а а, однако весна а а или, однако зима а а, или воздухоплаватели, например, Можайский и Ротко, Марк Ротко, простите, отвлекся, не нужно о грустном, не будем, Виктор Иванiв, вот еще имя, не буду, больше не буду, кажется, говорили о погоде, впрочем, пагоды тоже интересовали, и немало, всегда, теперь в шаговой доступности, там всегда золото, в октябре, в Китае, в спальне, под лавочкой с Пушкиным, а как без Пушкина? октябрь, все же, октябрь, ноябрь, февраль, что там еще? весна? осень? лето? аэростат? дирижабль, не мог пропасть, нырнул отражением, на время, лови теперь его, лови, лови, нырнул в лунное, бездонное, Родина, всё? август, сентябрь, Марс? Марк? Фома, вот что, ну, как же без него? ну, здравствуй, Фома, ручка дверная, косяк и прищепка, человек ступа, нет, приступочек, шишка, шиш, варежка полоротая, неслух, олух, любим и обласкан, своя мозоль, своя, носик туфелькой, эх, Фома, Фома, говорили тебе, помнишь, что говорили то? вспомни, Фома, нет? чего только не говорили, зеркало? про зеркало? опять? не нравится зеркало, стенкой назови, про стенку намекали, пристеночек, чума, шутиха, кукла, муляж, фантик, семечко маковое, про муляж говорили? про коробку? коробочку? не тронь, говорили, руки оторвет, по самые… дико извиняюсь, однако же, ну ну, похоже на то, и в первую очередь, лови теперь, лови, теперь ловите, господа, а много вас, позвольте полюбопытствовать, много ли господ? немного, хорошо, немного пока, еще за колбасой очереди случаются, еще на колбасе, нет нет, да прокатимся, здравствуй, вождь, здравствуйте, дедушка, виньеток таких теперь не делают, так бы и закольцевал всё, до совершеннолетия – в особенности, с мандаринами и узкими брючками, а шпиль и теперь возвышается, листву нанизывает, в октябре, иногда в сентябре уже, не спешите, торопиться не нужно ни при каких обстоятельствах, провели полосочку, поставили галочку, метку, черную метку, и отдохните, прилягте, можно вздремнуть немного, листва теплая, терпкая и теплая, слякоть – не в счет, виноград – да, и так сырости много, хвощи да плауны, виноград – да, еще чутка, не помешает, пригодится, увидите, увидим, не поскользнуться бы, а так, если без кривотолков, любим друг дружку, как щенки в корзинке, возимся, любим, извалялись в любви, в неге извалялись, на полках своих на полочках, в вагоне на полочке, поезд дальнего следования, поезд дом, давно живем, давно живем то, столько не живут вообще, даже в октябре, даже октябрьские, Чатануга, чу чу, шутка такая, американская, золотой патефон, керогаз, самовар, паровоз, чу чу, pardon me, boys, и сразу же, тотчас, немедля золото на душе, золото, золото, золото, эбонитовая колонна, колесо обозрения, Луна, ха ха, все лунатики, если вдуматься, так что не переживайте, не надо, не мчим, тихонечко едем, наслаждаемся, но, видите ли, изволите видеть, следующая станция – кладбище, шутка такая, или не шутка, сразу не поймешь, прибыли – кладбище, шутка такая, чрезвычайно удачная шутка, с мешком и бородой, но не Клаус, не Санта Клаус, нет, ни при каких обстоятельствах, мельники и вороны, только мельники и вороны, мельник, в час печали возле чайной, назовем это чайной, назовем этот тупик чайной, тупичок, здравствуй, старичок, домчали, всё, поезд дальше не идет, кто не успел, тот опоздал, теперь ловите, если поймаете, сами ловите, если поймаете, что? ловите, ловите, сами, сами, ручками, ручками, ловите, кто не убежал, кого? а кого поймаете, если поймаете, начетчики, налетчики, душеприказчики, игруны, воланы, голь перекатная, каплуны пожирнее, ловцы., нет, какие мы ловцы? о себе тоже, о себе тоже, разумеется, все мы из одной шинельки, так сказал? из одной шинельки, так сказал? так? Акакий, дивно, как еще! чудно, нежно, узость, ловкость, неловкость, ловкость души, при общей бестолковости, нескладно, как всегда, вымираем, кто не знает? всяк знает, а всяк – дурак, шутка такая, осенняя, млеем, совсем разомлели, Акакий, Акакий Акакиевич и паруса, паруса, парусина, зубной порошок, здравствуй, жизнь, черт дернул, здравствуй, за три минуты, смешно, ничего смешнее не слыхал, придет же такое в голову! не ловцы, вы – не ловцы, мы – не ловцы, ловцы, эх, давно было, давно было? давным давно, где? в Голландии, разумеется, мельники, не забывайте, мельники, мельничихи, не забывайте, со щеками, не забывайте, в Голландии, где же еще, Голландия нам ближе, поезд голландский, мешковина, мука, яблочки моченые, ветер, далеко, близко, всюду ветер, Блок, опять Блок, голландец Блок, умер, яблочками отравился, томатами, не вынес, не перенес, прощай, здравствуй и прощай, следующая станция – кладбище, юмор висельника, ура! революция, здравствуй и прощай, мельники, шествуют, белые, бледные, как шли, так и продолжают, никаких перемен, никаких! Голландия! овцы – не вы, овцы – нае мы, мы – не овцы, почему? а почему? ну, почему? поздно, ночь почти, ночь почти что, всегда, здравствуй, закат, здравствуй и прощай, поздно, уже поздно, не знали? а вы не знали? а вам говорили, не тронь, говорили, с младых ногтей, да где там? где мы? спрашиваете, где мы? а нас нет, нас больше нет, только пыль, мука, мучная пыль, мел, мука, мел, дыхание меловое, Мемлинг, Ганс Мемлинг, бледненькие, какие же мы бледненькие, белые, бледненькие, прощай, прощай, Голландия, здравствуй и прощай, ах, какие кораблики были! весна, весна, зима, весна, кораблики, и лето, сразу же лето, лето – кровопийца, нам и царь – не царь, и лето – не лето, а нам что, когда вечность? никто не знает, а мы знаем, голландцы не знают, например, не знали, ни Мемлинг, ни другие, а мы знаем, всегда знали, здравствуй станция конечная, здравствуй, смерть, здравствуй и прощай, поели, сами себя поели, ничего страшного, вкусно поели, сами себя, с аппетитом, весело так, с огоньком, ничего страшного, судьба, сука судьба, индейка, у нас индейкой зовется, вот вам и карта, вот перед вами карта, вот карта, подробная, с флажками и точками, спичками да спицами, пружинит вся, клеем пахнет, на волю просится, вот и сами мы, букашки, ползаем, воскресенья ждем, к воскресенью движемся, как умеем, рачки, да улитки, болота много, чего уж там? что есть, то есть, а вот и мяса кусок, парного мяса кусок, не кусочек, кусок, нет, гора, гора мяса, мясо сладкое, живое, ура, революции раз, два, три, три – довольно, нет, нет, с тех пор, с тех самых пор, мельники, мельничихи со щеками, задами, молочницы, мыши, а как без мышей то? без мышек? мыши, мышеловки, мышеловки разные, мыши, мышки, серые, белые, агатовые, смоляные, с усами, усиками, усами, пушистыми усами, без усов, с проволокой, на проволоке, без проволоки, проволока, проволока, а как без проволоки то? зона, зона – таки, зона, на зоне, здравствуй, полотенце прибереги, еще тюрьма, тюрьма же еще, прибереги, пожалей, вафельное, для тюрьмы, для похорон, все же кладбище, хотя бы вид сделать, дождя не будет, Бог даст, без дождя тоже можно, говорю же, Голландия, картофель, едоки, мясо? нет, картофель, уже картошечка, в мундирах, все, все как один в мундирах, все как один, мечта! и парусина, парусина, конечно, зубной порошок, видимо невидимо, плюс чахотка, плюс ветошь, вакса другая, совсем другая, жирная как масло, намажь на хлебушко, а ветла иссохла, а вот ветла, напротив, усохла, мельники, а угольщики? где мельники, там и угольщики, угольная мука, зароешь глаза, тут тебе и снеговик, и угольный человек, толкуют, дразнятся, сугробы, склады, сугробы, жизнь, так называемая жизнь, а говорил, нет жизни, болтуны, все болтуны, болтают, болтают, небо от болтовни страдает, терпеть сил нет, упадет скоро, скоро – не скоро, упадет, опускается, трещины видно, трещины, крюк, если зрение хорошее, если хорошее, дыры пошли, черная дыра, белая дыра, белый карлик, тоннель, еще тоннель, станция кладбище, дальше поезд не пойдет, упорств, упорств и царств, времяпровождений, соитий, похорон, упорств, механика, мышам повсюду хорошо, чем плохи мышеловки? на каждом шагу, звенят как колокольчики, мышки шустрые, снуют, мышеловки влачат, хвостиками подцепили и влачат, что твои погремушки, детство, скарлатина, бесконечность, глупость бесконечна, бесконечность глупа, живем, смеемся, играем, уловки, стаканы, капканы, волчьи капканы, медвежьи капканы, морж разбегается – бултых! ряска, ух! белая, ржавая, красная, лягушонок лапку поранил, всё! катастрофа, начинай сначала, весна, зима, лето, всё, жизнь кончилась, пагода, амок, книга, помолиться всегда забывали, ну, теперь уж, что уж, теперь другие помолятся, а вы догоняйте, догоняй, не забывай брызги топтать, посчитать бы, да больше не умеем, прыгать с поезда умеем на ходу, к радости, к вящей радости, мальчики ждут, мальчики кровавые, привет, Борис, давно прибыли, толкутся на перроне, семечки лузгают, каленые, как уголь, польский уголек, и мальчики, и семечки, и голубки, встречается, и хромой прохожий, хвост на три метра за ним тянется, у мышек короче, но за мышками не угнаться, юркие, мышки и мысли, прохожий, ходок, улыбается, семечки лузгает, тоже лузгает каленые, белый, бледный, весь белый, в белом, бледный как невеста, и семечки белые, как уголь, уголек польский, смеется, а зубы черные, несварение, надежды, белый уголь, уголек, небо невод, небо невест, нёбо белое, зубы белые, черные от невест, от разворованных невест, не человек, птица, птица секретарь, еще, еще, секретарь, еще, еще, ступают, хаживают, выхаживают важно, золу, золу клюют, жар, пожарище, одним словом, одним словом, словом, кострище, ледяное, но ледяное, пустыня, ледяная пустыня, выхаживают, в руках мышеловки, ледорубы, смерть? не страшно, нет, ничего страшного, поезд, поезд все же, заиндевевший стоит, пыхает, Сталин, усы пушистые, Сталин, усы проволочные, Сталин без усов, кот, здравствуй, кот, здравствуй и прощай, а жизнь то, жизнь, присмотритесь, заглядывайте, любуйтесь, всматривайтесь, я пытаюсь, пытался, что ж? сквозь игольное ушко проследовали, а прибыли, некому пожалеть, ничего, глаза зароем, и снова март, снова весна, разверзлись хляби небесные, получается, жалеть не о чем, дождик мелкий, капли искорки, мышеловки, ножи, заточки, точильщик и его велосипед, точильщик и его зубы, смешная механика, чертово колесо, сани, механика, словом, дивная механика, чудовищная, чудо, Антарктида, одним словом, мечтали – получите, или против, напротив, Абиссиния, плавится, всё плавится, течет, Африка, африканцы, слепые, шар, пляски, пляски то, пляски то, с одышкой пляски то, ласточки, мелкие, как снег мелкие, снежок, снежинки, черные снежинки, черные, головы, головы пшеничные, зачем коробочку открыл? что вылетело? что оттуда вылетело? что? не видел? не видал? не знаешь? не помнишь? Иван, родства не помнящий Иван, где книга твоя, Иван? где твоя книга? всегда так было, было и будет, и ну удивляться, всё то мы удивляемся, чему тут удивляться? ходите? ходите себе, только голоса не подавайте, здесь тихо нужно, чтобы как мышки, мышеловок хватит, на всех хватит, не беспокойтесь, мышеловок, кузнечиков чугунных, бабочек железных, паровоз, механика, чудо, торжество, у возницы протез, а шляпа свинцовая, да здравствует, говорили тебе, коробочку не открывай, не смей, не тебе послана, предупреждали, грозили, хмурились, всегда не в прок, тучи – развалины, лисьи мордочки в окошках, высунулись, солнышка ждут, пока иголка не блеснет, сумка сердечная, тело, плоть, пастушок, петушок, пух да перья, сыр в масле, лакомство и проказа, грешили, грешили, чего там? неча пенять, голова, живот, груди, если подвинуться, подвинуться – не упасть, ничего, пусть бубен останется, вол как дирижабль, с дирижабль величиной, дирижабль, гость утробный, гость из тенет небесных, сахарная голова, чудо кит, головка, дай в щечку поцелую, дай, дай, а мельничих видел? толстые невозможно, Абиссиния, Арктика, Антарктика, сугроб, но добрые, как то утешает, это как то утешает, смириться, взвесь, не больше, пусть будут, пусть, даже спокойно с ними, кто то же спит с ними? а есть такие, есть, есть, я знаю, зубы железные, вакса, Сталин, масло в сковороде золотом потрескивает, рыба жирная, жир мир, жизнь смерть, сом, стало быть, сом, перемены, мерцание, всё меняется, сома не узнать уже, не сом, но печь, ноздреватый, блин, блины со сметаной, колени распухли, десны, слюна, страх, всё до неузнаваемости, кто его ловил? радуется, улыбается, сомневаюсь на всякий случай, так бы и схватил за бок и в люльку ногами сучить, жизнь, улыбается, зубы железные, да не у рыбы, нет, краля чужая, язычок ядовитый, яда много, йода, много больше, игл, шипов, патефон, цыгане, брага с укропом, весна уже, потекут по сусалам, таяние, в лучшем случае обвал, трясина, возможно, только не битое стекло, в том то и дело, что острота пропала, даже дождик бессильный, тягучий, фермы набрякли, веки тяжелые, мешковина, много мешковины, трудно ногами перебирать, лани в сене, сеном укрыты, сеном питаются, разжирели на воспоминаниях, старушек не видно, не исключаю, что их нет, вообще больше нет, мясо белесое, в испарине, детки – свиные желудки, глазенки желтые, лисички, язычки атласные, оспа, пузыри не спешат, перекатываются, пузыри подвывают, лопаются, весна человечества, ждали ее, тучную, что скрывать, здравствуй весна, здравствуй достаток, а ты целовал, молодость вечная, луна парк, хоть не формалин пока, тридцать шесть тактов, дели на три, подушки мокрые, как представишь себе, что было, не напоминай, кочегары, насильники сволочь, только мешают, если трахаться всерьез, с отдачей, полосатые гетры очень кстати, змея – лишнее, яд – для знатоков, когда в нос бьют, восторг и жалость, ночь? а что ночь? шпроты, пальцы, газета, огурчики, волчий капкан, на волка, стало быть, какая уж тут Абиссиния? – Тальменка, хрупко все, хрупко, раздеваться на людях, хрупко, куда деваться? садись, наблюдай, выходи, встречай, ложись, зажмуривайся, так легче, ряска, рельеф, грезы, еще эти чаши зеленые, чаши болотные с ядовитыми цветочками, Уругвай, например, не Антарктида, конечно, но все же, рай, ничего, добредем, не мы, так бульба наша докатится, мышки наши добегут, доскачут, мышки, лисы, детки наши доживут, детки деток, только бы не порезаться, головы нынче как бахча, а мы что? зажмурился, и дело с концом, вот именно, жмурки, желток, пирог с пальчиками, пинцет и цапля, склюют – не заметишь, однако надежда, а как без надежды в пустыне стоваттной? откуда и песни, и прочая другая музыка муз’ыка, опасно, конечно, предусмотрительному человеку смерть, когда смотришь на них, вернувшихся с войны, удивляешься, как это они не изменились, изменились, конечно, кожа сухая, сухая и бледная, как будто из них кровь выпили, шутят мало, отличаются, птицы другие, уругвайские, в особенности голуби, все голуби, гадят белым, сами персиковые, а гадят белым, мне те, бесцветные нравились, с потухшими глазами, точно из тюбиков краска, белила, помечают наперед, вселенский дневник, дался этот Уругвай, а вы говорите Марс, Луна, глупости всё, вот, смотри, краля сосет, леденец сосет, причмокивает, тут бы и африканцу, тут бы эфиопу из за ширмы явиться, но он спит, спит, сволочь, всё думаю, откуда они взялись, африканцы то? да много их, измельчали заметно, бедные, долго в воронку заглядывали, всматривались, не позовут, всё – вранье, тоже страх, из детства страх, кража и воронка, бритва опасная, пьянка – это потом, но навсегда, даже если бросить – навсегда, тут дело в графинчиках рубиновых, наскипидаренных пластинках, секс, секс, завернуться с головой в вафельное полотенце и мычать нечленораздельно, знакомы с исподним? целомудрие так и не наступило, только мычание, иногда свист, иногда вьюн, упадок, любят, слабость свою любят, плен, например, свист, например, бежать, бежать немедленно, такая игра, на краю, если вдуматься, веревочка то вот она, секс, секс, оставаясь в рассудке – не потянуть, даже и разуваться не стоит, такие танцы на углях, это вам не Киплинг, или кто там жирафа приволок? Гумилев? вот зверь и нагадил, жираф – это вам не голубь, птица другого порядка, из тысячелетнего рейха, как верблюд и голод, не открывай коробочку то, нет там фломастеров, но, вот это «но» и подводит, не наиграться, никак, покуда почки не откажут, нет уж, руку жмет крепко, мочится подолгу и с удовольствием, тридцать шесть ступеней вдоль известковой стены, известка, известка, слова, похабные картинки нацарапаны, казенное всё, вдруг красный свет, хотелось? этого хотелось? этого, этого хотелось? разве этого хотелось? а чего же? обвиняете? вы обвиняете? никак обвиняете? а снедь как же? а горлышко прополоскать? а матовая мгла, не благодать разве? а движений неспешных непозволительных услад? шепот шестипалый в бархатные ушки? кого вините? глазастую? то так повернется, то этак, никто бы и не увидел, так она специально ножку таким образом повернет и присядет, нет, не думает, ни о чем не думает, и предзакатный свет, достань, попробуй, рысь, секрет, секреты, уж лязг и бездна позади, пусть иллюзия, не важно, теперь уж что? прыщики сойдут, со временем сойдут, бритва – серьезнее, о болезнях тогда не думаешь, ни о чем не думаешь, какая там голова? какие шкварочки? надо же? мал, мала, меньше, никто, никто, ну, понятно, отеки, таз с горчицей, это потом, потом, сейчас – не к месту, но от малости этой не убежать, выблевать на остановке или со сцены, как Бергман завещал, на кладбищах много такого в Голландии, а она так и осталась, она – вечная, как мы, мы и Голландия, Голландия сама, клюв вороний, глаз с мушкой, с дырочкой сквозной, тлеет, как папироска тлеет, как клитор, не думай, так лучше, уж лучше так, и достоинство как будто, и блажь, на людях, блажим, блажим, в прелести пребываем, ментор, ментор, в такие минуты себя не вижу, не желаю, волчок и обух, глуп не по годам, что же, добро пожаловать на борт, сами знаете, о чем речь – Эразм, конечно, берет и нос, и каравелла, и порошок зубной, да здравствует! тысячелетний рейх, вечерняя прогулка со спичками и головой под мышкой, речь обо всех, не только званых, силки расставлены, но каяться не стану, поздно, поздно, разве что, пройдет? как прыщики и жизнь сама, кукушка за пазухой, всё на людях, внутри совсем другое, ветерок, протяжно, вермута немного, кагор, конечно, лучше, а вот гвоздика? не уверен, не пьян, не уверен, не знаю, не пьян, но одержим немного, одержим немного, вот как вынимаем из себя друг друга, никогда не замечали? нет? шурш, шуршанье, шелка, шёлка заводи, такие своды, плавкие фигуры, сливочные взгляды, весло, о веслах позже, повилика, виноград, столбы обугленные, балки, балык, задница ущипнуть, щипцы, хохот, изменился? не болит? на бойнях забывают боль, а вот и Мемлинг, Ганс Мемлинг, добро пожаловать, ждали, предчувствовали, чего скрывать то? не таракан, и ладно, не Ницше, и хорошо, вполне, сам Мемлинг Ганс, беременные по сей день мел его лопают, крестьяне по сей день мелом его яблони мажут, Мемлинг, меловый, попробуй, дотянись, мраморные хляби, горчица – она и есть горчица, все встретимся, да, собственно, и не расставались, умирать уже завтра, это с первых слов понятно, с младых ногтей, шерсти не жди, тридцать шесть на три уже не делится, уж ты проводи, не поленись, не велика победа заблудиться, если вдуматься, блуждаем от рождения, вот вспомнил пуговицу – глаз плюшевого мишки, хозяин сгнил давно, а глаз все смотрит, но шерсти ждать не стоит, шерсти, щетины, жизни, так называемой взрослой жизни нет, керогаз, омлет, сыро, мокрая подушка, всё, баня по пятницам, куриные потрошки, уже не те, уж не те, что в детстве, в детстве, и холодец не тот, не тот, гастрономы, ох, выгнуты, выгнуты да полы, окна черны, грязь, грязь по весне, вата, вот, вот – весна и грязь, корабль еще, корабль грузный, довольно грузный, дедушка Крылов, начерпал, как водится, облаков, лавка грузная, сижу, нет бы голову поднять, мерцает же, мерцанье, вот так всегда, в утробе не на что смотреть, хотя и здесь мерцанье, перламутровое всё и дышит, гудрон, такие времена, Иона хорошо плавал, а я уже не умею, а Иона умел, хорошо плавал, всё дышит, иллюзия, конечно, опять иллюзия, позвякивают звенья, смех просится, кружащийся как пух, любые времена, уже и рыжий поседел, а сколь годков то? всё мчится, всё битком, но мельники не спят, нужно знать, помнить, щетине дней пять, не меньше, но это даже хорошо, во всём неспешность, мельники, мельничихи, молочницы, зубки молочные, уже ноябрь, а зубки молочные, мука, для богадельни мучица то, наркоз, исход, копчик мой копчик, прощай, копчик, и ты, брат, прощай, не о чем говорить, и прежде не о чем говорить было, гаражи, сосиски, рак, сумасшедшие много целомудреннее, хотя бы ноги не раздвигают, во всяком случае, так не раздвигают, вот зачем пинцет нужен, пинцет и цапля, вспомни, резкость наведи, резкость, как перископ, ступай, ступай, не оглядывайся, любовь – тридцать шесть ступеней, ровно тридцать шесть, дальше вентилятор, стул и вентилятор, или стульчак, башня, башенка, целый город с жуками и товарищами их, меда много, можно не волноваться, меда, молока, муки, мельница как будто пострашнее будет, а подишь ты? пустое, однако окна зашторить не помешает, окна зашторить, не слышно разве?! говорить тише, скарлатина, чай со скарлатиной, парное молоко, кто то ненавидит, я, например, но фломастеры – это на всю жизнь, свет в конце тоннеля, в начале и конце, запах будущего, хотя, если призадуматься, синтетика, с фломастеров, бум, синтетика вся эта и начиналась, восторг и мертвечина, не было таких цветов, радуг таких, селитра позже, ура, Африки такой не было, и флоксов, и ферм, и мальчиков из под плинтуса, запах будущего, ацетон? нет, все равно, туя, запах туи, детство есть детство, лямочки и мандарины, туя, туя, гаражи чуть позже, или раньше, нос разбит? а как же? а не ель? туя, горячо, масло подрагивает золотом, шипит, Абиссиния, где нибудь неподалеку обезьянки должны быть, пляж все же, лимоны, лимоны мандарины, варежки, проехали, почему у мальчика с куклой ничего нет? там ничего нет? девочка? так это девочка? не смешно, но не смешно, муть и сладости, успеют, глядишь, успеют, из петли достать успеют, тут бы знаков не ставить, тут то бы как раз и не ставить, знаки, знаки, оспа, все же из темноты, ноги растут, гудят, откуда? из темноты, бутыль, лампа, желтый свет, припадок, рябь, спускаться высоко, трава жухлая, паучкам все равно, вся эта их переписка – такой лепет, не знаю, обезьянки пострашнее волка будут, ну, так это вы с волком еще не встречались, губы трубочкой, сосет, африканец спит, ну его к черту в сугроб, жить с вами не желаю, вываляться в пыли этой, в снегу, настоящий увал, бомба, тикает, часики, часики, стружка, Штраус на колясочке своей едет, насвистывает, большой вальс, говорите? ну ну, от вальса до марша два пролета, четыре па, вот так они и насвистывают, свистят, как услышишь, беги, сразу же беги, пиво горькое, нет, слаще меда, не будем о грустном, какие предпосылки? что веселиться, что денежки считать, все – радость, а для чего живем то? ирония, честное слово, ирония, многие страданием живы, ну ну, не будем, давайте, фрау, давайте, давайте, покажите, на что способны, какой там вальс? уходим, уходим, дальше, подальше, марки, марки, считать, пересчитывать, марки, тряпочки, эх, погубят бумажки, тряпочки, нет? нет, радость, нынче – радость, медом пахнут, молоком, деревенькой, люлькой, лялькой, спеленает? а как же иначе? спеленает, спеленают голубушку, голубчика, оградки ровненькие, синькой покрашены, небо кругом, голуби жирные, голубки да горлицы, вымерло все как будто, купорос, словом, головки, что мослы, у могил головки – что мослы, коленочки, на ветру скользкие, лаковые, грызть – зубов не хватит, головы – другое дело, сахарные головы – совсем другой коленкор, это же припасть можно, это же припасть можно и стоять так, стоять, покуда терпения хватит, стоять, лакомиться, покуда терпения хватит, хоть и с зубами, хоть и без зубов, что зубы? зубы и зубы, оно и у лошадей зубы, и у комаров, нет? нет? стоять, и все, на том и стоять, голова к голове, головушка к головушке, головушка к голове, эх, спеленают, все бы ничего, да, эх, спеленают, эх, спеленают голубчика, сегодня, завтра, грызть, ну, ничего, погрызи маленько, погрызи покуда, полижи, погрызи, жизнь в радость, часок в радость, минутку в радость, пока, покуда, пока зубки не прорезались, покуда не выпали, зубки то, на ветру, пусть, на коленочках, пусть, ничего, ничего, постой, постой, пока, покуда, пока, пока не встал, во весь рост не встал, пока не возвысился, покуда не встал во весь рост, с топором, да вилами, муж, грозный муж, муж, мужское, мужеское, постылое, лакомое, радость, радость, встань и пой, встань, да и пой, пока гребень не отвалится, пока кровь горлом не хлынет, а вы, фрау, лягте, фрау, на стол, фрау, не желаете? нет? не важно? не думали? не задумывались? пора, пора, не думали? не мечтали? а когда петуху голову рубили, масляну головушку? а свинку когда коптили, соседушку? чистенько? чисто всё? чистенько? в горошек? в клеточку? передничек? исподнее? лягте, фрау, пора, пора, нет, нет, нет? мороз? морозец? мороз? по коже мороз? мороз – хорошо, мороз – жизнь, жизнь, жизнь, жизнь, жизнь, жизнь, жизнь, жжи, жги, мороз, декабрь, январь, жарко, ох, жарко, мороз, жизнь, жжи, жги, жара, красн’о, кр’асно, красным красн’о, нет, нет, нет? чистенько? нет? салфетки? нет, что, салфетки? куда там полотенца? вафельные – другое дело, шесть метров, двадцать шесть метров, опоясать, опоясаться, все опоясать, сокрыть, укрыть, спрятать, в сугроб, в Суглоб, нет? нет? не спрятать, нет, спрятать, опоясать, перепоясать, закольцевать, глянь, ты только глянь, глянь, Фома, кровищи то, кровищи! приходила, стало быть, навестила, навещала, невеста, невеста? невеста, а кто ж, а то кто ж? спал? стало быть, спал? спал, спали, спать любим, спим, спали, спал, Фома? спал, знамо, спал, кровищи то сколь? кровища то рекой, глянь, только глянь, кровища то рекой хлещет, вот, вот оно, вот оно, то то и оно, вальс, вальс, вот тебе и вальс, как? помогите? помощь? помогите? да, да, помогут, эти – помогут, и те и эти, и гол и мал, все помогут, и вшивые, и плешивые, вишь, как? наголо брились, наголо, те и эти, вишь, как? и те и эти, советовали, брились, потом советовали, советчики, советовали, мудрые, род древний, и те, и эти, древний род, мудрые, стало быть, советовали, потом брились, и прежде брились, и теперь, добрые, с виду добрые очень, глаза ласковые, глаза, глаза, глазастые, да ласковые, сволочь, а раньше? и раньше, вспомни, вспомни ка, а ты вспомни, брились – торопились, торопятся, торопыги, вишь что? торопятся, торопимся, простыни аж хрустят, так торопимся, такая любовь, такая любовь, така любовь, в глазах пасть волчья, всё – любовь, три слова, три, и вся любовь, три, кругом три, больше нет, ни больше, ни меньше, три, кругом три, вальс, три, любовь морковь, сука любовь, любовь, любовь, одна беда – десны, цинга, мать ее.

Ну же, покажите зубки, господин Нансен…
Доигрались, мать вашу?

Также хороши ромашки. И отвар ромашки (прим. автора).
Нет, ромашки – перебор. Всегда. Ромашкам компания не нужна. Равно, как и горчице. Уж тут что то одно. Или горчица, или ромашки.
Только не георгины, умоляю.
Горчица – в самый раз. Уютно в горчице. И прятаться удобно. Алешка знает. Теперь еще и Фома знает.
Мне представляется, что у Фомы большие уши, а вокруг губ тлеют юношеские прыщи.
В одном готов с Фомой согласиться – ходить с зонтом, зимой и летом – глупость великая. Пусть и с лиловым.
Лиловая горчица. Лиловый негр.
Горчица.

Далась мне эта горчица! Так и вертится в голове. Не вертится – преет. Горшок с горчицей, а не человек ваш покорный слуга. И уж точно вам не советчик. Не советчик, не летчик, а хотел. Не астронавт, не вагоновожатый, не вождь, не мельник, не трубочист, не заводила, не лодочник, не ихтиолог, не кулинар, не краснодеревщик, не птицелов, не маляр, не пуговица, медвежий глаз. Не самоцвет, не стеклышко даже, не георгин, не диффенбахия, вспомнилась, зачем? не звездочет, не оракул, не орал. Не уточка луговая. Не орден, не лента голубая.
Не подарок, одним словом.
Что угодно, только не подарок.

Закройте книгу и не читайте больше.

Лиловый негр. Вертинский. Лиловые бани. Персия. Фломастеры.
Нет, не то.
Нетто, брутто, Брут. Брут – ближе. Близко. Наш современник. Римлянин. Предатель, конечно, убийца. Так считается.
Осуждаем, конечно. Ни оснований, ни права не имеем, но судим, осуждаем. Нет бы, разобраться. А как тут разберешься? Давно это было. Когда? Вчера? Позавчера?

Все время справедливости хочется. Вечно страдаем от этого хотения. Сочувствие, сострадание всегда запаздывает.
А что от него, от Брута было ждать? А ничего и не ждали.
И не ждем.

Это только говорится – закономерность. Никаких закономерностей. Всегда вдруг, неожиданно. Закономерности, конечно, существуют, но свыше, и нам понять их не дано. И пытаться не стоит. Проще надо жить. Как то научиться бы.
Ничего не знаем. Если честно – ничегошеньки. Так, гадаем на кофейной гуще. Чувствами живем. Или их отсутствием.
Думаю, он сам себе не рад был, Брут этот. Чему радоваться то?
Разве он один смертоубийство учинил? Может быть, вообще рядом стоял. А в историю вошел. Злодеем, конечно.
Вот зачем Цезаря убили Гая Юлия? А предписано было свыше, вот и взялись за ножи как миленькие. Кроме того, наверняка надеялись на хорошее. Злодейства, как правило, из лучших побуждений вершатся. Это только так говорится «злодейство». А на деле – пойди, разбери.

Наивны до самозабвения.

Ожесточились как будто маленько.
Ожесточаться ни оснований, ни права не имеем, однако ожесточились маленько. От хлопот, разговоров пустых и жадности. Жадными стали, римлянами стали.
Рим. Рим.
Вечный, вечный.
Усмирять, завоевывать. Ласкать, кланяться, льнуть, ластиться. Восхищать, будоражить, любить, умерщвлять. Галеры, грести.
Не лодочник. Увы.

Или ура.

Или утонуть к чертовой матери, чтобы, наконец, увидеть его? Рим приснопамятный увидеть. А что, не запрещено. Было бы желание. Тонуть, топить.
Дно манит, кто бы что ни говорил. Чем? Неведомо. Звездами да жемчугами.
Вот чем Тургеневу собачка не угодила? В сущности, щенок еще.
А дрейфующая Офелия, бледная мечта? Читателю нервы хотелось пощекотать?
Разве нельзя без этих водных процедур? Нет?
В таком случае, тоните на здоровье. Тоните, топите.
Но с умом.

С умом.

Вот зачем ботик потопили? Ботик, курительный салон. Это – выше моего понимания. Рим. Рим. Спрятаться от Рима в Риме. Утопить вину в вине. Преодолев невзгоды и страдания, постичь истину, наконец.
Что бы что? Не важно. Найти, нащупать, подкрасться, найти по запаху, на ощупь.
Старичками рождаемся, старичками умираем. Все остальное так неоднозначно, спорно. Рим – бесспорен.

Вот – боковский пустырь. В Нахаловке или на Восточном. Проволока, бутылки, пестрый мусор. Даже собаки туда не захаживают. Голод да ветер, больше ничего там нет. А возьми лопату, поскреби чутка – и пожалуйста, раковина меловая, черепаха людоед, портик, колонна, череп Суллы, утраченный, казалось, навсегда. Стакан хоть переверни, хоть разбей, стаканом и останется. Уголь, да зубной порошок – вот и все приметы, и все отличия. Весь Боков такой.
Плюс свалявшиеся стеклярусные нити бывшей рекламы.

Так что ничего не изменилось. По морд’ам схлопотать можно хоть во дворе, хоть во сне. Кто с этим не знаком? Страх никто не отменял. Страх и гордыню. Слагаемые орла. Бороться бессмысленно. Хотя лично я в светлое будущее верю. Но, если постараться быть объективным, насекомых боятся больше, чем орлов. Больше всего на свете, пожалуй. С рождения. Почему так? Что это – зев памяти или ужасающая красота муравейника? «А ну ка отними». Дивные конфеты. Собачья радость. Собак обожаю. Собаки – совсем иное дело. Граф, Козлик, Серый, Найда. Вот, опять Тургенев вспомнился. Зловредный старик. Западник. Ужасов, конечно, хватает. Насекомые, например.

Еще змеи.

Тихий ход – вот что. Неспешность, тихий ход. Потаенный цвет, белизна опять же у отдельных представителей. Матовая белизна, непривычная. Особое, особенное. Отличия волнуют, всегда волновали. Преимущественно – страх. Восторг – реже, редко. К восторгу склонность нужно иметь, предрасположенность. Хотите, талантом назовите. Недалеко от истины. А в страхе можно и преступление совершить. Убить, например. Убийство – не такое простое предприятие. Если совершается в полной трезвости, в здравом, как говорится, уме. Чует мое сердце, от убийств нам не избавится никогда. Ибо еще до рождения было предписано, написано, описано, определено и предопределено. Только успевай, двери отворяй. Так и хлынут. Хоть туда – хоть оттуда. Невозможно много. А теперь скажите, кто опаснее? Если по совести? Это то и бесит, это и вводит в оцепенение.

Еще зависть, пожалуй.

Множество, скопление, множество. Сесть, да посчитать. Уже годам к сорока – немыслимое дело. Вот тут то Ницше и сообразил. Присвистнул и присел. У Штрауса это, к слову, лучше получается. Кто? Где? Все. А если вдуматься – никто. На нет и суда нет. Вы же не знаете меня, а я вас. Ну, и кому какое дело? Стихией только стихия управлять может. Невольно заикаться станешь, как тот учитель, что глобус консервным ножом вскрыл. Не знаете этой истории? Я тоже. А собственно истории не существует. Спрятана в рукав, как ушанка. Или как фуражка того же Ницше, будь он неладен со своими насекомыми.

Все взаимосвязано. Уже говорил. Не важно. Можно повториться. Можно, можно. Ради Божественной истины можно. Всё неподвижно и, одновременно, находится в движении. Если хотите – в шевелении. Вселенский зуд, товарищи, господа! Сходил на кладбище, убрал травку, а потом думай трое суток, кто там у тебя по спине ползает. Вот они ходят, письма носят, весточки разные, встречаются на кухнях, шепчутся. Редко на кого цинковая ванна обрушится. Или велосипед. То есть, событий, в общем то, никаких не происходит. Суета сует. Зуд и суета сует. Теперь старятся медленно. Десять лет проходит, и пятнадцать – пара седых волос, не больше. Разве что ванна упадет, так это из ряда вон событие. Или велосипед. Хотя, справедливости ради, мало помалу вымираем. Ходят, ходят. Давно наблюдаю, изумляюсь. Шествуют, бродят, ходят, ходят. Сами подумайте, какие теперь гости? Пасмурно в мире. Опять же насекомые. Теперь и зимой. А вот тени отчего то летние. Пугливые. В целом какое то волнение. Беспричинное. А разве раньше так не было? А вот и не было.

Укрыты простыней, такое впечатление. Или вафельным полотенцем. Лично я предпочитаю вафельное полотенце. Так просто мысли не являются. И Стравинские. Сергей Романович, например.

Никто. Никого. Никто. Никого. Никто. Никого.

Похмелье ни при чем. Похмелье здесь ни при чем. Главное, никто никого не собирает, никто никого не зовет. Являются сами. Уже вздрагиваю, когда слышу их шаги. Хотел выучить французский. Черта с два! Когда это было? По крайней мере, теперь не нужно казнить себя за то, что жизнь про… прожил напрасно. Напрашивалось дурное слово. Негодное. С другой стороны, теперь такая жизнь, что казнить себя не нужно. Хотя не казнить себя мы не умеем. Тем и отличаемся. Прав следователь С., стремление быть неузнанным – защита. Своего рода защита. Как матерщина или запой. Всё как то преступно. Около и рядом с преступлением. Преступные мысли, преступные песни. Нравится, не нравится, спи, моя красавица. Тьфу!

С. Паранойяльный. Очевидно параноик. Параноик, паранойяльный. Я бы даже сказал, не паранойяльный, но паранормальный. Высшая степень паранойи. Опирается исключительно на интуицию. Судя по внешнему виду, по прищуру глаз, по походке – исключительно на интуицию. Не помню, какого цвета глаза. Ускользнул. Ускользает, ускользнул. Опасный субъект. Из всех, пожалуй, самый опасный. Но он прав. Безусловно, прав. В наше то время? Прав, конечно. И вообще, и прежде, и в стародавние времена, если сбросить пелену иллюзий, если честно, кого и когда всерьез интересовали улики и доказательства? Разве что мастеров детектива?

Виноваты все. И я не в последнюю очередь. Виноват, виноват. Кругом виноват. Все виноваты, и я виноват. Первое второго не отменяет. Если вдуматься, какой праздник? Какие праздники? Праздники, хороводы. Уж не знаю, почему они выбрали четверг. Четверг – день пресный бесцветный. Газета, а не день. У них там, в Уругвае, четвергов не бывает. Даже если они и называют этот день недели четвергом, это никак не четверг. Скорее всего, пятница. Пятница, суббота, воскресенье. Потом опять пятница.
А Гитлера где похоронили? В Парагвае?
Осмелюсь напомнить, Парагвай и Уругвай – разные страны.

Приходят, являются. Не приходят, не являются. Знать хотят, узнать. Что? Да разве я знаю? Догадываюсь, конечно, но объяснить не смогу. Даже себе. Все эти экстрасенсы, ведуны и ведуньи – неспроста. Ох, неспроста! Бога разглядеть не получается. Никак не получается. Бог тоже спрятался. Пауза обрушилась. Не ванна, не велосипед – пауза. В паузу как в мешок всех затолкали. Проснулись однажды – уже в мешке. Однако все равно ходят, являются. Или не приходят, не являются. Каждый со своим языком и правилами. Каждый со своей историей и погремушками. Рассаживаются над колыбелькой, как петухи на жердочке. Ягодки ягодицами своими. Говорят одновременно, молчат одновременно. Тоска по хороводу. Тоска. Прошлый век. Как в прошлом веке. В прошлом, позапрошлом, и так дальше. А страсти то нет. Пара нет больше, вот что. Улетучился пар, цвет. Монохром. Не бурлят больше страсти. Страсти, страстишки.

Молочная капля ползет по окну – день народился. Повезет – солнышко выглянет. Можно будет дурака повалять, погреться. И то, слава Богу.

А попроси у них денег взаймы – найдут тысячи причин, чтобы отказать. Эх, вчера бы обратился. Вчера точно были. Приходите вчера.

А что? Так и живем. Вчера. А попроси хоть десятку? Низменная мыслишка. А я и не претендовал. И не претендую. Если кому то и замуж хочется, предположим. Предположим. Признаться, достаточно просто скроены, если начистоту. Римляне. Древние римляне. Живем от Нерона до Нерона. Пожары обожаем, костры. Позевать у пожара, погреться у костра. Песню про ботик спеть. Хорошо, когда костер на озере. Озера у нас волшебные. Чайковских рождают. Да и Стравинских, если вдуматься. Стихи – сами по себе. Мы – сами по себе, стихи – сами по себе. Отделить не умеем. И не желаем. Да и не нужно. Вообще, если вдуматься, все уже давно как то организовалось. Может быть, оттого и тоска. Некоторый диссонанс. Не смертельно. Так – фоном.
Этакая протяжная любовь.
С горчинкой.

С виду пропойца, волосы редкие, штаны прохудились, а он, глядишь с озером разговаривает. Кто таков? Не Чайковский?

Или пригрезится иному, что он большой ученый. Сам – сумасшедший. Зачем то зонт носит. Надеется еще раз жениться? Это же такие хлопоты! Уж если для фасона – шапочка нужна академическая. Бархатная. На худой конец берет. Чернильный. А лучше всего – уехать за город и выращивать закуски. Неровные люди. А ровным людям и в голову бы не пришло тащиться в четверг, в непогоду неизвестно к кому. Они же представления не имеют, кто я на самом деле. Я сам представления не имею, кто я на самом деле. Агностика. Живем как во сне. Понедельник, вторник, среда, четверг… вот, опять четверг. Остановка в пути. Этот Бродский – щемящее нечто. Не совсем человек. Нет, человек, конечно, но за скобками. Да, косматая биография, сердце в клочья, скамейка, мокрые рубахи, клювы, поленья… всё так. Но вот человек – сам по себе, а стихи его – сами по себе. Щемящее нечто. Нежность.
Вот зачем он клетку запомнил?
Клетка. Коморка. Скворечник. Точка.

На что живу? Не скажу. Не знаю. Деньги сами откуда то притекают. Вроде бы не занимаю. Должен, но немного. Сравнительно немного. Но отдаю. Работаю, работаю. Работа – счастье. Но не для меня. Физическая работа не для меня. Уж тут уж что то одно. Устаю. А если еще копать придется? Я – почтальон. Не адмирал, не телеграфист, не советчик, не летчик, не астронавт, не вагоновожатый, не вождь, не мельник, не трубочист, не заводила, не лодочник, не ихтиолог, не кулинар, не краснодеревщик, не птицелов, не маляр, не пуговица, не самоцвет, не стеклышко даже, не георгин, не диффенбахия, не звездочет, не оракул, не орал, не уточка луговая. Почтальон. Почту ношу. Опять соврал. Постоянно вру, но прощаю себе. Постоянно прощаю, что бы не натворил. Другие еще не такие фортели выкидывают. Хоть Брута того же вспомнить. Или Нерона.

Не почтальон, ничего не ношу. Мог быть, можно сказать, мечтал, но не стал. Ни почтальоном, ни адмиралом. Даже телеграфистом не стал. Так что почту не ношу. Но прогулочным шагом. Кто увидит со стороны – городской сумасшедший. Надо бы берет купить. Чернильный. Попросить у кого нибудь. У кого нибудь наверняка сохранился. Жалею. Кого не попади. Всех. Слабоумие. Не выветривается. Жалость. Не выветривается. Велосипедов не люблю. Можно сказать, ненавижу.
И собачки мои не любят.
Вот, любопытно, на машины не лают, а на велосипеды лают.

Велосипеды – это нищета, война. Что то такое.

Жалость, сострадание выказывать опасно. За слабость сочтут. Могут побить или плюнуть. Опасно. Нужно жить с выпяченной нижней губой. А у меня с этим как раз проблемы. Красавец. Котлет хочется. Отчего то хочется котлет. Столовских. Ну, ну. Провинция – рай. Вы ничего не понимаете, провинция – именно что рай: козы, сарай, таз. Опять же дворики с купоросом. А кто может сосчитать мои труды? Умственные труды. Попробуй ка, сведи все воедино, построй, структурируй, изложи. Все же излагать приходится иногда. Но они стихи любят. Отчего то стихи им подавай. Ностальгия. Ну не стану же я им Бродского читать? Бродского Бродский читает.
А я что читаю? Ничего.

Раньше все стихи любили, а теперь только полярники.

Ледяные тюльпаны. Заиндевевшие. Белые. Ломкие. Белеет парус одинокий. Радость то какая! Но, сдается мне, обречен. Точно – обречен. А все равно в душе волнение. Память такие фортели выбрасывает. То ли еще будет? Дневник завести? Еще не хватало. Дневник – это как голос на магнитофонной ленте. Чужой, целлулоидный.

Конечно у Веснухина две ноги, только он ходит и поступает так, как будто одна. Ходит, поступает и думает, как будто одна. И коня нет никакого. Прав Фома, нет никакого Арктура. Фома и Веснухин – ложные близнецы братья. Как Стравинские. Веснухина нет и Фомы нет. Вот и близнецы. Сколько таких Веснухиных да Стравинских в городах да пригородах мается слепотой да ложным сходством? Города да пригороды. Гроши да пригоршни. Фома. Нет, не Фома Веснухин, нет. Уж скорее я сам – Фома. Да только скажи мне о том, в небывалое смущение погружусь, еще чего доброго исчезну как вот теперь Веснухин.
В писании, разумеется.
Ненадолго конечно.

Исчезновения ненадолго утешают. Вообще утешение, так же как и великое утешение всегда дано, всегда рядом. Надобно только обернуться, наклониться, рассмотреть, услышать. Со стыда бы не сгореть как нибудь. Утереться и забыть.
Доживем как нибудь.
Если совесть не убьет. Проклятая.

Небо лучше всего наблюдать на дне кузова. Дорога рябая, спина рябая, а небо чистое чистое. Утонуть. В небе утонуть. А просто утонуть? Вот опять. Утопление, утопленники – отвратительно же! Отвратительно, Бог мой! Котлет хочется. Желаний все меньше, с каждым днем все меньше. Сами желания меньше и проще. Скукоживаются. Фантазии просто смешны. Никто бы не трогал и уже хорошо. Наказание эти четверги. На что они надеются, на что рассчитывают?
Нет, правда, на что они надеются? Суетятся, в ладушки играют.

Нам генерал нужен. Непременно нужен генерал. Простоты необыкновенной. В мыслях, поступках. Кашу хлебать с нами, солдатиками, песни петь. Генерал, бывает, построжится, конечно, но с умом. А иначе как? Опять же у костра с нами погреется, про войну расскажет, успокоит. Генерал нужен. На худой конец прокурор. Прокуроры, знаете, тоже разные бывают. Прокурор – не обязательно зверь. Зато порядок помнит. Когда требуется – брови сведет, когда нужно – надежду подарит. С хорошим прокурором можно и у костра посидеть и песню спеть. И не обязательно про тюрьму. Прокуроры от тюрем тоже устают. Войны не хотелось бы, откровенно говоря. Цезаря ждем, вот что! Не Нерона, а того, что постарше. Гая Юлия. С ним и выпить приятно, и умереть. Ибо мечта и величие. Без мечты и величия мы не можем. Без мечты и величия хандра и тревога нами овладевает. Ознобы начинаются, запои. Ибо римляне есмь. Хотя войны не хотелось бы, откровенно говоря. Нет? Цезарь, который Гай Юлий представляется мне юношей, вечным юношей с горячечным взором, большими ушами, вокруг губ юношеские прыщи. Как Фома. От обратного, понимаете? Фоме полная противоположность, а внешне – брат, близнец. Это – точная деталь. Выдает во мне наблюдательного человека. Мы всегда ждем большего. Пацан, шкет, полон величия и смысла.
Случись Гитлера изобразить, я бы и Гитлера наградил теми же деталями.

Бывает, посмотришь на фотографии – красавица первейшая, а придешь на свидание – уши, прыщи. Рассчитываешь спутницу жизни встретить, всем на зависть, придешь на свидание – а там Фома. Или Цезарь, полон величия и смысла. Хотя лично я от смысла всю жизнь бегал, как уж от сковородки. Результат неутешительный. Хвост обгорел. В порядке исключения. Разве что в порядке исключения. Заодно и похудеть. Цезарю бы конь Арктур аккурат подошел. И Цезарь Арктуру. Веснухина в цезари произвести, и все дела. Или Фому. Какая разница?
Нет, Веснухина люблю. Да и Фому.
В общем всех.

То и дело к Фоме возвращаюсь не просто так. В нем и вера великая и атеизм. Вроде бы такого сочетания быть не может, а если присмотреться – сплошь да рядом. Хорошо это или плохо? Хорошо, наверное. Признак кипения, безответной любви, жизни, словом. Вымирать не хотелось бы, откровенно говоря. По моему рановато. Нет? Нет уж, ну их к бесу, лопоухих. Нет уж, мы как нибудь сами по себе. Как нибудь не заблудимся. Сами у костра посидим. А захочется пить – и снежок пожуем, ничего страшного. Только бы без войны как нибудь обойтись.

Снег как вата. Пешеходы, странники, гости. Ходят, ходят. И ходят, и ходят. Всё по кругу. Волооких много. Среди них очень много волооких. Зажмурился – шествие остановилось. Замер Рим. С Веснухиным недавно довелось выпить. Уже не тот кураж. Сдулся Веснухин. Стареет.
Все стареем понемногу.

Однако скоро весна. Скоро, скоро. Весна, лето, осень, зима. Ну? Счастье же? Сто грамм. Сто пятьдесят, и котлеткой закусить. Повседневность. Несомненно, свежая горчичка не помешала бы. Алешке радость. А вот женщину не потянуть. Уже не потянуть. Говорить придется. Говорить – такой труд. Удобно думать, что женщина теперь – только оболочка, а не сама женщина. Вот если бы летала, как у Шагала. А что, и летала! Лично я верю.
И ослики лиловые, и прочие тюльпаны.
В прошлом или в будущем, все – одно.

Ну? Хорошо же? Замечательно. Однако скучно бывает. Еще эти жалобы бесконечные. Жалобщики, жалобы. На что они все жалуются? Слушайте, они всё время жалуется. И я? И я. Всегда так было.

Иа.

Придут, явятся, постучат, и открою. Никуда не денусь. Придется открыть. Нет, кто бы что ни говорил, мы себе не принадлежим. Свобода – такая потасканная иллюзия. Червивая уже. Опенок. Сто пятьдесят и котлетку с горчицей. На левом боку лежать люблю больше, чем на правом. Это что нибудь значит.
Это значит, слева что то болит.
Что – не знаю.

  1. Отступление. Звуки

Игорь Федорович Стравинский – другое дело.
Игорь Федорович – трубадур Его Величества абсурда.

Справедливости ради, абсурд он связывал со своим чувством веры. Ничего удивительного. Этому человеку, если он действительно человек, одному, пожалуй, была ведома анатомия превращение змея в воздушного змея. Знал, может быть, видел.
А, может статься, и то и другое.
В этом смысле он – тень Лобачевского. Или наоборот. Суть дела не меняет.
Взгляните на его прижизненные портреты, и убедитесь. В особенности, когда он стоит вполоборота, подпирая руками поясницу. При этом улыбаться не обязательно. Не поленитесь, взгляните на его прижизненные портреты. После смерти, разумеется, другой коленкор. Но следы мотыльков, если присмотреться, обнаружить можно. Тех самых, что оберегают избранных от случайных людей. Во двор к избранному глухой или темный почтальон не забредет. Там, где все мы окажемся раньше или позже, условия, должно быть, прекрасные. Но, кто его знает, как оно будет на самом деле?
По идее, своими смычками и бархатной близорукостью Стравинский заслужил безмятежности. Своими несказанными ливнями и пиццикато. Но, кто его знает, как там оно обстоит на самом деле? Об этом только сам он может поведать.

Что же, будем ждать.

  1. Диттер. Фома

Раз уж речь зашла о Фоме…
Нет, не так.
Чтобы, наконец, отвязаться от Фомы, что лезет в голову то и дело…
Не то.
Отнять у него зеркало, и дело с концом.
Нет.
Раз уж речь зашла о Фоме…

Раз уж речь зашла о Фоме, неплохо было бы узнать, откуда он вообще взялся, этот Фома. Кто его вспомнил, когда, в связи с чем, по какому поводу, как, почему и зачем?
Уже пытался обосновать, но, кажется, невнятно.

Первым в обозримом прошлом Фому упомянул уже знакомый нам профессор Диттер, зонт Диттер, вечный оппонент Стравинского С. Р., зануда и умница. В очередной раз нацелившись на дискуссию, он прямо так и объявил, – Сдается мне, высокоуважаемый Сергей Романович, что никакой ты не агностик, а самый, что ни на есть Фома, и больше ничего. Сказал с чувством, практически взорвался, точно испытал шок или апоплексический удар.

Ввиду того, что заявлению профессора предшествовала исполненная мыслей и ловушек липкая тишина, взрывная волна заставила и всех четвержан испытать нечто подобное. Тысячи молоточков забарабанили по их головам, тысячи иголок прошлись по их спинам. Хотя тирада Диттера, в сущности, не содержала ничего нового (неугомонный спорщик неустанно уличал Сергея Романовича во лжи и самозванстве) на сей раз ужас и озноб на мгновение поразил всех присутствующих.
Всех, за исключением самого Стравинского. Сергей Романович оставил без внимания примечание Диттера до такой степени, что в пору было задуматься, уж не оглох ли хозяин часом?.. До такой степени, что в пору было задуматься, уж не уснул ли хозяин с открытыми глазами часом? что случалось и прежде, и не редко, и во время жарких дискуссий в том числе.

Невозмутимость агностика сродни чугунной заслонке, а также вечной мерзлоте, несомненно, достойна песен и легенд.

Нужно знать профессора. Другой бы на его месте продолжать не стал. Какой смысл? Другой непременно махнул бы рукой, нашел более сговорчивого собеседника, быть может, даже покинул бы собрание. Другой, да только не зонт. После воцарившейся прогорклой паузы вопрос прозвучал во второй раз, теперь уже с металлическим привкусом приговора. Вновь тишина. И вот, когда надежды не осталось, и Диттер начал было подумывать о том, а не напиться ли ему сегодня в асфальт, как будто сотканный из тусклых нитей многозначительного молчания материализовался чуть слышно глас хозяина, – И что тебе Фома?
Голос был действительно слаб и глух, точно из под одеяла. Неужели действительно спал?
Сергей Романович, уловив всеобщую растерянность, прокашлялся и повторил еще раз, теперь громче, – И что тебе Фома?
И добавил, – Фома то чем тебе насолил? скажи, скажи, любопытно все же, так уж скажи, скажи уж, друг, будь другом все же, скажи, раз уж объявил, любопытствую, позволь полюбопытствовать, Фома то чем тебе насолил?
Профессор, не ожидавший такой пирамиды, такой вот пирамиды, такого восхождения, такого разворота событий, и вообще каких либо событий, возьми, да и ляпни… сдается, ляпнул первое, что в голову пришло, – Разграбление значений.
Вот как!
Что же Стравинский? Сергей Романович, нисколько не смутившись, парировал, – Требует пояснений.
Ну, теперь держись! Ах, как люблю я дуэли этих достойнейших мужей, где интеллект уступает интуиции, а смысл теряется в догадках!
Итак, Стравинский пошел в наступление, сомнений нет, – Требует пояснений.
– Согласен.
И здесь же, после незначительной паузы наотмашь, звонко, сочно, опытный боец, – Да только со свиста не пою, не умею!.. И не желаю!

Бац!

Так. Что Стравинский? А Стравинский… Ну, Стравинский – Талейран, Спиноза, Макиавелли, братец Лис, – Мое почтение, профессор.
Прямо скажем, неожиданно.
Но Диттер уже на коне. Крепок в седле своем, зонт, пятерня и циферблат, – Разграбление значений. И смыслов. Занимаешься грабежом смыслов, вот чем ты занимаешься. Хочешь знать, чем ты занят? теперь и всегда? Изволь. Разграблением значений. И смыслов. Под личиной отсутствия. Безликий фат, безмолвный резонер. Ноль и зев. Как результат – сами стихи, если уж тебе так хочется стихов. Стихи тонут, лишенные опоры… Нет? Так укажи нам ту опору, нам, стихам укажи! если ты на самом деле так хорош, как кажешься, если в действительности так хорош, как хотелось бы тебе, да, чего уж там? всем нам хотелось бы. Не скрою, скрывать не стану, не станем. Чего уж, когда любовь? Любовь, как и глупость, скрыть невозможно. Укажи, окажи любезность… Укажешь – взойдем на твой корабль. Оно и так, конечно, взойдем, уже на корабле, но как то дураками слыть не хотелось бы, положа руку на сердце… Только щеки не надувай, это тебе – не паруса. Напоминаю, если подзабыл, пучина бездыханна, воздуха не приемлет.

Сильно.

Стравинский как будто утомлен, кажется, заскучал, кажется, еще немного и зевнет, только бы не уснул. Прием такой. Опытный оппонент. Говорю же, Цицерон и Демосфен, когда не спит, только бы не уснул. Тишайшие, шуршащие, змеиные нотки, отвечает, – Велеречив. Велеречив ты, Диттер, не замечал? Велеречив. Именно так. Дурной знак. Дедушкин табак. Гриб. Как есть гриб. Дедушкин табак. Пнешь – облако дыма. Пыль. Мук’а. М’ука. Нет, вижу, не готов ты к беседе, брат Диттер. Вижу, не готов, нет, нет, и не возражай. Вижу. Сплю, но вижу. Не сплю, не думай. Зачем всё это? всякое такое, все эти построения, редуты, вся эта конница, вся эта рать? пыль, хлопоты? Или давно не слышал моего кашля? Скучно стало? признайся. Не знаешь, как побороть притяжение? как со сплином справиться, недержанием, мелочевка карман тянет? Скучно тебе?.. Хочешь рецепта? Изволь. Не скучай, и дело с концом. Ты же не болид, в конце концов?
– А хоть и болид!
– Не скучай, и дело с концом.
– А хоть и болид!
– Займи себя чем нибудь. В самом деле, займись грибами, разводи, лелей. Все – жизнь. А на сопротивлении истину не сомкнуть. И не удержать. И сталь не выдержит, лопнет.
– Сталь выдержит… А ты – грабитель. Не думай, что грабеж приличнее воровства. Маскулинность в данном случае не играет. Не волнуйся, память расставит фигуры – и коней, и агнцев… Скажи, Стравинский, только честно, у тебя не возникает потребности признаться?.. А хорошо бы, надо бы. Не обязательно прилюдно, с учетом физиологических особенностей. В твоем случае можно и в спаленке. У комода. Комод как барьер. Нет?.. Имей в виду, разговор серьезный. Это – не то, что поссорились на почве или на танцах. Тут не дуэлью, Полынью пахнет, звездой… Грабишь, грабишь, и знаешь, что грабишь… хотя боишься в том признаться. Возможно, что и себе самому… Ведешь себя в точности как Фома… Что за Фома? Какой Фома?.. Уж не тот ли Фома? Откуда Фома?.. Да вот из того самого мешка, где кот собаку съел. Впотьмах. И не одну, за столько то лет. Вот какой Фома, и вот откуда Фома… Сколько лет мы с тобой знакомы? А ты всё обезьянкой со своим зеркальцем кольца наверчиваешь. Не видишь пародии, сходства, хохмы, так сказать? общего знаменателя?.. Не видишь или не желаешь видеть? Просто хочется понять, как говорится, степень твоей подмоченности.
– Кем говорится?
– Не перебивай, заклинаю и упреждаю.
– Очень нужно мне тебя перебивать. Мне бы только восстановить последовательность. Не из праздного любопытства, дабы проникнуться и участвовать. Ты сам должен быть заинтересован, если, конечно, хочешь развития.
– Что хочешь ты восстановить?
– Говорю же, последовательность… Значит так, был Фома, так?.. затем кот, собаки, и те и другие в мешке, так? дальше – обезьянка с зеркальцем. Ничего не путаю?
– Всё так.
– Теряюсь немного. Надо бы как то их связать.
– Все намертво связаны. Знаменателем. Я объявил, но ты невнимательно слушал. Не желал услышать.
– Знаменатель – это для нас с обезьянкой.
– Не только.
– Пусть, не возражаю. А что делать с самим мешком? Сдается мне, сам мешок играет немаловажную роль. С одной стороны как среда обитания, микрокосм, а, с другой стороны, как способ и, если угодно, идея. Уж если говорить о предмете нравственности или безнравственности, если всерьез готовиться к выводам, анализировать тех или иных участников, равно как и события, намеренные и непреднамеренные вне контекста, то есть мешка, невозможно.
– Хочешь все усложнить? Запутать? Не позволю. На самом деле всё очень просто. Я бы даже сказал тривиально просто. В мешке кот и собака. Выживают, насыщаются и гибнут одновременно. Своего рода Рим.
– Поздний Рим.
– Хорошо, поздний Рим. Но Рим. Разве имеет значение, где? на Апеннинском полуострове, в сумерках или в мешке?
– Стало быть, обезьянку с зеркальцем ты оставил за скобками? Они то чем тебе не угодили?.. Что молчишь? Как быть с обезьянкой и ее зеркальцем?
– Да вы все – родня. Все на одну мордочку, всем зеркальца розданы. Однажды и навсегда. См’отритесь, не можете глаз отвести… Ты не думай, я – не в осуждение. Смотрись себе, на здоровье. Только зачем, в таком случае, создавать видимость? Собирать собрание? Тут уж что то одно – либо ты нам явлен, либо себе любимому. Или, как говорится, надень штаны, или сними капюшон…
– Ага, капюшон! Не обошелся таки без мешка! Выходит, мешок не случаен? Зачем пытаешься его спрятать? И кого, и что еще пытаешься в нем спрятать? Сдается мне, не всех ты перечислил. Кого еще не перечислил ты?
– Мы все перед тобой.
– Мое почтение.
– Ты меня прости, Сергей Романович, но иногда складывается впечатление, что мы здесь лишние.
– Мое почтение.
– Ты же нам не доверяешь, тяготишься в точности как Фома.
– Ага! возвращаемся к Фоме?
– Возвращаемся.
– А вы, собственно, кто будете, и много ли вас? добрый вечер.
– Знакомый мотив… Наигрываешь агностика? В несознанку пошел, называя вещи своими именами? Всё тот один мотив несокрушимый. Централ? Пустеющий вокзал? Хочется спросить, не узковат коридорчик? Не темен ли?.. Что же, право твое… Жестоко, конечно, но, что сказать, ты прав. Можно, конечно, прогнать оленя, истосковавшегося по соли. Почему бы не прогнать? Он невнятен, рогат и дик. Может быть, и нужно гнать их в леса их и тундры их… Прав, прав. В конце концов, мы сами к тебе приходим. Кстати, зачем, не знаешь? Слушать биение собственных сердец? Сокрушенно качать головами в такт твоей заунывной песне? Цокать языками?.. А, может быть, погреться с мороза? А ну, налей ка, Роза, я с мороза… Оперетка? Попить чайку? Вином баловаться? Так на то масленица, да гусары. Тебе то зачем, когда у тебя вечный пост?.. Слушать мертворожденные стихи? А, может быть, знакомиться? Так мы уже давно все перезнакомились. Толку, как видишь, мало… Я всё понимаю, ты устаешь от мыслей, но здесь как говорится, прохожих, попутчиков и случайных людей не бывает. Все в раздумьях, все постичь желают… Между тем, напряжение растет… Не хотел говорить, ибо зол на тебя, но, будучи честным человеком, исследователем… прежде всего честным исследователем… не могу удержаться. Готовь футляр. Новость. На самом деле никакая не новость, но для тебя, возможно новость. Скверная новость, чудовищная… Готов?.. Небо, Сергей Романович, стремительно опускается на землю… Так что времени у нас в обрез. Всякий четверг может оказаться последним. А ничего, в сущности не решено… Вопросы не заданы, ответов, разумеется нет, и быть не может… Что, не удивлен?.. А, может быть, это и есть твоя цель?.. Ты вообще в курсе, что происходит?.. Какое тысячелетие, устами классика, какие факты и артефакты?.. Молчишь? Тебе милее отсутствие как таковое?.. Молчишь?.. А, собственно, по какому поводу молчишь?.. Какая независимость, какой независимый вид! Даже завидно. При таком то хрупком сиянии… Демонстрируешь цельность? Или целостность?.. В наше время?.. А, может быть, ты действительно тот, кто поведет нас? Бытует такое мнение. Мне лично эта затея кажется смешной, до колик, до самоизвержения, но мнение бытует… Что же, выходит, на то есть основания. Приходится вникать… Ты меня прости, Сергей Романович, но иногда складывается впечатление, что тебе ведомо нечто такое, о чем ни мы, ни ты сам не догадываемся… И у меня, не скрою, складывается такое впечатление. Как видишь, и я не лишен сомнений, хотя борюсь с этим неустанно. Почему, собственно, и пришел… И пришел, и говорю… Поверь, молчать мне было бы намного удобнее. Намного… И приятнее, если угодно. Но, видишь ли, не могу молчать, так воспитан. Во многом самим собой… Слишком много ложных мыслей и поступков вокруг. Ложный человек Фома, если он вообще человек, другие ложные люди, ложные люди, животные, птицы, мир наизнанку… зеркальце кривое… Кривое? Кривое. Надеюсь, кривизна зеркальца не вызывает у тебя сомнений?.. Молви хоть слов! или уж умолкни навсегда!
– Ты страстный, Диттер!
– Я страдаю.
– Сомневаюсь. Врешь. Все врешь… Позволь напомнить, у всякого зеркальца три стороны: Фома, его отражение и его тень… Кстати, раз уж ты пригласил Фому… Кстати, где он? хоть бы краешком глаза взглянуть…
– Ты – Фома, Стравинский, ты.
– Фомы не будет?
– Не юли. Не нужно прикидываться дурачком. Ты и есть Фома.
– Кто?
– Фома.
– Не Веснухин?
– Что?
– Нет, ничего, это я про себя.
– Ты – Фома, Стравинский, ты.
– Не думаю… Достоин ли?
– О достоинстве ты говоришь? Или мне послышалось?
– Нет, не он, все же не он, не думаю, что он… И звать меня иначе, и внешне не похож… Нет не Фома… Немного сомневаюсь, конечно, но нет, не он… Я – хороший, не спорю, но он лучше. Если вообще не лучший. Пойми, Диттер, он больше всех чуда хотел. Он его, чуда, потому и боялся, потому и проверить хотел, перста вложить – боялся. Знал, если чудо подтвердится, он тут же умрет. От разрыва сердца, от счастья умрет. Не перенесет восторга. Зрячим то он один был, потому трепетал, а товарищи его слепы, потому шагали уверенно. С котомками и думами. Нет, без дум, только с котомками… Не бездумно, но без дум… Понимаешь, нелегко любить безнадежно, тайно, но заполучить взаимность – это уж совсем непосильная ноша. Этот урок мы с Фомой на «отлично» выучили. В этом, да, мы с ним похожи. Хотя имена разные. Можно, можно перепутать. Так что ты меня опять не удивил. Я ведь тоже чуда боюсь. Чуда, красоты. Зеркальцем от радости отгораживаюсь.
– Зеркальце – метафора.
– А у меня и настоящее зеркальце есть. А вот хвоста нет. Жаль. Не вырос пока. Но мне бы хотелось иметь хвост. Только это должен быть мой собственный хвост, а не тот, что ты мне придумаешь. А знаешь, почему? У тебя мысли сухие. Как твой зонт, как сам ты… Если честно, от зеркальца устаю. Никак не могу представить, что физиономия моя может кем то восприниматься как чужое нечто, чуждое. Вот ты об этом не думал, а я все время думаю. Это тяжело. Чужой, чужое. Физиономия, сам я. Кому то может показаться, например, что от меня несет псиной. Почему нет?.. Или, наоборот, благовоние. А я, скажем, в этот момент страдаю, спина у меня болит. Котомка тяжелая и думы тяжелые, уж никак не до улыбок или рукопожатий. А то вдруг обниматься начнут, нацеловывать. От избытка чувств или по случаю… Так что, как видишь, в мешке спокойнее.
– Это, пока он не клюнул.
– Кто?
– Петух, кто же еще?
Стравинский торжествует, – Вот кого ты прятал! Вот и открылся… Сколько раз говорил тебе, не спорь, сердце попусту не торопи – не ровен час загонишь младенца. Он то в чем виноват?

Всё. Диалог завершен. Дальше тишина.
Как у Шекспира.
Что скажете? Разве не чудо?
А Фому узнали? раз уж речь о Фоме зашла.

  1. Октябрь, ноябрь. Исакий

нанизывая ветхие волынка локоны поклоны
сентябрь октябрь ноябрь сентябрь
нанизывая пластырь перечный пожары псы
сарайка сор сарай нанизывая ночь сарай корабль
скрипеть и плакать дурачки но солнце
поклоны дурачки скрипеть и плакать
но только не аккордеон и не гербарий умоляю
но не любовь любовь но без любви особой
попозже или ветер или никогда или оконца
горчица ожидание желток горчица что угодно
желток но только не аккордеон
но только не гербарий умоляю
октябрь ноябрь сентябрь октябрь
ноябрь сентябрь неспешно локоны поклоны
так гамма день за днем и день за днем
нет тишина как будто навсегда как будто
не ночь но псы молчат немые псы
и медный жук уснул
уж медный жук уснул без солнца
уж не храпит жук не храпит без солнца солнце
уж медный таз где было вишня раки и мизинец
пропал сожжен в июле далеко без солнца
давно в июле в жизни той где грело солнце
где солнце грело все сожгло дотла и радость
так называемый народ и раки и мизинец

теперь сентябрь октябрь ноябрь
теперь роток под корочкой слюда теперь родимец
поземка уж струился к солнцу и замерз
струился полоз запятая середина жизни
о сколько запятых и дён в той ленте пестрой
напоминаю не аккордеон и умоляю
хотел согреться но не смог
теперь согреться очень сложно
точнее не успеть такая осень
пусть не всегда но так случается поверьте
и не такие чудеса поверьте
все хоть волынка хоть собаки все молчат
молчат такое впечатленье
и локоны пожалуй и волынка
стон не был или был безвестие известка
безвестие известка сердцевина зябко
перчатка без руки струился без руки перчатка
по осени прозрачная где все прозрачно
рука перчатка яблоко прозрачно
надкушенное яблоко ноябрь поминки
поминки лепестки бесчисленные лепестки стрекоз
известка бесконечные поминки
посередине по краям посередине
старуха тлеют окна созерцанье
старухи в окнах лепестки стрекоз
старухи на просвет беспамятство и созерцанье
сокровище благих и созерцанье
сквозной со свистом на просвет сентябрь
или без свиста псы немые немота
сентябрь октябрь ноябрь сентябрь
ветшают песни на ветру старухи знают
и птицы знают немота не помнят знают

окно где гаражи и лужи в нотах и в дымах волынка
и капли будущей зимы на окнах со слепыми
подслеповатыми спросонья
подслеповатыми по жизни в ожиданье чая
подслеповатыми без дён и красоты
без дён без красоты волынка но молитва
безмолвная ютится в лампе красота
молитвою и локонами красота
холодная волынка радость и болезнь
минутах в десяти ходьбы Исакий
как будто Петербург как будто в керосине
как в синьке в синем как во сне Исакий
как с Петербургом жить неизлечимая болезнь
весь ужас красоты и мед сочится
сочится все равно не помним знаем
мы ничего не знаем вот беда
глотая горечь тополей прощание неволя
катиться бешеным клубком невольно
по воле провидения катиться нежность
но нежность вот ведь все равно невольно
Граф Найда Козлик Серый их кормилица и нежность
псы Козлик Серый их кормилица и нежность
сентябрь октябрь ноябрь в дымах и нотах
что сумасшедший вихрем в комнате пустой
катится шерстяным клубком невольно
катится шерстяным клубком невольно
катится сам сидит недвижим
на табурете у окна недвижим
на подоконнике сидит недвижим
стоит облокотившись надо бы побриться
согреться чай простуда полотенце
стремительно летит струится
стремглав в январь или февраль чем плохи
молитвы календарные хоть плач хоть слабость
а полотенце вафельное и окно немыто
давно беда но мы не замечаем
не бритва ж резать вены и цветы
в конце концов а лунный взор старухи
корабль в конце концов октябрь
кораблик не корабль пусть пряник
медовый корка хлебная а бритву
оставим февралю окно где гаражи
оставим чтобы потерять в сугробе
там в феврале на станции в сугробе
в сугробах псы не замерзают
ни Граф ни Козлик ни медведица большая
не мерзнут хоть зима что хорошо
не мерзнут хоть трещит мороз
мороз трещит а псы не замерзают
псы и медведица и тот родимец
и прочие по окнам созерцанье
подслеповатые по окнам созерцанье
так называемый народ застыл по окнам
нанизывая улей и волынка
застыл хотя улыбка допустима
пусть улыбается хотя прохладно
хотя прохладно и молчит Исакий
сентябрь октябрь ноябрь сентябрь
дожить до февраля а там уж плакать
сибирский город Петербург

  1. Побег. Агностик

К лучшему, – сообщает по пробуждении Стравинский С. Р. пожирающему прямо в кастрюле колючий плов Алешеньке. – Надоели хуже редьки.
Алешенька будто и не слышит Стравинского. Будто не слышит или на самом деле не слышит. Не может оторваться от плова или обижен.
Или от плова оторваться не может.
Стравинский не оставляет надежд разговорить гуманоида, – Долго я спал?.. Я спал?.. Долго спал?.. Непостижимо… Остановись. Плов холодный, будет болеть желудок. Обижайся, сколько хочешь, кунсткамера закрывается. Четвергов больше не будет. В добрый путь… Разогрей плов, тебе говорю… Обленился ты, брат Алеша, еще хуже меня сделался… Пойду, пройдусь, что то муторно мне. Слышишь меня?.. Пойду, куплю котлет, к котлетам что нибудь. Хочешь чего нибудь?.. Что хочешь?.. Котлет хочешь?.. К котлетам что купить?.. Хочешь чего нибудь, спрашиваю? В конце концов, я не обязан возиться с тобой. Кто я тебе, мама? Кто я тебе, папа? Кто я тебе?.. И кто ты мне?.. В добрый путь… Они ушли, как думаешь? Четвержане ушли?.. Вообще кто нибудь приходил?.. С улицы гарью тянет, значит, приходили. И горсточка ванили… Не смешно и мимо смысла. А рифма хорошая. Нет?.. Нет. Плохая рифма… Сержусь. Это я уже сержусь… Эй, ты почему молчишь? Ты живой?..

Сергей Романович подходит к кастрюле, заглядывает в нее. Ни плова, ни Алешеньки. С грустью констатирует, – Что и требовалось доказать.

Стравинский нахлобучивает куцее свое пальто, натягивает лысую свою шапку, на мгновение замирает в дверях, – Закономерно и к лучшему. Лучше не бывает. Теперь что нибудь перекусить. Пища – вот привязанность, а порою страсть. То то они всё о хлебе. И только свинья сокрытым благородством своим…

Не успевает закончить фразы – в дверях сталкивается с запыхавшейся Юленькой Крыжевич. Про себя Сергей Романович называет ее Евгенией Гранде в память о Евгении Гранде. Ну, да вы помните, я уже приводил это сравнение. И очень рад, что не ошибся в своем наблюдении.
Щеки Евгении пылают, – Как всегда опоздала, Сергей Романович.
– Что так?
– Ждала до последнего, Сергей Романович.
– Не сомневаюсь.
– Бежала от отца, Сергей Романович.
– Зачем?
– Сама не знаю. Ноги сами понесли, Сергей Романович.
– Жаль отца.
– Почему?
– Дочь потерял.
– Какую дочь?
– Тебя.
– Ах, да, конечно. Но я найдусь, и он утешится.
– В добрый путь.
– Спасибо.
– А ты запыхалась.
– Спешила, Сергей Романович.
– Куда?
– К вам, Сергей Романович.
– Зачем?
– Сама не знаю. Ноги сами понесли, Сергей Романович… От отца я убежала.
– Зачем?
– Хотелось бы пофотографировать, Сергей Романович, немного, Сергей Романович.
– Кого?
– Вас, Сергей Романович.
– Зачем?
– Вдохновение.
– Что?
– Как будто вдохновение посетило, Сергей Романович. Мы с отцом долго ждали.
– Меня?
– И вас и вдохновение.
– Зачем?
– Я не знаю. Отец знает. Но я от него убежала. Я прежде к личинкам склонность имела, о раковинах подумывала, а теперь вот ваш образ вдохновил. Вот, сбежала от отца. Как маленькая.
– Зачем?
– Не знаю. Захотелось пофотографировать. Вдруг.
– В добрый путь.
– Спасибо.
– Потеряет тебя теперь.
– Захотелось пофотографировать. Вдруг. Такого со мной давно не было. И вас долго не было. Но я знала, что вы вернетесь. Отец повел меня домой. А я знала, что вы обязательно вернетесь. И мне вдруг очень захотелось пофотографировать. А отец все время учит меня тому, да сему. Сама не знаю как, но я убежала. Ноги сами понесли. К вам. Сергей Романович. Хотелось. Очень. Это вдохновение, Сергей Романович? А вы в шахматы играете, Сергей Романович? Шахматы любите? Я всех чемпионов мира знаю наизусть. И героев античных. Это так, к слову. Сама не знаю, зачем сказала.

Стравинский некоторое время молчит, смотрит сквозь Юленьку Евгению, пытается осознать происходящее, понимает, что сие выше его сил, – Пофотографируй, раз хотелось. А я пойду. Что то муторно мне… Куплю котлет на всякий случай. К котлетам что нибудь… Только бы положили в бумажный пакет. Терпеть не могу целлофановых пакетов. В целлофановых пакетах у котлет телесный вид. Пальчики, да ладошки. А тебе, как фотографу, небось, того и надо? Ну ну, не тушуйся. Шучу. На самом деле мне нравятся капельки на фотографиях. Когда портреты испариной покрыты. Как бы испариной. Фактура!.. Впрочем, я ничего в этом не понимаю. Боюсь – ты тоже. Прости. Шучу. Ну ну, не тушуйся. Что то шутки сегодня не слушаются… Чувствуй себя как дома. Можешь прибраться или помыться. Чуть не ляпнул «побриться», вот бы хохма получилась… Вовсе и не хохма. Позор и всё. Приехали, как говорится. Что то слова сегодня не слушаются… Похмелье – такая штука… Еще Тамерлан с утра запутал. Путаник этот Тамерлан… Захочется выпить – ступай к нему в катакомбу. Здесь рукой подать… Просто представься и всё. Фотограф, скажи… От Стравинского, скажи… Да я сам там буду скорее всего… Пойду, зайду. Надо, надо, чувствую… Соскучился. Только что расстались, а я уже скучился… Предчувствую коньяк… Предчувствие коньяка. Неплохое название. Для чего?.. Не знаю. Просто название. Дарю… А хочешь, оставайся. Приберись или помойся… Слоников посчитай, Валя Койкин приволок… Любишь слоников? Небось об Индии мечтаешь? Ты в Индию то не спеши. К Индии готовиться нужно. Любишь готовиться?
– Очень, Сергей Романович.
– Вот и хорошо. Располагайся. Будь как дома. В добрый путь. Да это и есть теперь твой дом. Надо же, и не заметил, когда переехала. Шучу. Фотограф в семье – первое дело. Семьей жить будем, счастливой семьей. Шучу… А вообще, семья – счастье… Согласна? Не согласна?.. Оставайся, живи. Если ты не против, конечно. Хотя бы на то время, пока меня не будет… Поживи по семейному. Хотя бы пока меня не будет. У меня слоники, другая всячина… Я же знаю, что ты о семье мечтаешь. Поживи, пофотографируй всласть… Вернусь – пообедаем… Ты свободна, я свободен. Два свободных человека. Редкость… Счастье обретем.
– Ах, Сергей Романович!..
– Шучу… Все время шучу. Безо всякого желания и удовольствия. Я – сам по себе, шутки сами по себе… А ты располагайся. Это уже кроме шуток. Можешь прямо на полу. Я, например, сегодня на полу спал. Алешенька пропал куда то, так что прятать мне от тебя некого… А ты чего пришла то?
– Вас хотела пофотографировать.
– У меня еще слоники есть. Антиквариат. Роскошь. Валя Койкин притащил. Где нашел, ума не приложу. Он всякое такое любит. И меня пытается приучить. Якоря, говорит. Какие якоря? Не знаешь?
– Я, если честно, античных героев предпочитаю. Я, Сергей Романович, вас хотела пофотографировать.
– В добрый путь… А ты видела слоников то?
– Вас, Сергей Романович, вас именно. Пофотографировать. Пару снимков, не больше.
– Да хоть десять. В добрый путь. Я тебя люблю. Ты красивая женщина – большой рот у тебя, и вообще.
– Это после пластики.
– С Юльки Крыжевич пример не бери. Она над собой всякое такое творит, слышал, уши поменяла, а счастья, видишь, все меньше. Прорва нарастает. В мою сторону уже не смотрит. По моему, вообще уже не смотрит. Так что ты с нее пример не бери.
– Так я и есть та самая Юлия.
– Нет, ты – Евгения. Гранде.
– Ужасные вещи вы говорите… Простите, мне что то не по себе.
– А ты меня не слушай. Это тебе только кажется, что это я с тобой разговариваю. На самом деле ты сама с собой разговариваешь.
– Не буду.
– Я люблю, когда большой рот. Зубы на солнечной стороне. Всегда. Редкость. Потом, ты уважительная, мне показалось. Всегда по имени отчеству обращаешься. Я замечаю. Всегда по имени отчеству.
– Это, что бы вас, в свою очередь, не перепутать.
– С кем?
– С композитором.
– С которым из них?
– Со Стравинским.
– А, ну, да, конечно. Логично. Вообще тот Стравинский умер давно. А ты за словом в карман не полезешь. Тотчас ответила. Люблю. Ценю. Оставайся Евгенией. Тебе идет.
– А вы, правда, полюбили меня, Сергей Романович?
– Я всех люблю. И тебя люблю. И жалею всех. Отца твоего жалею. И не потому, что ты убежала, а вообще. Вот композитор Стравинский, тезка мой, умер – я и его жалею. А был бы и жив – все равно пожалел бы. Тезки – это знаешь, это неспроста, тезки эти. Что то же хотел сообщить нам этим? Кто кто? Никто, не важно. Ты думай все же, пытайся думать, хотя бы иногда. Отец – это хорошо, даже здорово, но самой пораскинуть мозгами тоже не мешает иногда. Вот Стравинскому, я имею в виду композитора, ему можно было и не думать. У него функция другая. Он вообще не человек, только с виду человек, а по сути… волна. Не волна, но что то такое, зыбкое. Ветер, что ли. Ветер, скорее всего. Ветер тоже разный бывает. Бывает, ни цвета, ни запаха, даже движения воздуха нет, а все равно ветер. Такой вот композитор. Умер. Во всяком случае, так порешили. Ну, как решили, так и решили. Я им не судья. Я вообще – не судья. Бог им судья… Иногда думаю, а как бы я поступил на его месте?
– В каком смысле?
– Во всех смыслах. Мы с ним похожи, очень похожи, я видел портреты. Портреты, фотографии. Интересовался. Зачем? Ума не приложу.
– Не о композиторе я хотела говорить и не его запечатлеть. Он запечатлен навсегда. Самим собой запечатлен, собственным образом запечатан.
– Скажи, то, что у тебя со ртом…
– А что у меня со ртом?
– Эта пластика? Это как то связано со страстью к фотографированию?
– Нет.
– Хорошо. Очень хорошо. Не впадай в зависимость. Никогда.
– А как же агностика? Я к агностике всей душой прикипела. К агностике и к вам, Сергей Романович.
– Агностика – другое дело. Агностика бесстрастна, ибо непостижима. Примет и канонов не имеет. Как будто не существует. Мы уверены, что она есть, даже чувствуем ее, но узнать, распознать не можем. Легкость, озон, понимаешь. Агностики – самые свободные люди на земле. Потому что мы как будто присутствуем, ходим, разговариваем, какие то работы работаем, а с другой стороны, нас нет. При встрече не узнаем друг друга. Делаем вид, что узнаем, а на самом деле полный туман. Не туман – озон. Понимаешь?.. А к слоникам присмотрись. Хороши слоники. Теперь таких нет. И раньше не было, а теперь – и подавно.
– Я вас, Сергей Романович, фотографировать хотела, вас, и больше никого… А вы уходите. Я близка к отчаянию, если честно, и если вам интересно.
– То, что ухожу, это ты верно подметила. Уходящая натура. Так, кажется, фотографы говорят?.. Да, ухожу. Да, грустно. Что скрывать? Но, поверь, милая Евгения, это не имеет никакого значения. Просто поверь. И потом, ты же планируешь рано или поздно стать агностиком? Как я, как все мы? Хотелось бы тебе, кроме фотографирования, сделаться еще и агностиком, как я, как все мы? Прошу, будь откровенна.
– Хотелось бы.
– Тебе и карты в руки. Кстати и карты там, на полочке, подле слоников. Знаешь, что на картах императорская семья изображена? В маскарадных костюмах. Позировали незадолго до революции. Вот и революция. Любопытнейшие вещи происходят вне нашего сознания и понимания. Казалось бы, руку протяни – сколько ответов на самые витиеватые вопросы мироздания. Да только руку то протянуть – не фокус. А ты попробуй удержаться, не заметить, пройти мимо. Это – волю иметь надобно. Терпение. Терпению всю жизнь учимся. Вот у меня друг Тамерлан, дворник. Всю жизнь терпению учится. А я у него учусь. Чего это ему стоит делать вид, что он дворник!.. А я? Ты думаешь, я – это то, что ты видишь и слышишь? Если бы так! Мы совсем не те, что есть. Мы – другое… Думаешь, к пьянству привязан? Рад бы привязаться. Подумай. О себе, обо всех нас хорошенько подумай. Вот сейчас самое время. Здесь отвлекать тебя никто не будет. Надеюсь. Очень на это рассчитываю. Прости, опаздываю. Котлеты разберут… В добрый путь.

  1. Тамерлан. Терпение

Котлеты разберут раздается уже с лестницы. Дальше – мысли вслух.

Мысли вслух – конек Стравинского С. Р. Вообще у Стравинского всё – мысли вслух, и всё – конёк. Даже когда Сергей Романович будто бы участвует в диалоге, на самом деле разговаривает сам с собой, что вообще характерно для агностиков и психиатров, если в качестве прототипа психиатра использовать Ивана Ильича.
А кого же еще использовать, коль скоро роман о Стравинском?

Счастливая мысль, – бубнит Сергей Романович. – Счастливая мысль пойти за котлетами, но не ходить за котлетами, ибо… что? Ибо Тамерлан. Что Тамерлан? Где Тамерлан? Ушел наверняка. Куда? За котлетами. Как пить дать ушел за котлетами. Куда еще идти Тамерлану? Если Тамерлан ушел за котлетами, зачем мне идти за котлетами? Вот смеху будет, если я отправлюсь за котлетами, и Тамерлан отправится за котлетами. А к котлетам что? Уж он знает. Лучше меня знает. Заметный кулинар. Кулинар – Тамерлан. Знатная рифма. Что подтверждает мою извечную правоту. Что получается? Ушел от Тамерлана – пришел к Тамерлану. Что получается? Опять кольцо получается. Вот как с Нероном. Но этому зонту Диттеру невозможно же ничего доказать! Расскажи, как оно есть, разверни цепь событий от Тамерлана до Тамерлана – всё одно, не поверит. Выдумал, скажет, придумал, наверняка куда нибудь, да заходил. Законченный негодяй и зонт! А Тамерлан – кулинар. Всем кулинарам кулинар! В добрый путь… Уж он то, Тамерлан то всё знает – какие котлеты, что к котлетам, и есть ли вообще в них смысл и содержание, в этих котлетах. Тридцать семь, двадцать четыре… допустим… всего пятьдесят три ступеньки… еще бы… два, один…

Всё. Двери враз, вдрызг, вразлет, вразнос, вдребезги!

Вот пошел, идет, пошел, по снегу пошел, шаги круглые. Сопит, шагает, сопит, шагает. Вой, свой, сипеть, сиплая, вой, мел, вой, волки, мел, меловое, морок, морока, колется, колется, лютует, тушит, тает, тушит, из за, из, известь, свист, присвист, в сон, в сопло, в топку, в сон, вот, вот, в топку, в соль, самое соль, в соль, слеп, слепая, слепень, белые, слепни белые, мать, матушка, коса, соль, дышать, дышать, мачеха, хохотунья, дышать, не дышать, ха, хочет, хохочет, сипеть, сиплая, си, огонь, слепая, слепая, вьюга слепая, вьюга, вьюга, вьюга. Вьюга, одним словом. Си, старухи, шали, пеленать, шали, жаркие, жар, си, сидят, сиднем сидят, сиднем, семечки, коконы, семечки, шаль, белые, белые, известь, весть, дырочки, три, три дырочки, ротики, рот, роток, ба, бабы, снежные, снежные бабы, пух, шаль, пух, вьюга, вьюга, чем, почём, нипочем, нипочем, нипочем. Старухи, мать, мать, мать…

Старухи, – Знаем, кто у тебя, кто у тебя, – говорят. – Знаем, кто у тебя, кто у тебя живет, – говорят. – Знаем, знаем, знаем, кто у тебя живет, кто у тебя живет, – говорят.
Дразнятся.
Злые бабы, недобрые. Не скрыться, от них не скрыться. Нипочем не скрыться. Видели, знать, увидели, углядели, видели Алешеньку, видели, не видели, узнали, знали, знают, все знают, бабы, злые, сиплые, бабы, бобы, дома бобы, бобы у них, дома бобы, а тут Алешенька. Беда.

Седые, си, стужа, бежать, бежать.

– Нет никого, нет у меня никого, нет, не было, нет.
– Знаем, кто у тебя, знаем, знаем, кто у тебя.
– Врете все, врете, врете, врете всё, бабы!
– Знаем, кто у тебя, знаем, знаем, кто у тебя.
– Нет никого, нет и нет никого, нет никого.
– Знаем, знаем, знаем, знаем.
– И знайте, и знайте себя, знайте на здоровье, злые, зола, соль да зола. Нет никого, нет никого у меня. Нет Алешеньки. Не было, и нет, головешки.
– Сам головешка, как есть головешка.
– Да ну вас, злые вы.
– Бедствуем.

Жаль их. Баб этих жаль все равно. Не нужны никому. Не нужны больше никому. Замерзают. Уже не бабы, а ледышки, леденцы, одна на палочке покосилась, покосилась уже. Те прямо сидят, а одна покосилась.

Хорошо, что Алешенька ушел, спрятался, ушел.
Нет Алешеньки. Не было и нет.

Бежать, дальше, дальше, бежать, дышать, нечем дышать, нечем, вьюга, бежать, вьюга, вьюга, бежать, бежит, бежать. Марево, в марево, в мареве, марево.

А вот еще, вот еще старость, вот еще, что то сегодня старики, что то старики, что то сегодня старики – отец, да старичок, вот еще сын, да старичок, сын отец, да старичок сухонький, сухонький, его старичок, сухонький, иней, инок, нет, иней, белый, оба, белый, белые, заиндевелый, ха, хохочет, хохочут, хохочет, оба, два, отец и сын, сын и старичок, старик, вот, вьюга хохочет, сын, старичок хохочет, отец хохочет, старички сегодня, одни старички, надо же? Вьюга, мать, мать, мать…

А маленький? где маленький? нет маленького, отец и старичок, только отец и старичок, отец и сын, сын и отец – старичок, катает, сын катает, вместо, вместо маленького, старичка отца вместо маленького, зачем? катает, вниз, и снова, вниз и снова, катает, катается, старичок катается, с горки, с горки катается, катается, простыть, остыть, простыть, простыня, в простыне старичок, в простыне, в саване, в простыне, вишь, вьюга, а они? вьюга, пеленать, а они? катается, вьюга, во вьюгу, вьюга, запеленатый, старичок запеленатый, во вьюгу запеленатый, попросил, катать попросил, как маленький, старичок, просит, просит, как маленький, смерти просит, старичок смерти просит, помрет, вот вот помрет, помрет, как пить дать, помрет. Такие дела. Эх, Алешка! Алешку вспомнил – тоже маленький.

Опять же жаль, жаль, жало. Вьюга – жало. Что то сегодня беда, что то кругом беда. Вьюга что ли? Поскольку вьюга? Вьюга, вьюга? Нет, просто день такой. День такой, просто день такой, нехороший день. Хорошо не знать его, день такой вьюжный. День такой. Четверг, мать, мать, мать.

Вот собакам хорошо. Собакам хорошо. Хорошо, что собакам хорошо. Хорошо, слава Богу. Пусть, заслужили. Собаки заслужили. Спят, в сугробах спят, собаки, собаки, белые собаки, всякие собаки, спят, спят собаки, спят. Прячутся, прятаться, прячутся, все прячутся. Мимо, ми. Ни зги. Дышать, нечем дышать. Зи, зима, ма, мимо, мимо, долой, бежать, бежит, бежать, скорей, скорей. Там Тамерлан, там, там, Тамерлан, скоро, скоро, вот уже, вот уже, вот, вот, вот.

Всё, Тамерлан.
Пришел к Тамерлану. Вот дверь, вот она, вот.
Пришел, добрался.
Пришел к Тамерлану. Тамерлан.
Пришел к Тамерлану, добрался. Вот она дверь, двери, дверь, двери, двери…

Двери враз, вдрызг, вразлет, вразнос, вдребезги!

Теплушка, тепло, теплушка, здравствуйте, здравствуйте, где Тамерлан? нет Тамерлана, тепло, жаровня, жаркое, жар, здравствуйте, теплушка, тепло то как! где Тамерлан? Нет Тамерлана. Ушел, за котлетами ушел.
А что к котлетам? Тамерлан знает.
Тамерлан много знает, всё знает.
Такой Тамерлан. На то и Тамерлан.

Тамерлан с порога, – Слушай, что кушаем, а?.. котлеты, мна… Тамерлан котлеты кушает. Кто? Тамерлан?! Что кушает? Котлеты! Мама, мама, мна… Ничего. ничего, ничего, ничего… ничего, ничего… Все пройдет, будем с тобой правильно кушать. Повремени немного, мна. Тамерлан может совсем не кушать, не спать, не кушать. Тамерлан шестьсот лет как умер, и что? А ничего. Двор метет, котлеты кушает. Что кушает? Котлеты, мна. Затаился Тамерлан. Так надобно. Повременить чуток надобно…. Ничего, ничего, ничего… Ну?.. Что к котлетам? А к котлетам – водочка! Зато водочка… Что пьем, мна?! Мельчаем, тем возвышаемся. Это я тебе говорю, мна.

Тамерлану верить нужно. Он, хоть и молод – сильно старый.

Эх, Тамерлан, красавец, чистый гоголь, носат, умен, лукав! Ходит важно, одну ногу вперед выбрасывает, другую прямо держит, крылья под шинелью трепещут, чуб вензеля выписывает. В пудре весь, стужей пахнет. Глаза – угли, всегда то умен и весел, Тамерлан, дружище. Экзистенциалист . Пьяница. В хорошем смысле. В хорошем, разумеется, смысле. Запой, знаете, запою рознь. Бывает такой запой, что и не запой вовсе, но лето и космос. Не тот космос, который ветошь, а настоящий, сверкающий.

Эх, Тамерлан! И детство его – лезвие. Костры, да эхо горное тугое.

Против него Сергей Романович – слабый огонек, бумажная душа. Мальчиком еще прозрачным лепетал – писать, что странно – не писать, что странно… что ему диктуются странные его строки, эх, тянутся как шелковая нить… бабочек и червячков не видел, а их никто не видел. Дескать, тянуть эту нить как пить нектар более странно и трепетно, чем даже самая самая любовь. Или вот вино еще, это уже позже, не кровавое (цвет), отдающее кровью или розовое – нектар, нектар. Однако напивался скоро, смолоду уже, скоро скоро и был смешон среди товарищей своих. Падал, строил смешные рожи, и скоро, скоро скоро покидал товарищей своих при помощи товарищей своих. Синей птицей под руки, не бабочкой, птицей синей под руки, за руки, за ноги, куда? в светелку, и укладывался, укладывался прямо на пол белой птицей, уже белой птицей дожидаться возвращения безутешных родителей, безутешной мамы, потому что никак уж она не думала, никогда не думала, что из него вырастет такое, такое вот вырастет, никогда. Ткач. Хотя ни бабочек, ни червячков не видел он никогда. Пил смолоду много, чего уж там. И в зрелые годы не брезгует.

– Вот, кстати, о стариках. Шел к тебе, Тамерлан, стариков видел. Чуть чуть. Что то сегодня старики одни попадаются. Старики, да старухи. Обратил внимание? Зачем, не знаешь?
– Собираемся, мна. Хорошо, брат. Все на свои круги возвращается, Тамерлан знал.
– С другой стороны совсем их мало стало. И те мрут. Как куколки в муравейнике. Злятся и гибнут. В добрый путь… А раньше стариков много было. Бывало, выйдешь, яблоку упасть негде, целая ярмарка. Грибами о них пахло. А здесь что то запаха не почувствовал, совсем никакого. Думаешь, простыл?
– Вьюга, слушай.
– Как то скоро запеленали всех. Обратил внимание? И стариков и старух, всех запеленали. Кого во вьюгу, кого в саваны. А вот зачем в саваны пеленают?
– Вьюга, – вздыхает. – Однажды умрем. Однако не грустно.
– Думаешь, умрем все же?
– Не исключено.
– Разлюбили враз стариков то. Раньше немножко, но как то любили, а теперь – нет. Устали от любви, что ли? Не замечал?
– Зима холодная, мна. Южный человек сильно страдает. Страдаю, но терплю. И ты терпи, брат.
– Жаль их, стариков. Это еще хорошо, что я их не узнал, подумал, никакие это не старики, сугробы, да снеговики, а старики по печкам греются, песни с котами мурлычут. И те старухи – не старухи, и тот, в саване – не старик, и сын его не старик. Так, катается, а кто таков, неведомо. Скорее нет никого – вьюга да собаки в сугробах. День белый, боле ничего. В добрый путь… Ты то сам никого не видел?
– Когда вьюга – лучше. Много лучше. Когда вьюга – люблю. Когда дома сижу. А что вьюга? Вьюга, вьюга, вьюга, ну, вьюга, вьюга, да, вьюга, что, вьюга? вьюга, вьюга, – не говорит, поет Тамерлан. Голос – ручей горный.
– А вот, Тамерлан, еще одна тревога, спешу поделиться с тобой.
– Говори, брат, без утайки.
– Подскажи, что делать, старухи Алешеньку спрашивали.
– Похмелье, брат.
– Грустно старухам без него, видишь как? По чуду тоскуют. Очень Алешеньку спрашивали. Погулять не выйдет? спрашивали. Это еще хорошо, что я не расслышал, а то бы в отчаяние впал…
– Не боись, брат. Ничего не бойся, никого не бойся. Тамерлан здесь, веришь? – голос у Тамерлана не голос – ручей горный.
– Да как бы порчу не навели.
– Порча – плохо, мна. А сам то что? Алешенька то что?
– Виду не подает. Исчез или спрятался.
– Умный.
– Умен и прожорлив Алешенька, дружочек мой.
– Хорошо, что исчез. Молодец. Я тоже исчез.
– Вернется?
– Так он и не уходил.
– Интриган Алешенька, боюсь, интриганом становится.
– А как иначе, брат? Оглянись, как? Время какое? Шайтан время, мна. Ничего, ничего. Потерпи немного. Я терплю, и ты терпи, брат… Ну, давай, садись, давай, пей, кушай, давай… Э э, что кушаем, мна!.. Ничего, потерпи. Солнце встанет – Тамерлан мясом накормит. Хорошим мясом накормит. Сыт будешь. Все сытыми будут. Скоро, скоро… Пока не могу, прости, брат, прячусь, вынырну – шакалы на запах сбегутся, мна… Ничего, ничего… Видишь, затаился?…
– Я тоже затаился.
– Молодец. Послушал Тамерлана? Молодец. Тамерлана слушай. Давай, выпьем.
Выпивают.
Немного помолчав, Сергей Романович продолжает, – Я им нынче дверь не открыл.
– Правильно сделал, мна.
– Я им больше никогда не открою.
– Кому?
– Кому? Да, вопрос… Сразу всех и не упомнишь… кого то узнаю, кого то нет… Каждый четверг являются. Стихи просят читать. В душу лезут… Много их, очень много. Я их не знаю, никого не узнаю… Я, видишь ли, агностик. Никого не узнаю. Кроме тебя… Я и себя не очень знаю. Совсем не знаю… Однако как только четверг – являются…
– Давай выпьем.
Выпивают.
Сергей Романович морщится, потирает виски, – Вот зачем они ходят?
– Так за стихами, сам сказал.
– Я, Тамерлан, стихов не пишу.
– А кто пишет?
– Не знаю. Никто. Стихи сами по себе… Но я их слышу… Может, Бродский успокоиться не может?
– Кто это?
– Один человек. Жертва.
– Сейчас слышишь?
– Что?
– Стихов.
– Сейчас не слышу.
– Поправил здоровье, вот и не слышишь. Послушай Тамерлана, брат. И постарайся поверить, мна… Будешь слушать?
– Буду.
– Нет никого, мна.
– Нет?
– Нет…
– Может быть…
– Никто к тебе в четверг не ходит.
– Может быть… Наверное, ты прав… Да мне всё равно, я, Тамерлан, за Алешеньку боюсь.
– Нет Алешеньки.
– Сбежал?
– Нет, и не было.
– И куда его черти понесли?
– Нет Алешеньки. И не было никогда, мна… Тебе врача надо, брат. Тамерлана слушай. Никого не слушай, а Тамерлана слушай. Иди к врачу, брат. Завтра. Иначе, мна, сдохнешь.
– В добрый путь… Зачем так сказал?
– Сам сдохнешь или Тамерлан тебя зарежет.
– Зачем так сказал?
– Люблю тебя, брат. У Тамерлана кроме тебя никого нет, мна.
Выпивают.

Стравинский улыбается, – А и впрямь.
– Что?
– Вот, вот, вот…
– Что?
– Полегчало, как будто полегчало. Тепло… Еще полчаса – и совершенно здоров… Люблю эти полчаса… Теперь пусть ходят, пусть хоть каждый день ходят. Все равно, не открою им больше. Не стану открывать и всё. И врача не нужно… Если хочешь, буду молчать. Ничего рассказывать не буду. Это не сложно, я люблю молчать. Я и с ними молчу, только они мысли мои читать умеют. Все равно, что разговор получается. А вот с улицы не прочтут. Стены толстые… Пусть приходят, стоят, ждут… Я научусь не думать о них. Не волноваться научусь. Я сумею… никакого врача не нужно.
– Нет никого, мна. Они все в твоей башке. Веришь?
– И ты?
– Ай ай, совсем крыша поехала. Зачем так пьешь? Тамерлан умеет, а ты не умеешь. Тебе, брат, больше нельзя. Совсем. Зачем так пьешь?
– Ну, хорошо, открою тебе, Тамерлан, одну тайну. Может, и не стоило, да уж решил… Наверное, нужно это знать… А, может быть, и нет… Вообще об этом все знают, только думают – шутка, присказка, – переходит на шепот, – Небо, Тамерлан, на землю падает. На самом деле. За день пятнадцать – двадцать километров… Укрываться нужно, Тамерлан. Укрытие искать… Пятнадцать – двадцать километров. Для неба огромная скорость.
– И что будет?
– Странна муки всякие покажи мя.
– Не понимаю, что сказал, но, чувствую, правильно сказал. Всем сердцем.

Эх, Тамерлан!
Как то спросил его, – Ты зачем здесь, Тамерлан? Сам по себе, вижу, терпишь, душа далеко. Зачем?
– Ожидаю.
– А чего ожидаешь?
– Проясниться должно, мна. Пока только мясные помои.
– Что, мясные помои?
– Неприятно.
– Ну, предположим, прояснится, а дальше что?
– Пока знать не дано, мна. Подсказка будет.
– Кто же тебе подскажет?
– Может, Тамерлан сам себе и подскажет.
– А дальше то что?
– Тишина, чистота. Тамерлан давно готов, уже давно готов, мна… Тамерлану кого нибудь одного не жаль. Себя не жаль, никого. Вот тебя, разве что. Немного. Жалеть, любить потом будем. Потом – сколько угодно. А пока рано. Молчок. Тамерлан услышал, понял. Готов.
– Готов к чему, Тамерлан?
– Все равно.
– Чистоту любишь?
– Всем сердцем.

  1. Смирение. Весна

– Что и требовалось доказать, – ворчит Диттер, пальцами протирая очки перед тем, как отправиться в путь.
– Вы что то сказали? – отозвался Насонов.
В душе профессора забрезжила совсем, было, погасшая надежда на дискуссию, – Я отчего то был уверен, что Стравинский нас не впустит. Черт с ним. Прогулялись, и то.
– Да, развеялись немного.
– А вот, кстати, давно хотел вас спросить… Дмитрий Борисович? Не ошибаюсь?
– Можно запросто Дмитрий.
– Нет, зачем же? солидные люди…
– Ох, уж мне эта солидность. Я, как то, знаете, все к юношеству тянусь. У меня студенты. Я со студентами дружу, – подмигивает Диттеру. – Средь них барышни хорошенькие встречаются. Для любования, разумеется, не больше. Но кровь все еще волнуется.
– Гиблое дело.
– Будет вам.
– А я вас уверяю. Имел горький опыт. Ожог на всю жизнь… Было время, и я преподавал. И у меня тоже были прехорошенькие студентки… Вообще я любоваться не склонен. Обыкновенно пребываю в своих мыслях. Мне даже по этому поводу часто выговаривают. Когда на улице не замечу, не поздороваюсь. И на лекциях аудитории не вижу. Увлекаюсь. Случается, уже и слушатели разойдутся, а я все в волнении пребываю, остановиться не могу. Случалось, уж и в институте никого нет, свет погашен, а я все начитываю. Бывало, уборщица подкрадется тихонько да где нибудь позади шваброй об пол со всей силой, тут я прерываюсь, а ей смешно. Но я не сержусь. Они знают, что я не сержусь, потому позволяют себе такое… Позволяли. Теперь то я уже в схиме, как говорится, пребываю. Затворничаю, стало быть. И, доложу вам, с огромным удовольствием. Время экономлю. Многое обдумать нужно. Еще с юности запланировал. А когда на людях – сконцентрироваться трудно. Записки составляю. Дневник удается вести почти каждый день. Живу один. Крайне доволен одиночеством. Всегда стремился к одиночеству. Вероятно, по этой причине, женат был четыре раза. До вас, конечно, далеко, но все же… Так вот, женат был четырежды, и всякий раз скоропостижно вдовел. Абсолютный рекорд моей семейной жизни – три года. Вторая жена через три месяца покончила с собой. Меланхолия… Аннушка, третья – через полгода. Анну приступы меланхолии тоже терзали, но рук на себя не накладывала. Что то с почками. С Катериной три года прожили. Уж Катерина то, казалось бы, цветущая женщина, кровь с молоком. Вдруг как то скрючилась, почернела в одночасье. Как будто свет в комнате выключили. По какой причине? Не знаю… Может быть, и стоило врачу показать, но у нас как то не принято было. А что врачи понимают? Нам кажется, что мы способны влиять на жизнь и смерть. Думаем, стоит диагноз поставить, руку к пульсу приложить, проявить заботу, внимание, глядишь, болезнь и отступит. Как бы ни так. Болезнь, смерть – понятия трансцендентные. И относится к ним надобно не рукотворно, но философски, умозрительно. Вот скажите, только честно, разве походы к врачам хотя бы раз привели нас к ожидаемому результату? В данном случае ожидаемым результатом, на мой взгляд, является вечная, ну или очень долгая жизнь. Много встречали вы двухсотлетних, да что там, хотя бы ста двадцатилетних старичков? Тех, что нам Павлов Иван Петрович обещал?.. Да, продлить агонию можно, этому мы как раз научились, только выкроенное таким образом время занимают мученические страдания самого бедняги, а также его близких и дальних… Я и сам к докторам не хожу. А если, случается, заболею, как в песне поется, к врачам не обращаюсь. Готовлю чистое белье, выходной костюм, ложусь и жду. Смирение… Смирение – великая вещь! Смирный человек всякую опасность гасит в зародыше. Почему говорят, гордыня – главный грех? Смирение – вот главное слово, постулат и девиз. Я смирение прочувствовал, принял, сумел полюбить грядущую смерть. Полюби свою смерть всем сердцем, скажи это громко, с чувством – и болезнь отступает. И, доложу вам, очень скоро. Уже к вечеру. Я таким образом и рак победил, и туберкулез, и проказу. Чистое белье, коечка, покой… Произнеси громко – люблю тебя! Люблю и жду! Всё… Хорошо бы, наверное, при этом свечи зажечь, но лично я, боюсь сгореть к чертовой матери. Забудешься – тут тебе и пожар. Дом сгорит – не важно, а вот тело – не приведи Господи! Тело жечь нельзя… Тела и фотографии. Ни в коем случае. Да что я вам объясняю, вы же анатом, сами знаете… Особых грехов за мной не водится. Единственное, вредности многовато. Но это только так говорится, вредность. На самом деле – азарт. Спорить люблю до сумасшествия. По любому поводу. Но не по причине гордыни. То есть, я спором не одержим, как некоторые, знаете, готовы в драку лезть. Поспорили и поспорили, и пусть их. Поспорили – и забыл тотчас. И в споре я покоен. Всегда невозмутим. Не так просто хранить голову в холоде. Не всякому удается. Притом секрет невозмутимости до изумления прост. Вы должны всегда, подчеркиваю, всегда, быть уверенным, что правы. А окружающие, следовательно, нет. Сомнений, терзаний быть не должно. И не будет, когда вы подразумеваете, что окружающие непременно хотят причинить вам зло. Вольно или невольно – не важно. Так следует думать. Даже если это не так. На Высшем суде разберутся. При таком подходе вы гарантированно защищены на все сто. Стрессы отменяются… Кстати – это относится и к семейной жизни. Когда жена просит тебя, уговаривает, высказывает суждения, призывает их разделить, да еще проявить при этом инициативу – не перечь. А про себя, помни, все ее движения, умозаключения и призывы – яд. Ты яд ее в ротик положи, во рту потоми, сощурься, будто удовольствие испытываешь, а отвернется, сплюнь… Брак – смертельная охота. Скандалы, ссоры, истерики – ловушки. Потерял бдительность, угодил в яму – тебе конец. И не заметишь, как будешь испит до дна… Женщины в среднем живут на двадцать лет дольше мужчин. Так вот эти двадцать лет они забирают у нас… А противостоять следует вот как. Держите наготове следующие фразы – хорошо, душенька, как скажешь, душенька. Делайте все, что велела хозяйка, но поступайте по своему. Про себя помните – вы правы. Всегда. Во всём. Хорошо, например, когда она просит вас о чем то, ненавязчиво предложить отвлеченную тему. Это вызывает растерянность, а лучше – беспокойство. Как следствие охота на какое то время затихает… Да, но все это срабатывает, покуда ты не влюблен. Если же амур пронзил тебя – пиши пропало… Вот я и добрался до своей грустной истории… Это случилось вскоре после смерти Варвары, первой моей жены. С Варварой мы года полтора прожили. Инсульт. На ровном месте, во время обсуждения супружеских измен явных и мысленных. Измен и… допустимых способов наказания. Ничего не предвещало. Коротали вечер, гоняли чаи, дискутировали. Кстати, без умысла с моей стороны. Я еще был молод, неопытен. Я и теперь молод, но тогда был совершенным ребенком. Сорок с небольшим, – смеется. – Я жить не тороплюсь… Одним словом, Варвара скончалась. Каким то образом студенты мои узнали, что я овдовел. И вот одна, хорошенькая, как вы это называете, барышня вызвалась помогать мне по хозяйству. Запросто так подошла и говорит, – А хотите я буду иногда приходить к вам и помогать по хозяйству?.. Я прямо опешил. Дело в том, что я давно выделял ее, наблюдал… как вы это называете, любовался… Вообще я любоваться не склонен. Обыкновенно пребываю в своих мыслях. Впрочем, я вам уже докладывал. А в то время, грешен, подчас любовался. Надеждой. Ее Наденькой звали. Любовался, но никаких планов, упаси Бог, не строил. Никаких порочных мыслей… Точнее так. Мысли порочные возникали, но я их гнал, и успешно. И вдруг она сама подходит ко мне, смотрит прямо в глаза и заявляет, – А хотите я буду иногда приходить к вам и помогать по хозяйству?.. Зачем я согласился?.. Да вот из за порочных мыслей и согласился. Мне, в силу порочности на тот момент, показалось, что ее к порочному, как мне показалось, предложению побудили ее собственные, как мне виделось, порочные мысли. То есть я, конечно, был испуган, шокирован, умом настроен на отказ, однако же сказал, – Что ж, буду только рад… Не своим голосом сказал… Показалось, как будто это не я, а кто то другой сказал… Кто то другой, еще более порочный, чем я на тот момент… Ну, что? Дело сделано. Она предложила, как сейчас помню, впервые прийти ко мне в субботу. А разговор у нас состоялся в среду. Следовательно, ее визита я ждал… трое суток без малого. Оказывается, когда таким образом ждешь, страсть как раз и расцветает. В эти три дня сладострастие буквально разъело мою душу. Чудовищные картины греха рисовало мое воображение. В пятницу я уже был готов мыть Наденьке ноги и пить ту воду. Простите за натурализм. Я вознесся до небес, кажется, даже стал выше ростом. Еще бы, Наденька выбрала не ровню, а человека, хоть и молодого, но вдвое старше. Это же не просто так. На то причины должны иметься. Да, думалось, я себя явно недооценивал, в черном теле столько лет держал, ходил как то боком, заискивал, мечтать себе запрещал, похвалу отвергал, ну, и так далее… Ну, что же? Вот и суббота. Я – при параде. Лучший костюм. Зонт. Настоящие джентльмены никогда не расстаются с зонтом. Я сперва подражал, потом привык… Сколько насмешек выдержал? Не счесть… Итак. Представьте себе. Зонт. Цветы. Шампанское. Считаю минуты. Наконец, звонок в дверь. Трепещу. Сердце выскакивает из сердечной сумки. Открываю. Стоит моя Наденька. Улыбается. В плащике. Вода стекает, на улице дождь. Дождь изумительно подходил ей. Как всякому бутону… Внезапно, вижу, улыбка сходит с ее лица. Она делается бледной как пергамент. Спрашиваю, – Что с вами, Наденька?.. Проходит в комнату, оседает на стул, молчит, вот вот чувств лишится… Про себя рассуждаю, – Очевидно, что то потрясло несчастную, и она лишилась дара речи. А, может статься, вожделение ее достигло таких пределов, что уже и пошевелиться, бедненькая, не может. Спрашиваю вновь, – Да что с вами, Наденька? Отвечает, – Не ожидали? – Чего же? – Не ожидали, что я и впрямь приду вам на помощь? Соратницей приду, другом? – Да как же, я ждал вас. – А в каком качестве вы меня ждали? – Ничего не понимаю. – Как вы смели так нарядиться, да еще и зонт взять? Вы рассчитывали принять в своем доме развратную особу, готовую на всё? Нацелились реализовать постыдные желания, притом немедленно? Не умеете сдержать в себе зверя? Какие фантазии бродили в вашей голове? отвечайте немедленно!.. Вы и представить себе не можете, какой ужас охватил меня. Я был раздавлен, попран, унижен! Наденька же продолжала, – Я видела в вас своего духовного наставника. О, как я обожала ваши лекции! Мне представлялось, что мы с вами подружимся, будем пить чай, что вы вечерами будете читать мне свои дневники, показывать семейный альбом. Я, в свою очередь, поведала бы вам свои девичьи мечты, научила бы макраме. Вместе мы придумывали бы мне будущего мужа, и у нас ничего не получалось бы, потому что каждого жениха я невольно сравнивала бы с вами, и всякий раз убеждалась бы, что вы лучший. В конце концов, я бы смирилась с вашей старостью, и с тем, что вы порой пускаете ветры, даже на лекциях, и, взяв с вас слово никогда не касаться меня, однажды согласилась бы… на брак с вами. Если, конечно, вам интересно знать, я и свадебное платье купила. И фату. И корону. Но вы поспешили сбросить маску и разрушили меня. Вы убили меня, профессор Диттер! Ну, что же, профессор Диттер, жребий брошен. Пути назад нет!.. С этими словами она сбросила плащ, оставшись ослепительно голой. То есть под плащом у нее ничего не было. Голубушка легла на академический диван, сложила руки крестообразно, закрыла глаза и молвила, – Что же, возьмите меня, если такова ваша воля. Сопротивляться ударам судьбы я не умею в силу молодости и девственности. Однако знайте, завтра же я пойду в милицию, и подам заявление о том, что вы надо мной надругались… Я, низкий человек, в ответ принимаюсь лгать, – Наденька, и в мыслях не было… Отвечает, – Не важно. После того, что вы увидели меня всю, уже не имеет значения. Даже если вы не тронете меня, я все равно отправлюсь в милицию и подам заявление о том, что вы надо мной надругались… Перечу, – Так не будет же оснований, доказательств, вас поднимут на смех… И здесь меня ждал самый сокрушительный непоправимый удар. Моя Наденька вскочила, вспыхнула, полные чаши слез, – Что?!.. Я не верю, повторите!.. Что вы сказали?!. Вы так мелочны?!. Так мелочны и мелки?!. Да вы – фарисей!.. О, какая ошибка! После такой ошибки дальнейшая жизнь бессмысленна… И, после гулкой паузы, уже едва слышно, – Если не трудно, последняя просьба, пожалуйста, передайте моим близким, чтобы они похоронили меня в том подвенечном платье… Всё. Она растянулась без чувств. Уже некрасиво, без позы, руки плетьми, голова запрокинута. Апофеоз… И ни слова больше. Ни слова, ни движения. Где нибудь через час, может быть, два я попытался позвать ее. Тишина. Присмотрелся. Дыхания нет. Умерла… Что делать? Трусость, подлость, предательство, все смешалось во мне. Я не вызвал скорую, не вызвал милицию. Бежал к своему старинному товарищу. Все рассказал. Так и так. Выпили… Крепко выпили. Отправились ко мне – Наденьки не было… Всё… Понимаете, я не ожидал, был застигнут врасплох. Я же имел в виду, что вот я еще так молод, значит она – совсем младенец. И вдруг такое, такая силища, напор! Сокрушительная точность! Они рождаются с этим, понимаете?.. Сильнее, много сильнее нас, кто бы что ни говорил… Оправиться после этой чудовищной истории я уже не смог. Доживаю свой век по инерции, без страсти, но и без особой радости. Точно в вакууме… Так внезапное пылкое чувство погубило две жизни… К тому времени лекции мои на курсе, что посещала Наденька, были закончены. Искать ее я не пытался. Довольно долго испытывал страх. И даже теперь вот, рассказываю вам, а у самого мороз по коже… С тех пор не дает мне покоя вопрос, переадресую его вам – кто она?
Насонов улыбается, – В каком смысле?
– Ну, кто же, кто?
– Как кто? Наденька.
– Это я знаю, но я не знаю кто она, по сути… Хорошо, спрошу иначе. Чего она хотела, как вы думаете?
– Вечной весны.
– Да, пожалуй. Вечная весна. Тоже тема… Старики никому не нужны. Не примером для подражания, не предметом восхищения и благоговения, но обузой, заусенцем, колодой сделались… Уж и лобные места для нас готовы. В духе времени выглядят нарядно, кукольно как детские площадки. С виду катание на карусели, а на деле – колесование… Мешаем… Мешаю, знаю. Но что делать, когда смерть не берет?.. Обратили внимание на веснухинскую лошадку? Сколько в ее глазах страдания! Не зрачки – политическая карта Африки.
– Да, в Африке опять неспокойно.
– Когда же это все закончится?!
– Предположительно в следующий четверг.

  1. Пожарные. Нравственность

А вот какой спор вышел у пожарных Фефелова и Сопатова.
Если помните, подле них то и дело крутились бродячие собаки Найда, Козлик и Серый, еще парочка приблудившихся чернявых, имен не знаю. Фефелов собак не терпит, на дух не переносит, а Сопатов, напротив, души в них не чает. Фефелов то и дело пытался собачек отогнать, то зашикает, камнем бросит, то сапогом воздух пнет. Сопатов, напротив, всячески хотел с ними подружиться, и насвистывал, и языком прицокивал, и рукой приманивал. Один раз даже умудрился Найду за ухом почесать.
Вот когда четвержане уже расходиться начали, собачки в первых рядах убежали лакомства искать, между друзьями и вспыхнул спор.
– Животные безнравственны, – неожиданно заявил Фефелов.
Собственно, для Фефелова мысль не новая.
– Напротив, – парировал Сопатов, и собрался было аргументировать свою позицию, но был сбит, как говорится, на лету рефреном, – Животные безнравственны.
– Напротив.
– А я говорю, безнравственны.
– Напротив. Уж если речь зашла о нравственности…
– Безнравственны.
– Напротив.
– Безнравственны.
– Напротив. Вот я приведу вам пример…
– Безнравственны.
– Напротив.
– Безнравственны.
– Напротив.
– Безнравственны.
– Напротив. Вы их не знаете, не желаете узнать…
– Безнравственны. – Напротив. – Безнравственны. – Напротив. – Безнравственны. – Напротив. – Безнравственны. – Напротив. – Безнравственны. – Напротив. – Безнравственны. – Напротив. – Безнравственны. – Напротив. – Безнравственны. – Напротив, напротив, напротив…
С этими словами, не дожидаясь ответа, Сопатов из всей мочи ударил Фефелова кулаком в лоб. Фефелов, как назло оказавшийся в этот раз без каски, рухнул как подкошенный и захныкал.
Сопатов не ожидал такого результата. Бил друга не раз, и сам получал сдачи, но чтобы так вот, навзничь, вдребезги? Парит над распростертым другом. Растерян, чуть не плачет, голос дрожит, – Послушайте, Фефелов, нельзя же так. Таким то макаром и насмерть убиться можно. Вы что, без каски? Где ваша каска, Фефелов? И зачем вы упали так? Чтобы испугать меня, пристыдить? Я и без вашего не рад. Как только вы обвалились, и во мне всё оборвалось и замерло. Вы же пожарный, где ваша осторожность? Надо как то осторожнее, что ли? В нашей с вами профессии осторожность превыше всего. Сгореть всегда успеем. Ваши слова, Фефелов. Не помните? Вообще за вами какие то странности наблюдаются. На пожарах курите. Вот – каску забыли. Знали же, что не удержитесь, непременно задирать меня начнете, а каску дома оставили. Разве не странность?.. Поверьте, и в мыслях не было причинить вам такие разрушения. Оно как то само получилось… Кстати, я уже и не помню, как получилось. Мне уже кажется, что вы сами по себе упали, Фефелов… Это несправедливо, согласны со мной? По отношению к вам. И ко мне. Но вы сами, падением своим непредвиденным вызвали во мне этот шок и аберрацию. Я же не подлец и не трус. А теперь всё выглядит именно так, будто я подлец и трус. Будто отлыниваю. И чем же, интересно, я заслужил такого отношения вдруг?.. Вы меня много лет знаете. Лучше моего меня знаете. Да если это и не я ударил бы вас, если бы вы сами себя ударили, как и было на самом деле, как мне теперь кажется в свете перенесенного шока, всё равно готов был бы взять вину на себя. Коснись серьезного. А теперь вот, получается, как будто отлыниваю. Отлынивать – не в моем характере, Фефелов. Вы меня много лет знаете. Меня здесь все знают… Однако, если аберрация и провал, лукавить не могу, так прямо и заявляю, у меня провал, следовательно, упали вы сами. Уверен. Сами себя ударили, сами же и упали. Хотя словам своим не верю. Даже ненавидеть себя понемногу начинаю за эти слова… Это еще хорошо, что убеждения мои, кажется, остались нетронутыми. Убеждения для такого человека, как я – это всё. И дом крепость, и церковная ограда, и голова в кустах, если понадобится. Вот что вы проделали со мной, Фефелов… И не стенайте, мне от этого дурно делается… В любом случае вы сами виноваты. Напрасно затеяли спор. Очень он вам был нужен, этот спор?.. И ведь так всякий раз, Фефелов. Зла на вас не хватает. Вот если бы вы сейчас не пребывали в разобранных чувствах, честное слово, ударил бы вас еще раз. И не важно, в каске вы или без каски. Как показала практика, без каски даже лучше. Все зависит от поставленной задачи. Одна недолга, в пылу дискуссии задачу определить не успеваешь… Отлично знаете, чем все эти споры заканчиваются… А наперед подумайте, как бы вам добрее сделаться, пожарный, все же… Ну же, вставайте. Довольно валяться. Просто несерьезно таким вот образом валятся и стенать. Несерьезно и вредно – пожарный все же. Не просто пожарный – образцово показательный пожарный. Всем на удивленье. Не стыдно? Честно скажите, не стыдно вам, немолодому уже человеку в таком положении пребывать? Год еще толком не начался… Ну, что же? не хотите, как знаете. Может быть, вам нравится так вот валяться и стенать. Вольному воля.
Сказал и пошел прочь с подчеркнуто прямой спиной и со слезами на глазах.

  1. Улитин. Вне лунных товарищей

Водитель троллейбуса Улитин, так и не дождавшись Сергея Романовича, загрустил.

Вне лунных своих товарищей Стравинского и троллейбуса Улитин всегда грустит.

Улитин и так склонен к грусти, а без лунных своих товарищей Стравинского и троллейбуса – особенно.

Справедливости ради следует заметить, что и в компании товарищей он не особенно веселится. Весельчаком Улитина не назовешь. Однако вне Стравинского и троллейбуса печаль овладевает всем его существом.

Печаль Улитина светла и созерцательна. Нет в ней примет упадка, безысходности.

В минуты печали Улитин контакту не доступен, беседует исключительно с самим собой. Внешне – чернее тучи. Встретишь такого Улитина, первая мысль – ноги бы унести. Однако в интимных беседах его не звучит гнев, осуждение или порицание. Ни намека на уныние, отчаяние. Даже недовольство не проскальзывает.

Наблюдение, ностальгия, легкая тоска по ушедшей и грядущей радости.

Сладковатый привкус полыни.

Жалеет. Вот верное слово для Улитина. Жалеет. Себя и других жалеет. Молча, преданно жалеет. Всех жалеет. Как Фома, как Стравинский С. Р.

Вот Улитин стоит как вкопанный, наблюдает.
За Фефеловым и Сопатовым наблюдает.
Как будто наблюдает, на самом деле ни за кем не наблюдает, ему и секунды достаточно, чтобы ухватить, запечатлеть, а потом, уже в покое, без суеты обсудить и пожалеть, как следует. И Фефелова и Сопатова, и прочих четвержан.
Про себя.

Так что в настоящий момент Улитин никого не видит, просто стоит как вкопанный, руки висят, рот приоткрыт, в глазах сон дрема, вихор на затылке. Не исключено, что уже приступил к беседе. Можно только догадываться. Событий больше не намечается, можно и поговорить. Скорее всего, говорит.
Про себя.

Он и при Стравинском, и в троллейбусе так то беседует. Внешне дремлет как будто, рот приоткрыт. Не сомневайтесь, понимает всё, что вокруг происходит. Всё понимает, оценивает, но не участвует. Его участие позже проявится. Больше, чем участие. Любовью наградит, безответной тлеющей любовью.

А спроси его, например, какая следующая остановка – не ответит. Одарит через зеркало коротко невидящим взором, и ни гу гу. Не потому что немой или хам, а потому что не имеет ни желания, ни возможности ответить. Запечатлевает.
Грустить позже будет.

Грустит чаще по ночам, когда один остается. Весь путь его перед ним как собрание контрольных отпечатков у фотографа. Ночью мысленно раскладывает свои снимки. Разложит, вспомнит всех до одного, кого и не встретил, вспомнит, вспомнит и загрустит.
За всех нас погрустит, пожалеет.

Я вот о чем думаю, не будь у нас таких Улитиных, мы бы втрое меньше смеялись и болели бы втрое чаще. В природе все в равновесии.

Может быть, конечно, ошибаюсь, но хочется мне так думать, вот я и думаю.

Вот Улитин стоит как вкопанный…

…А ведь были младенцами. Говорят, будущие младенцы, личинки и лисички, бельки и белочки сами выбирают себе утробу – мамку, троллейбус или рояль. Грандиознее рояля, сдается мне, только орган и катакомбы. Увы, ни органа, ни катакомб, ни Фудзиямы самой видеть не довелось, так что для меня наибольшим потрясением явились рояль и троллейбус. Это – не ограниченность, избирательность, утешение себе всегда найду, а все равно немного жаль. Когда имел бы стремление побывать на вершине великой горы, рано или поздно побывал бы, мечта исполнилась бы, но, вот вопрос, сколько времени уходит на достижение высокой цели? Если цель по настоящему высокая, а не какое нибудь харакири.
Фудзияма навеяла.

Все же память наша странным образом устроена. Итак, сколько времени ушло бы на достижение высокой цели, и что потребовалось бы взамен? За все нужно платить. А как расплачиваться, когда денег нет. Какую цену за трудное свое счастье заплатила, к примеру, Сонечка Мармеладова? А если бы мне понадобилось пожертвовать троллейбусом? Ведь в представлении многих троллейбус – существо неодушевленное, многие и глаз то в нем не усматривают, и дуги для них просто дуги, больше ничего. Так и скажут, сдирай подковы, подошвы, веди друга в стойло, а сам – хочешь за водкой, хочешь – к фонтану огнетелками любоваться. Подумать страшно. Конечно, будь я улиткой, избежать такого выбора удалось бы, и даже легко, но я не улитка. Хотя между нами много общего, если рассматривать меня не в отдельности, а вкупе с лунным моим товарищем. Стареет мой товарищ. От осознания этого факта немного грустно. Утешает то, что среди троллейбусов немало долгожителей. Впрочем, как и среди улиток. Огнетелки давно занимают мое воображение. Эти «желейные» существа в действительности пиросомы, конусообразные оболочники, пламенеющая душа фонтанов и океанов. И они повсюду. В силу профессии Фефелов и Сопатов это хорошо знают. Только молчат. Есть такие вещи, о которых лучше помолчать до поры до времени. Достаточно только один раз сосредоточиться, увидеть огнетелок, и жизнь тотчас приобретет симфоническое звучание. Попытайтесь, например, заглянуть в самое горлышко петуха, когда тот провозглашает очередную пятницу. Или, не приведи Господи, когда ему голову рубят. Но лучше не смотреть. Можно вместе с ним вспыхнуть рождественской елкой. Вспоминается Берлиоз и его рояль. Еще Стравинский, конечно, а также его рояль. Думаю, в свое время и на Сергея Романовича рояль произвел неизгладимое впечатление. Отсюда и агностика, и несомненная растерянность на всю жизнь. В троллейбусе Стравинского не встречал, хотя приглашал многократно. Не на чай, конечно, но почувствовать себя хотя бы на полчаса в безопасности всякому путешественнику полезно. Отчего то кажется мне, троллейбусов он побаивается. Интересно, каково его отношение к моллюскам. Всякий раз планирую спросить, и все время забываю. Голова моя садовая. И круглая. Вот еще совпадение. В каком смысле совпадение? Во всех смыслах. Кругом сплошные совпадения. Голова кругом. Оттого и круглая. Садовником уже не стать. Садовником, кондуктором. Важничать не люблю. Однако окна захлопываются одно за другим, двери закрываются. Осторожно, двери закрываются. Водить поезда не хочу. Может быть, в детстве хотел, не помню. Вряд ли. Была возможность выучиться. Железная дорога – идеальное место убийства. Главным образом для Аннушек. Чем то манит это имя железнодорожных палачей. Их по глазам узнать можно. У них желтые глаза. Как у соседского кота. Но тот даже мышей не трогает. Вообще совпадений не счесть. Жаль, конечно, минувшего безвозвратно детства, но у всякого возраста свои преимущества. Например, память. Память меняется вместе с нами. То, что еще вчера помнилось, завтра исчезнет, как язычки и пальчики с окон троллейбуса по весне. Музыкантом быть никогда не хотел. Хотя, в связи с этим себя немного жаль. Многие другие стали именно музыкантами. Кое кто даже композитором. Жизнь композитора разительно отличается от жизни водителя троллейбуса. Мы вообще отличаемся друг от друга, композиторы, водители, троллейбусы, улитки, поезда, огнетелки и агностики. Хотя у нас много общего. Движение, например. Или скрытое движение. Или его отсутствие. Еще скрытые маршруты, скрытая красота. Бархат. Помню, помню эту красоту в утробе рояля. В утробе матери все иначе. И там ласковое всё, конечно, но не бархат. Уж если бархат – непременно красным должен быть. Вот эта нежность, о которой мы часто забываем в борьбе или ее отсутствии, нисколько не иллюзия, не обман, даже если и молоточки, и струны. И порезаться можно, если струну схватить и, не разжимая ладони, провести резко вниз. Другое дело, в движении таком нет никакого смысла. Но разве мало бессмысленности, порой преступной бессмысленности в наших действиях. На каждом шагу. Далеко за примерами ходить не нужно. Вот они, Фефелов и Сопатов, Уже подрались. Чего не поделили? Ко всему прочему у Фефелова герпес и несварение желудка. Сколько он еще протянет в нелюбви. А ведь хороший человек, героический человек, хотя и без каски. Героя и без каски узнать можно. А Сопатов? Левую ногу по ночам судорогой сводит, а он руки распускает. Наверняка казнить себя будет. И веревку намылит, и табурет поднесет, я его знаю. Если бы не высокие потолки, быть беде. Был бы метра три ростом, страшно подумать, чем бы все это закончилось. Несчастные люди эти великаны. Нам кажется, что при таком росте сплошь почет и уважение, и женское внимание, и мужеская зависть, а каково им в троллейбусе? Да и не уместиться такой каланче, пожалуй, в троллейбусе. Жаль их, и Сопатова, и Фефелова. И собачек. Как младенцы, честное слово. Младенцами рождаемся, младенцами умираем. Надо, надо осторожнее. А что если там нет никакой нравственности? Только покой и безграничная свобода. А нравственностью и не пахнет. И что в таких обстоятельствах делать? Со стыда не сгореть, сквозь землю не провалиться. Нет, нет, все предусмотрено. Коль скоро нравственности нет, и оценить себя не сможем. Оценить сможем, но только в превосходных категориях. Все позволено. Вот и ответ на вечный вопрос, что такое рай? Как мы его строим, к чему стремимся? К вседозволенности стремимся. И всё? Да, к сожалению, так. Можно проверить примерами из истории. Эх! Мы же с мыслями нашими туда явимся. Перекличку затеем. Это какие же рулады прозвучат, какие откровения и сокровения? И, самое любопытное, все там на одно лицо будем. И Фефелов, и Сопатов, и собачки, и улитки. Подумал, самому смешно. Смешно и грустно. Очень. Младенцы осторожности не ведают. Пороги на каждом шагу. Соблазн свеситься с подоконника. Свеситься, повеситься. Хочется крикнуть – ребята, каждый день как первый день, не забывайте. Такие ароматы, кружева, в Китае драконов запускают. В кабине троллейбуса тоже кружева. Это кто то до меня догадался. Может быть, женщина работала или бывший уголовник. Улитка – брюшко бархатное, беззащитная, в точности, как и я, как и все мы. И мысли наши сходятся. Но улитка ползет много медленнее. Троллейбус тоже тихоход, но не в такой степени. Все, если разобраться, движемся к вершине Фудзиямы. Зачем? От этих мыслей немного подташнивает. Грузди. Банка давно стояла, мог яд образоваться. Вместе с тем ощущение чистоты. Как после дождя. Хотя и зима. Эти времена года – такая условность. Вот, рояль вспомнил, и захотелось напиться. Не обязательно со Стравинским, одному даже лучше. Груздочки, вернусь домой, выброшу. Хотя хороши. С лучком да со сметанкой. К водочке. Блажь. Пропали грузди. Жаль, конечно, тетка собирала, на коленях ползала. Хорошая женщина, колени болят. Много молитв знает, а я только «Отче наш». Стыдно, грустно. Говорят, в бору змеи стали водиться. Ужи, наверное. У нас змей отродясь не водилось. К смерти совсем не готов. Жаль тетку. Не знаю, меня одиночество как то не тяготит. А женщину искать не нужно, настанет час – сама найдет. И поцелует, и спать положит. Им, женщинам, невдомек, что невинность бесконечна. Я Сопатова не осуждаю. И Фефеова не осуждаю. И в мыслях нет. Все такие одинокие, несобранные, неухоженные. Чего то ждем. И я жду чего то. Чего? Не знаю. А, может, оно и не нужно знать? Не знаю.

  1. Евгения. Евгения

Ну, что же, самое время поговорить о любви.
Кто говорит? Кто будет говорить? Да какая разница, кто? Не важно.
Евгения Гранде будет говорить – она ближе всех к нам подобралась.

Она все это время путешествует по комнате Стравинского. Или улеглась и лежит себе в комнате Стравинского. Или, как он и советовал, набрала ванну и тлеет в зеленой воде, почему бы ей не принять ванну? Словом, Евгения все это время находилась где то рядом. Скажу больше, Евгения всегда поблизости.

Немного пофотографировала, Стравинского пофотографировала, благо его нет, не мешает фотографровать замечаниями своими, своими замечаниями едкими, замечаниями, да примечаниями едкими, едкий человек, предел мечтаний и обожаний. Конечно, кому не хотелось бы заполучить такого Стравинского, певца нечаянной радости и пустоты? Да и погрустить с ним можно, поскольку грусть с ним беспредметна, а, следовательно, светла как утренняя роса. В ванне можно и вздремнуть, и после ванны можно соснуть часок – другой. Спит, возможно, спит. Вот Стравинский и восточный друг его спят, и она спит. Никуда не пошла, никуда не побежала, осталась, сама себе гость и хозяйка. Стрвинский и восточный друг его, наверное, тоже уже спят, отведали водки да котлет и спят, как те младенцы, сладко посапывают, немолодые мудрые люди, агностик и восточный человек.

Самое время о любви поговорить.
Кто будет говорить? Евгения Гранде будет говорить.
Бестелесная Евгения внутри вполне фигуристой, сказочно фигуристой Евгении Юленьки будет говорить.
И сказочно фигуристая Евгения будет говорить, и другая Евгения, бестелесная будет говорить.
Во всякой Евгении живет бестелесная, бессловесная Евгения.

Когда затеваете флирт или даже просто, безо всякой интрижки, по привычке сыплете комплименты или шутите с намеком, или просто шутите без умысла, имейте в виду – токуя тем или иным способом, вы на самом деле представления не имеете, с которой из двух Евгений токуете. И то, что одна Евгения оценит как радость или глупость, другая может принять за вызов и призыв. Ни за что не угадаете, чей именно роток вскоре заалеет в глубине глубоко, чье тремоло заставит вас страдать и плакать по пустякам. Ибо эта игра сродни плаванию в невидимом океане без цели и предзнаменований. И за карты, к слову, не беритесь. В особенности за карты. Ни астролябия, ни боцман при таком путешествии не помогут.
Даже если боцман трезвее трезвого.

Что значит, за карты не беритесь? Уж если дарована вам женщина на беду или для беседы – непременно где нибудь неподалеку карты. Не обязательно эти картонные картинки с масляными королями и ведьмами, масляными головушками. Иногда довольно и мятого червонца в кармане. Иногда, знаете ли, достаточно палец послюнявить, чтобы огрести целое состояние. Иногда, знаете ли, достаточно распустить шнурок, чтобы оказаться в петле, не приведи, Господи!

Что значит, ждала до последнего? Ждала и ждет и будет ждать, уж если предназначено и предписано, уж если мотыльки вовсю нацеловывают лампочку, черная мушка нацелилась, зелье наведено, тень пала, кровавый комочек зашевелился на самом дне, тяжелый сок побежал по веточкам, сердечко затрепетало, крот задрал рыжую мордочку и потягивает теплый запах жизни.

Ждала и ждет и будет ждать. Сидит на полу, сосредоточенно жует яблоко, нашла в холодильнике. Стоит у окна и не видит окна, и жует громкое яблоко, впиваясь до брызг всеми ста тридцатью семью клыками своими до брызг. Со времен Адама жует, окна не видит, ничего не видит, ни о чем вообще не думает, ни единой мысли. Не видит и не слышит ничего, только гулкий гул где то внутри под ложечкой и оглушительный хруст. Ест жадно, как будто могут отобрать. Ест жадно, живет жадно и спешно, ибо что медлить, когда все предрешено. Ни одной мысли. Ест яблоко, нашла в холодильнике. Ест молча и говорит при этом. Говорит без умолку, слов не разобрать. Да и смысла нет – содержания в тех словах нет. Гул. Гулкие речи без слов. Страсть называется. Или голод.
Голод – точнее.

…без, без, без помощи, помощи нет, без помощи, беспомощность, детство, с детства, детство, дитя, дитятко, помоги, помогите, нет, помощи нет, нет помощи, молоко, молоки, молоко, каша, кашей, молочной кашей, каша, перья, кашей, перьями, подушкой, перьевой подушкой, перьями, пестрыми перьями, мертвыми перьями, улыбочки, улыбки, улыбочки, без сил, изо всех сил, рты, рот, во весь рот, изо всех сил, улыбки, улыбками, смех, улыбочки, смех, смехом, смехом, конь, лошадка, смех, смехом, лошадиным, смехом, пони, пони, пот, тьма, упала, опять упала, пони, лошадка, воз, навоз, взрослые, взрослые, на ногу, на ногу наступил, на ногу, эй, на ногу, смерть, сразу смерть, наступил, слон, слон, смех, перед смехом этим, перед смехом этим, душным, душным, удушающим, пальцы, пальчики, пальцы, перед пальцами, пальцами, шаловливыми пальцами, пальчиками, култышками, обрубками, длинными, больными, личинками, личинками, личинки, вот, личинки, белые, белые белые, больные, взрослые, взрослые, чу, чума, чума, чур, вечно, вечность, вечно, вьются, вьются, фу, агу, агу, сюси пуси, агу, руки, руки, много, синяк, вот, синяк, ну и вот, синяки, до, до, до синяков, чур, что? щекотка, бу, бу бу, бу бу бу, Буратино, ужас, страшный, страшный Буратино, мертвый, оса, соль, смерть, смертоносный, мертвый, деревянный, деревянный… Кто придумал? кто только его придумал? Не Папа Карло, нет, не Карло, не Папа Карло, Папа жалкий был, жаль, жаль Папу, жалкий был, жалкий, жалкий… Си, си, сизый, Сизый Нос, вот кто, ах, вот кто, вот же кто, придумал, придумал, Сизый, Сизый, придумал, надоумил, придумал, надоумил Папу, пил, пили, пил, с Папой пил, спаивал, спаивал, агу, уа, глумился, глумился, надоумил, ре, резать надоумил, ре, резать, вырезать, научил, надоумил, родить, роды, родить, родить надоумил, вообще, очи, щеки, щечки, помощь, беспомощного, такого, такого, такого же, беспомощного, папа, беспомощный папа, беспомощный, беззащитный… Все, все, беззащитные, нет, папы беззащитные, щит, защита, беззащитные, слабые, мертвые, чаще мертвые, мертвенные, мертвые… пьют, пьют, потому, потому пьют, потому, пьют, умирают, смерть, смерть, умирают, все, все умирают, пьют, умирают, быстро, быстренько, быстро, си, сразу, разом умирают папы, папы эти, нет, не знать, лучше, лучше не знать, уж лучше не знать, совсем не знать, жалко, жаль, жалко, жалко, пчелка, у пчелки, вот, ветошь, вот, личинка, вот, пчелка, пчелки, ужас, жесть… Сизый, перед Сизым, Сизым Носом этим, дурь, Дуремаром этим, сизым, таким же сизым, в точности таким же сизым, Дуремаром, другом этим, поганка, с поганками, карманы, затхлые, затхлые карманы, с поганками в карманах, с поганками, пиявкам, личинками, пиявками, ветошью, личинками… Каша, пиявки, перед, перед, пред пиявками, каша, перед кашей, всякой, манной, всякой, манной, гречневой, ложка, перед ложкой, ложками, вилками, ложками, ложкой этой, ложкой стоеросовой, перед кашей, соседка, перед соседкой, перед соседками, смеются, тычут, тычут, соседки, дрянь, дрянь, дрянь такая, соседка, перед соседкой, с ремнем, соседкой с ремнем, ешь, ешь, давай, давай ешь… Клавиши, перед клавишами, оно, пиано, пианино, гроб, гром, гроб, пианино, перед пианино, на гроб похоже, на гроб, пианино, клавиши, а орга’н? а орга’ны? а шахматы, где? шахматы, вот, вот, шахматы, клавиши, больно, пальчики, пальчики, личинки, пальчики, жуть!.. Яблоко, яблоки, глобус, яблоко, перед яблоком, таким, таким же, таким же вот яблоком, в школе, до школы, после школы, школа, школа, клавиши, школа, трубы, трубочки, терпкие, терпкие такие, терпкие трубочки, перед трубчатыми, терпкими трубочками, перед, волосы, гладиолусы, гладиолусами, гладиолусами, сами, трубочки, опять, опять, трубочки, трубочками, с цветочками, цветиками, цветочками, безвольными, безвольными этими, безвольными их цветочками, бледными, безвольными их цветочками, поздравляю, поздравляю, праздники, поздравляю, празднички, шиш, стишки, чумазые, чумазые, стишки чумазые, детки чумазые, чума, чума, мальчики, мальчишки… Чума, мальчишки, братишки, братики, стая, стая, мальчишки, перед мальчишками, бахрома, хроменький, бахрома, с бахромой, черные, трусы черные, трусишки черные, забор, через забор, давай, давай, через забор давай, гвоздь, не гвоздь, давай, через забор давай, давай, давай, давай, мальчишки, братики, перед мальчишками, братиками, братишками, братиками, си, зеленые, и зеленые, зеленка, и зеленые, в зеленке, вечно, вечно в зеленке, Зина, Зинка, за Зинку, перед Зинкой, Зинкой этой, Зинкой в зеленке, в зеленке Зинка, с узлом, узелком, глазки, анютины глазки, глазки, горошки, узелок, глазки, да горошки, узелок, потом, потом, потом с узелком, узел, узел сперва, с узлом сперва, тугим узлом, косички, из косичек, из косичек тоненьких, зубки, зубки мелкие, много меленьких, много зубиков, беленьких зубиков, кусает, кусь кусь, кусает, кусачая, кусачая Зинка, кусают, все, все кусают, укусы, уксус, укусы, уксуса глотнуть, больно, терка, кусает, больно кусает, кусают все, все, училка, и училка, за училку, перед училкой, стыд, стыдно, стыд, стыд то какой, всегда, стыд всегда, всегда, училка, пот, потом пахнет, училка потом пахнет, подмышками труд, труд, труд, троечки, троечки, стыд, стыд какой, стыдно то как, пот, подмышками пот ручьем, указка, глаз, указкой в глаз, указка, красная указка, глаз, яблоко, вот, вот, яблоко, перед яблоком, яблоки, яблоки, жевать, катить, жевать, а пожуй ка, а пожуй ка яблочко, яблочко то, леденец, а пожуй ка, леденец, пососи, пососи, соси, давай, леденец, пососи, пососи, яблоко, яблоко, катить, жевать, сосать, катить, яблоко, яблоко, катить, скарабей, ну, точно, точно, скарабей, как скарабей, скарабей, скарабеиха, кровь, вот, вот, кровь, вот и кровь, шарики, кровавые эти шарики, кровь, шарики, нашатырь, шарики… сигаретки, на сигаретку, на сигаретку, возьми, сигаретка, сигаретки, за сигаретку, хочешь? хочешь? за сигаретку? хочешь? а сигаретку? хочешь, хочешь? курить, не курить, мальчики, мальчики, ма, портвейн, ма, урод, удод, уроды, мальчики, мальчики, тая, с детства, тая спросонья, спозаранок, сразу, не потом, сразу, схватить, схватиться, ухватиться, сразу, спасайся, стая, спасайся, прижаться, за ногу, обнять, обнять за ногу, схватиться, схватить, за штанину схватить, схватиться, впиться, в гриву, загривок, в гриву, впиться, пить, пить, пить, спать, страх, спать, лед, страх, лед, на льду, лед, нос, ломать, ломкий, нос, ломали, пальцы ломкие, ломали, ручки ломали, ножки ломали, сломали, сломали, соловьи, соловушки, лед, искры, лед, лимон, лимонные, искры лимонные, лимонные, спать, спать, да, да, одна, одна, одна, да…

Та, другая Евгения, ну вы помните, та, что внутри, вторит, да перечит, страдания исполняет. Настоящие. Откуда? Она и страданий то не слышала, а вот, подишь ты, водица коренная пошла.

Русское.

Да. Случается. Где живем то?

…красавица, уж на что прелестница, уж на что, а вокруг то? вокруг то все косоглазеньки, в круг то разве кто поставит? в круг то разве кто выведет? а туда же? то, да потому, талдычат день да ночь, день да ночь, прочь да прочь, кошечки косоглазеньки, косоглазеньки да пресненьки, водица, тухлая водица то, журчат, не ведают, сами не ведают… О чем? о чем не ведают? с кем не ведают? только, только то, только бы звуки, звук, звуки издавать, давать, подавать, давать, давать… А туда же, ишь, туда ж, туда же, разметались, вишь, разметались, а цена? цена то, цена?.. рубль, да рубль же, рубль, рубль в базарный день, а туда же… Пиявки, пиявочки, воры, воровки, воровочки, веревочки, вороны, воронье племя, то то повыцарапывали, глаза повыцарапывали, глазоньки, друг дружке глазоньки, в такую то непогоду, не видят уже, нет, не видят, в такую то погоду не видят, повыцарапывали, ни зги не видят, а в ясен день, и в ясен день слепнут, слепеньки, стало быть, а туда же, в круг, бочком, бочком, да с выходом, помадкой напомажены, щечки да коленочки, плечики да выточки, уж не позорилися бы, уж не смешили бы, без них то смеху хватат, смеху, да икоты, как с утра заведут, так на весь день, даром, что буран да полынь, свадебку им, свадебку подавай, свадебки играть, свадьбы собачьи играть, наигрывать… Женихов то нет, женишков то нет, нет как нет, калачом не заманишь женишка то, и калачом не заманишь, кто таки ладненьки? каланча, да кнопочка… А Зинка хуже всех, та – хуже всех, Зинка хуже всех будет, в огород пойдет – ногу сломает, в колодец полезет – руку сломает, ручек, ножек нет, стало быть, голова садовая, тыковка, да маковка, а самой то, головы то и нет, как у людей головы то нет, такой то головы и нет, кочка, да кочка, боле ничего, косички тоненьки, да уши ослины, кака там любовь? кака любовь? с чего любовь то? войлок да овчинка, пеньки да перепелочки, лопухи да семочки, глядь – огоньки, где? да в омуте, в омуте огоньки то, гнилушки, гнилушки да гнилушки, каки огоньки? гнилушки… А им уж радостно, оне уж и рот до ушей, женишков ждут, стало быть, ждут, поджидают, умора, разошлися, разлетелися, ну ну, ну и ну, ну ну ну, летите, перепелочки, летите, летайте, голубушки, летайте, летайте, голубушки, что ж не полетать то, короток свет то, короток свет ваш, укроют простынью, моргнуть не успеете, укроют, укроют простынью, ждите, ждите, вам чего? а вам – ничего… А вот я то, я то, я то вот, я то ждать буду, я то вона как ждать буду, поперек ждать буду, сяду вполоборота и ждать буду, видна така ждать буду, призывна, привлекательна, из десятки не выбросишь, ждать буду, сяду вполоборота, с платочком беленьким, да в носочках беленьких, невзначай, слегка ждать буду, будто жду себе, а самой и делов то нет, хочу, жду, хочу – не жду, жду, конечно, но виду не подаю – дюже привлекательна, смазлива да ладненька, уж больно смазлива то, больно ладненька, ну, на кого глянут? ну, что, на кого глянут то? на кого глаз покладут? когда с платочком беленьким, да в носочках беленьких, то то и оно то, а как платок наброшу, вдоль, да поперек, да вишневый, да с нитью золотой – серебряной, кто же мимо птицы такой проскользнет? кто мимо Жар птицы такой проследует?.. А уж как клевали меня, да щипали пощипывали? Жуть да жуть! Зинка да пиявочки, Зинка да переполочки… И где та Зинка, и где пиявочки? Вот и отпоются, отпоются теперь слезки… Трифон мышегон на дворе то небось, а им невдомек, отпоются, отпоются, вона скатерти расстилают, да гармони расчехляют, бродит бражка то бродит, уж совсем созрела, да яблочко наливное, ах, како яблочко, так катала бы и катала по блюдечку, с таким то яблочком, да в беленьких носочках, радуйтесь, батюшка, матушка, радуйтесь, не верили, всё не верили, а вот теперь полюбуйтесь ка, еще петушка принесут сладкого, петушка карамельного.., Поворотиться? поворотилась бы, да не могу, вполоборота сижу, в носочках беленьких, запечатлевать будут, зараз запечатлевать будут, таку то красавицу как не запечатлеть, красавицу, да умницу как не запечатлеть?..

Страшная сила, конечно.

  1. Пожарные. Независимость

Следует заметить, Фефелов и Сопатов спорят постоянно.
Знакомы тысячу лет, понимают друг друга без слов, потому и подвиги совершают регулярно. Бывает, пожара еще нет, а они уже в самое пекло лезут.
Как могли предугадать? Приснилось. Обоим. У них и сны одинаковые.
Такая удивительная парочка пожарных.

Жизни друг без друга себе не представляют, но удержаться от перепалки не могут. Споры возникают по малейшему поводу. Вспыхивают из за кого нибудь пустяка, мелочи, но довольно скоро приобретают экзистенциальное звучание.
У нас всегда так. Не заметили?

А, бывает, что дискуссия изначально занимается в высших сферах. Часто на стравинских четвергах. На стравинских четвергах всегда так. Не мудрено – терпкий дух агностицизма, дурман безвременья, зов пустоты.

Вот Фефелов начинает.
Сопатов как правило выступает вторым голосом.
Вот Фефелов начинает, – Послушайте, Сопатов, что мы здесь делаем? можете мне объяснить?
– А если полыхнет?
– Уклоняетесь от серьезного разговора. Устали?
– Ничуть.
– Отчего же не отвечаете прямо на прямо поставленный вопрос?
– Что за вопрос?
– Думали о своем?
– Задумался.
– О своем?
– Не могу понять.
– Уклоняетесь.
– Ничуть. Задавайте ваш вопрос.
– Послушайте, Сопатов, что мы здесь делаем? можете мне объяснить?
– Полыхнет, чует мое сердце.
– Не полыхнет. Или полыхнет. Это сейчас – не главное.
– Кто же это говорит? Вы случаем не забыли, кто вы? Не забыли, что вы пожарный?
– Опускаете планку, Сопатов.
– Ничуть. Задавайте свой вопрос.
– Скажите, Сопатов, только без этих ваших девиаций, мы с вами независимые люди?.. Лично я считаю себя независимым человеком. Как видите, я сегодня без каски. Независимый человек. Таковым себя считаю и нахожу.
– Печальная иллюзия.
– Могу себе позволить как независимый человек.
– В отблесках грядущего пожара дальнейшую дискуссию нахожу бессмыслицей. Очень жаль, что вы явились на грядущий пожар без каски.
– И не мечтайте, что вы один знаете о грядущем пожаре. Как минимум еще один человек знает о грядущем пожаре. Угадайте, кто… Намекаю, один независимый человек.
– Печальная иллюзия?
– Я – иллюзия?
– Независимость – печальная иллюзия. Независимых людей нет и быть не может. На этом хотелось бы завершить дискуссию.
– Уклоняетесь?
– Отнюдь. Немного задумался. Задавайте ваш вопрос.
– Думали о своем?
– Скорее да, чем нет.
– О грядущем пожаре?
– О независимости.
– И что скажете?
– Печальная иллюзия.
– Хотите контраргументов?
– Хочу завершить дискуссию.
– Но вы же понимаете, что это невозможно?
– К сожалению. Задавайте ваш вопрос.
– Где мы, Сопатов?
– У Стравинского.
– Так нет Стравинского.
– А где он?
– Не знаю. Уехал, болен, умер. Никто не знает. Стоят, ждут. Но все эти люди меня мало интересуют. Меня мы интересуем. Мы то что здесь делаем? Что побуждает нас мерзнуть на морозе? Разве мы зависимые люди?
– А вы как думаете?
– Мне всегда казалось, что мы независимые люди.
– Печальная иллюзия.
– А я говорю – независимые.
– Печальная иллюзия.
– Добровольное рабство? Принимаете добровольное рабство?
– Отнюдь. Задавайте свой вопрос.
– Очнитесь, Сопатов. Горим.
– Лжете. Пожар еще не начался.
– Не лгу.
– Лжете.
– Я никогда не лгу.
– Лжете. – Не лгу. – Лжете. – Не лгу. – Лжете. – Не лгу. – Лжете. – Не лгу. – Лжете. – Не лгу. – Лжете. – Не лгу. – Лжете. – Не лгу. – Лжете. – Не лгу, не лгу, не лгу…
С этими словами, не дожидаясь ответа, Фефелов из всей мочи ударил Сопатова кулаком в лоб. Сопатов рухнул как подкошенный и замолчал.
Фефелов, как и давеча Сопатов, не ожидал такого эффекта. Бил друга не раз, и сам получал сдачи, но чтобы так вот, навзничь, замертво?
Растерян, чуть не плачет, голос дрожит, – Послушайте, Сопатов, нельзя же так. Вы умерли? Погибли? Вы, что, были без каски?.. Где ваша каска, Сопатов? Вы же убеждали меня в том, что вы никогда не снимаете каску?.. Вы так горячо отстаивали рабство… Почему вы молчите? Вы умерли?.. Не ожидал. Не ожидал от вас, Сопатов. От кого угодно, но только не от вас. Мы же с вами как близнецы… И в мыслях не было причинить вам смерть. Оно как то само получилось… Я уже и не помню, как получилось. Мне уже кажется, что вы сами по себе упали, Сопатов… Вы плохой актер, Сопатов… Вы не можете так умереть, не имеете права. Вы должны сгореть на пожаре… Довольно валяться. Вставайте, сукин сын!.. А не хотите, как знаете. Может быть, вам нравится так вот валяться мертвым человеком, фактически, трупом. Вольному воля.
Сказал и пошел прочь с подчеркнуто прямой спиной и слезами на глазах.

Иногда пожарные ошибаются.

  1. Вариация. Фокус

– Что и требовалось доказать, – ворчит Диттер, пальцами протирая очки перед тем, как отправиться в путь.
– Вы что то сказали? – отозвался Насонов.
В душе профессора забрезжила совсем, было, погасшая надежда на дискуссию, – Я отчего то был уверен, что Стравинский нас не впустит… Интуиция… Заметьте, уже не в первый раз его двери остаются для нас закрытыми… Черт с ним, конечно. Прогулялись, и то. Время потрачено впустую, хотя, справедливости ради, время провели неплохо. А вы, судя по вашему выражению лица, так просто отлично провели время.
– Да, развеялся немного. Рутина, поденщина, знаете, разъедает.
– А вот, кстати, давно хотел вас спросить… Дмитрий Борисович? Не ошибаюсь?
– Можно запросто Дмитрий.
– Ну, нет, зачем же? солидные люди…
– Ох, уж мне эта солидность. Я, как то, знаете, все к юношеству тянусь. У меня студенты. Я со студентами дружу. Мне с ними интересней, – подмигивает Диттеру. – Средь них барышни хорошенькие встречаются. Для любования, разумеется, не больше. Но кровь все еще волнуется. Никак, знаете, не могу изжить в себе подростка. И не хочу. Понимаю, что порой выгляжу смешным. Но мне так лучше. Зачем себя насиловать, правда? Простите мою болтливость, вы что то хотели спросить?
– Ничего, ничего. Это хорошо, это очень радует, что вы такой открытый человек. Открытые люди теперь редкость. Хотел спросить, да. Зачем вы ходите к нему? К Стравинскому? Я обратил внимание, вы не пропускаете четвергов. Зачем вам это?
– А почему вы спрашиваете?
– Я не только вас, я и себя спрашиваю. И не нахожу ответа. И еще вопрос. Наверное, первоочередной. Кто он?
Насонов смеется, – В каком смысле?
– Кто, кто?
– Как кто? Стравинский. Сергей Романович.
– Это я знаю, но я не знаю кто он, по сути? В спорах беспомощен, это факт. Позиции его абсурдны и поверхностны в любой области. Слабодушен. Часто бывает во хмелю или после похмелья. Может быть, он – поэт? Но те стихи, что он читает, также бессмысленны. Да он их практически и не читает. Так, бормотание какое то. Между тем, народ идет к нему охотно. Вот и мы с вами. Ну, я, допустим, безнадежный спорщик. Люблю завести с ним спор. Он, известно, сопротивляется, как может, а я – все равно. Виноват. Без дискуссии дня прожить не могу. Это единственное, что побуждает мой рассудок к движению. Прирожденное свойство. Я еще в детстве по этому поводу тумаков насобирал. В спорах побеждаю всегда, потому в обществе коллег оказываюсь редко. Побаиваюсь их. Они алчны и мстительны. А здесь народ разномастный, но, главным образом, доброжелательный. Наблюдаю, потом размышляю, даже фантазирую. Но сути Стравинского понять не могу. От того некоторая растерянность наблюдается.
– Быть может, эта его таинственность и привлекает вас?
– Не знаю. Достаточен ли подобный мотив в моем возрасте, с моим опытом?
– А, может быть, он – князь.
– Что значит князь? Что вы имеете в виду?
– Князь он и есть князь. А что? Все признаки налицо. Вальяжность, аморфность, многозначительность. Кажется, бездельник, но тлеет в нем нечто затейливое, изящное, согласитесь. У меня на сей счет теория имеется. Думается мне, что, не смотря на революции и прочие судороги человечества, патриции и плебеи, часто сами того не зная, нарождаются с завидным постоянством. Несут в себе родословные приметы. И в образе мысли, и внешне. Рим навсегда.
– Так уж и Рим?
– Придумайте более подходящую аналогию… Не получается. Вот и я лучшего не нашел. А Стравинский не только что князь, да еще и мудрец.
– В чем же, скажите на милость, его мудрость? когда он, главным образом, молчит. И если я не вызову его на дискуссию, приложив, заметьте, недюжинные усилия, так может и промолчать весь день. В лучшем случае промурлычет что нибудь невнятное.
– Молчать ведь тоже уметь надо. Часто молчание дороже и полезнее громадных речей. Не находите? Смотришь порой на такого заику, а видишь себя самого во всей красе с изъянами и носом.
– На Гоголя намекаете?
– Люблю. Всем сердцем. Отрезвляет, упорядочивает, настраивает. Тут тебе и зеркало, и камертон.
– Это вы о Стравинском?
– А если я вам скажу, что никакого Стравинского нет?
– То есть, как это?
– Да очень просто. Мы воображаем, что он есть, а его на самом деле нет. Мыслеобраз. Оптический обман. Мираж. Нечто наподобие сновидения.
– Так, так. А давайте ка разовьем. А мы с вами?
– Мираж. Настоящая реальность – вне четвергов. Настоящая реальность скучна, примитивна, нечиста, печальна, порой трагична. И мы отказались от нее. Смотрите – ни вы, ни я не любим своих коллег по одним и тем же причинам. Стараемся не думать о них, избегаем их компании. Я предпочитаю студентов, для меня мир в известной степени иллюзорный, так как мне уже никогда не стать одним из них. Еще мне нравится, уж простите великодушно, общество покойников. Да, я нередко беседую с ними. Им покойно и мне. Ваш выбор, судя по всему, книги. Угадал?.. И вот для вас, для меня, каким то нам неведомым, необъяснимым образом образовалось вот это стравинское пространство. Пространство, в которое мы погружаемся по четвергам, ну, чтобы надышаться озоном, так сказать. А потом возвращаемся. По аналогии со сновидениями, – смеется. – Пока пробуждаемся. Получается пока. Однажды останемся. Там или здесь. Навсегда или на какое то время. По вере, как говорится.
– Но мы же существуем? В действительности то мы существуем?
– В качестве персонажей сновидения или видения. Не больше. Вы же не станете отрицать, что сновидения – тоже действительность?
– То есть, фактически нас нет?
– Думаю, что нет.
– Ну, это вы хватили. Как никак я всё же ученый. Привержен фактам…
– Слушайте, а давайте проверим, что нам стоит?
С этими словами Насонов извлекает каминные спички, чиркает и подносит к рукаву своего пиджака. Вспыхивает мгновенно, как будто соломенный. Диттер в ужасе, пускает ветры, зачем то раскрывает зонт, озирается в поисках помощи. Ищет глазами Фефелова и Сопатова, но пожарные давно ушли. По счастью, неподалеку оказывается зануда Волокушин, а теперь милый, спасительный Волокушин.
– Что делать, Волокушин, голубчик? – кричит глазами профессор.
– Да успокойтесь вы, Диттер. Банальный фокус. Насонов уже тысячу раз проделывал его.
– Отчего он так мгновенно вспыхнул?
– А вы не обратили внимания на огоньки в его зрачках? Изначально может показаться, что это сполохи отзвучавшего праздника. Но это не совсем так.
– Что же это за огоньки?
– Заготовка. Да успокойтесь вы.
– Да как же успокойтесь? он натурально горит! Разве вы не слышите запаха?
– Ничего страшного. Его же коллеги анатомы соберут, будет как новенький. Через неделю явится. Какую нибудь новую шалость придумает. Не человек – ветерок.
– Какой кошмар!
– Не берите в голову, профессор. А давайте ка я вас отвлеку. Я здесь одну историю сочинил. Вот, кстати, про ветерок. С виду, как будто для детей, но содержание глубокое, я бы сказал, с экзистенциальной подоплекой.
– Человек горит, Волокушин!
– Еще минут двадцать – двадцать пять гореть будет. Обычно в это время укладывается. Так вы будете слушать или я пойду?

  1. Волокушин. Ветерок и лейка

Ветерок – плутишка, игрун. Ни минуты не может усидеть на месте. То с речкой забавляется, то с зайкой. А в этот раз ему на глаза попалась лейка. Новенькая синяя лейка, только что из магазина.
Лейка сияет на солнышке, улыбается, все ей ново, все в диковинку. И травка изумрудная, и ландыши, и подсолнухи, и приветливые яблоньки.
Вот, косматый ветерок подкрался к лейке, толкает ее в бок, – Давай играть.
Лейка отвечает, – Рада бы поиграть с тобой, ветерок, да только я летать не умею.
– Что за беда? Ручеек тоже летать не умеет, однако журчит. И ты возьми, да и прикинься петухом.
– Так и петухи летают плохо. Кроме того, я не шарлатан, чтобы прикидываться, да представляться, – говорит лейка.
Ветерок не унимается, – Яблоньки – тоже не шарлатаны, однако как кланяются.
– У яблонек выхода нет, им яблочки продать нужно, – парирует Лейка.
Ветерок хитрит, – А ты – наблюдательная лейка. С виду простушка – носик без темечка, только из магазина, а уже все по полочкам разложила.
Лейка и здесь не растерялась, – Да и ты ветерок не прост. Вроде играешь, а сам себе на уме.
– Что же, – говорит ветерок, – раз мы теперь всё друг про дружку знаем, давай кого нибудь вместе обманем.
– Негоже мне с обмана то начинать. Что обо мне зверушки подумают?
– А они и без тебя уже все придумали.
– Что же такого они придумали? – спрашивает лейка.
– А то, что ты не лейка вовсе, а молодая свинка. Съедят они тебя.
– Так я же на самом то деле лейка, несъедобная я.
– Что такое «на самом деле»? На каком таком «самом» и о каком деле идет речь? Нет больше никаких дел. Так, делишки. Проголодаются – съедят за милую душу. Вон они в малине уже в карты играют. Лиса да муравьед.
Лейка смеется, – Шутишь, ветерок. Откуда же в наших краях муравьеду взяться? Не бывает у нас муравьедов.
Ветерок продолжает озорничать, – А это лайка муравьедом прикинулась. Я ее научил.
– Зачем ты всех запутываешь, ветерок?
– Суггестию отрабатываю.
– А зачем тебе суггестия? Ты же ветерок. – удивляется лейка.
– Был ветерок, да весь вышел. Меня уже давно в ветры записали. Или того хуже. Мальчишки такие, только подставь хвост – тут же на косточки разберут. Для холодца. Хотя сами холодец не любят. Им сладости подавай, петушков да мальтозную патоку. Все заговоры, лейка, на Мальте составляются. Это только кажется, что я ветерок. А на самом деле я и сам не знаю, кто я. На Мальте не бывал, представления не имею, до чего они там дошептались. Вот тебе сказали, что ты лейка, а ты и поверила, а на самом деле ты кем угодно можешь быть. Ты же сама себя видеть не можешь?
– Не нравится мне твоя игра, ветерок, – говорит лейка.
– А, думаешь, мне нравится? – отвечает ветерок. – Выхода нет. Нищаем. Вон сколько бродяжек развелось. Вот что. Полезай ка в кузов. Больше ты не лейка, а гриб. Груздь.
Тут, как по заказу, хоть и летом, откуда не возьмись – снегоуборочная машина. Скорее всего, заблудилась. Как тот трамвай, ну, вы знаете. Вмиг заграбастала своими ручищами лейку и дальше поехала.
– Да, – говорит ветерок, – Была бы ты желтой, лейка, глядишь, и пронесло бы.
Сказал – и шасть в малину к лисе. В дурака играть, а то и во что похуже.
Мораль: не всяк ветерок легок на помине.

18.Стравинский С. Р. Возвращение

Сергей Романович возвращается домой. Не пьян. Не сказать, что пьян. Устал, круги под глазами. На улице уже черно, хоть и снег. От разговоров и ветра веретено в голове. Уже хочется домой. И спать, спать, спать. О пропаже Алешеньки забыл, о Юленьке забыл, конечно. Обо всем забыл. Вот и лестница. На лестнице черно. Сажа. Кошка искрой из под ног. Даже не испугался. Так устал. Спать, спать, спать. Погрузиться в сажу сна. Вот и дверь. Открывает дверь. Открывает дверь. Открывает дверь и видит…

Ослепительный свет. Кажется ослепительным. Слепота пару секунд. Черная, затем свет. Сначала лимонный, яркий, затем успокаивается. Отвык от света. Слава Богу, успокаивается. Отпускает. Слепота отпускает… Евгения Юлия. Юленька. Евгения сидит, восседает, восседает, так будет точнее. Евгения восседает, ноги по турецки. Евгения восседает, сложила ноги по турецки, глаза пустые. Оглушение. В оглушении пребывает. Огрызок яблока одесную. Два ржавых огрызка одесную. Одесную или ошуюю? Сусальные древние слова. Не к месту, но я им рад. Из недр, так сказать. Утешение. Покоем веет от таких слов. То есть жизнь продолжается. Такое утешение – что бы ни произошло, покуда ты жив – жизнь продолжается. Мелкие такие зеленые яблочки были, несъедобные вполне. Один огрызок рядом, один чуть поодаль, около окна. Ела, стало быть, яблоки. Ходила, прохаживалась. Наверное, фотографировала. Возможно, яблоки. Изучаю огрызки, чтобы не видеть главного. Хотя бы какое то время. Увидел уже, конечно, но взгляд тотчас отвел. Все так поступают, когда сталкиваются с чем нибудь, к чему решительно не готов. Прием неплохой, но это ненадолго… Яблоки, огрызки яблок. Могут получиться любопытные фотографии. Просто яблоки – натюрморт, не больше. Огрызки же некую значимость придают, уже вопросы разные возникают. Например, о чем дума художник, когда выбрал именно, что огрызки?.. А, что еще, кроме огрызков видишь ты? Вот это – некстати. Вот это – совсем некстати. Ничего не вижу. Врешь, видишь. Вру. Кое что вижу. Такое вижу, чего быть не может, чего случиться не должно было… Нет, нет, не должно было… А почему, собственно?.. Уж сколько раз говорил себе, пьянка – от лукавого. Силок и провокация. Отвлекающий маневр. Пока пьешь – чума в твой дом забирается. В дырявой шали. С тенетами в волосах и дохлой мышкой в кармане. Даже во рту пересохло… Ну, что там?.. Что? Что, что, что?.. Евгения. Сидит по турецки, глаза пустые. «Восседает», решено. Уже не пустые, уже сверлят. Ловушка. Номер восемь. Ловушки всегда нумеруют. Почему, не знаю. Первый раз задумался. Номер восемь. Ну, это понятно. Восьмая квартира… Нужно было у Тамерлана остаться, он звал. Может быть, вообще переехать к нему на какое то время. Пока не успокоится. Пока все не успокоится. Он возражать не станет. Ему одиноко. Храбрится, конечно, но ему одиноко, знаю… Сидит. Тьфу! Восседает… «Сидит», «восседает», какая разница? Скрестила ноги и сидит. А на руках… Вот, вот, вот, вот, вот. Добрались до сути. Доскреблись до самой сути… А на руках… Ну же, вынимай голову из песка… Алеша. Алешенька, так перетак. К груди прижала… Так, Алешеньку пропускаем. Внимание на женщину. Отвлечься, последняя попытка. Красивая женщина. Красивая, конечно, женщина, конечно, спору нет, конечно… Мадонна. Именно, что мадонна. Вот в этом освещении, так именно, чуть склонила голову, мадонна… Мадонна с гуманоидом… Всё. Иссяк… Надо же было предвидеть. Нет, котлет ему подавай. Выпивки и котлет. В добрый путь… Сибарит чертов. Не про тебя раблезианство. Сиди, кропай свои туманные стишки, сиди, носа не высовывай! Пожрут ведь, рано или поздно пожрут. Пропадешь ни за грош… Сколько раз твердил себе, детство кончилось, всё, детство позади, пора расставаться с дурными привычками, пора становиться взрослым человеком, прятаться пора. Времена такие настали – лучше схорониться. Но вот же парадокс – чем лучше спрятался, тем больше на виду… Все, пропал. Сам пропал и Алешку сгубил. На этот раз окончательно… Алешенька, хитрец, еще тот хитрец. Хитрован глаза прикрыл, посапывает. Ох!.. Мадонна молчит, ни слова, сверлит глазами, молча вопрошает. Изваяние… Сделаю вид, что не увидел. Вроде бы увидел – и, в то же время, не увидел. Разве так не бывает? Бывает. Редко, но случается. Устал, не увидел. На улице черт знает что творится, светопреставление. Черно, ветер. И в подъезде черно. Еще эта кошка, не исключено, что черная, в темноте как поймешь? Наверняка черная… Допустим, суеверен. А так оно и есть. Испугался. Суеверный человек испугался. Очень испугался. Все мысли в этой кошке. Имею право. Оцепенел от страха, с ума сошел… Так что – не до мадонны. Простите, конечно, но как нибудь в другой раз. Нынче не до вас. Изволите видеть, нахожусь в прострации, ибо изумительно суеверный человек есмь. Трус. Если без затей – трус. Давайте без обиняков. Давайте уже без обиняков. Предчувствия разные испытываю. До головокружения, до тошноты. Тут бы поскорее лечь и забыться. Не до, вас, мадонна, дико извиняюсь… Надо же, нос к носу столкнулись. Прямо перед дверью расположилась, места больше не нашла. Дверь открываешь и вот они – Юленька да Алешенька. Будьте любезны, так перетак… Нос к носу, и что? Близорукость, чудовищная близорукость. А того лучше – пьян. Самое простое – мертвецки пьян. Недалеко от истины. Пройти мимо и завалиться спать. Пройти мимо внаглую, пошатываясь, как положено… Неважно, что скажет. Ничего не скажет. Молчит и будет молчать… Не в себе. Похоже, она действительно не в себе. Наверное, ей таких Алешенек прежде встречать не доводилось. Конечно, не доводилось. Откуда бы? Возможно он вообще единственный гуманоид на Земле. Оторопела, факт. Не мудрено. Доведись до любого. Я и сам долго в себя придти не мог, когда увидел его впервые… Не заметил, не узнал. В конце концов, я агностик, имею право. Агностик просто обязан не узнать. А они – пусть их, пусть сидят сколько душе угодно… А что, собственно, произошло? С чего я переполошился? Сидит женщина с гуманоидом на руках. Даже не событие… В конце концов, имею я право на сон? Алешка же спит, вон как сопит. Что твой паровоз. И я хочу. Чем я хуже? Вообще то я – хозяин дома. Пройду и завалюсь внаглую… Стерва! Глазами сверлит. Душу пьет. Всего уже выпила… женщина… Как Тамерлан сейчас сказал. Женщина, мна… Да, они такие. Присосутся и пьют. Проснутся, присосутся и пьют… Даже теперь рифмую. Нет, мы, поэты, себе не принадлежим… поэты, агностики – это свыше. Судьба. Прячься, не прячься, от Него разве спрячешься. Вот и сейчас Он наверняка наблюдает, улыбается. Ситуация то дурацкая. Если вдуматься – хохма, анекдот… Вот как тут пройти? А никак! Всё, поздно, время упущено. Сразу надо было, а теперь что уж?.. А потому что неожиданно всё получилось. Было подстроено. Ловушка готовилась заранее… Юлия Евгения – мадонна, враг. Подкараулила. Поймался на крючок червячок!.. Надо бы что то сказать. Наверное, надобно что то говорить, сказать? Теперь уж что? Что, что, что?.. Что?

Евгения отвечает шепотом, чтобы Алешеньку не разбудить, – Мальчик.
– Что, мальчик?
– Мальчик. Алеша.
– Почему, Алеша? Почему, почему? – А то я не знаю. Надо же было такое ляпнуть?
– Алеша.
– Что, Алеша? Зачем Алеша?
– Вы не сердитесь на меня?
– За что?
– За Алешу.
– Почему я должен сердиться? В добрый путь.
– Испугались?.. И вы испугались. Я тоже испугалась.
– Чего испугалась? Что? Что здесь вообще происходит?
– Я спала. Уснула, спала. Съела яблоко, два яблока и уснула. Проголодалась, нашла яблоко в холодильнике, съела и уснула.
– Ну, так что?
– Проснулась – и вот.
– Что?
– Он. Алеша. Рядом лежит. Ручками обнял, плачет. Но без слов. Показалось, что плачет. Но он не плакал. Почему то не плакал. Просто так лежал. Не плакал. Почему?
– Кто?
– Алеша…
– Кто?
– Мальчик…
– Так. Что ты от меня хочешь? Что я должен сделать? Прости, я очень устал. Долго шел. Потом кошка.
– Мне стыдно.
– Я кошек недолюбливаю. Не то слово. Боюсь. Смертельно боюсь. До тошноты. До головокружения. Суеверен… Кроме того, мы крепко выпили. Признаюсь, выпили крепко. Не рассчитал. Не рассчитывал, но так получилось. Так иногда бывает. У мужчин случается. Это не значит, что мы все негодяи и подонки. Среди нас встречаются неплохие люди. Иногда даже очень неплохие люди… Я рассчитывал только пригубить. Пригубить и как следует поесть… Разыгрался зверский аппетит. Еще до того разыгрался. Если ты помнишь, я сказал тебе, что пошел за котлетами. Почему то захотелось котлет. Я вообще обожаю котлеты. Странно, может показаться странным, но предпочитаю столовские котлеты. В столовской подливке. Не знаю, с чем это связано, не думал об этом. Однако это так. Причуда. В добрый путь… Имею я право на свои причуды? Вот как ты думаешь? Имею я право на причуды? По мне, так каждый человек имеет такое право… И я никого не осуждаю. Никого, ни при каких обстоятельствах. Что бы ни произошло. Это, конечно, и моя беда. Оттого, что я никого не осуждаю, ко мне тянутся разнообразные гости. Полагаю, это связано с тем, что я никого не осуждаю… Иногда до тысячи душ!.. Уму не постижимо!.. И так каждый четверг… И ты это знаешь… А я уже не могу общаться как прежде. Я устал. Я уже давно устал. Хочу объявить, но не решаюсь. Кроме того, я никого не узнаю, потому что агностик. Некоторые обижаются… Кроме того, я пишу стихи. Плохие, скорее всего, стихи. Но я не могу не писать, потому что эти стихи мне диктуются… Есть публичные поэты. Поэты, которым нужна публика, поклонники. Но я – не из таких. Сам не такой, и стихи у меня не такие. И вслух, насколько ты знаешь, я своих стихов не читаю. А они, гости мои, каким то образом все равно слышат. Я молчу, а им кажется, что я с ними разговариваю. Это ужасно! Это что то невообразимое!.. Давно, давным давно в далекой юности, да, я собирал однокашников, да, читал, но наша компания давно распалась. В отличие от меня у людей семьи, дети. А ко мне продолжают приходить. Кто – не знаю. С каждым годом больше и больше. Иногда до тысячи душ! Безумие какое то! Абсурд!.. И главное, стихи то у меня никчемные. Это очевидно!.. Скажи, ты же знаешь, чувствуешь… ты – умная девочка, хорошо воспитана, у тебя есть вкус, скажи правду – чудовищные стихи. Разве не так?.. И кто мне всё это диктует? Страшно подумать!.. Скорее всего, не человек… Просыпаюсь ночью, оттого, что мне диктуют. В добрый путь… Не всегда стихи, кстати, иногда просто какие то мысли, примечания к чему то, какие то сноски… Я даже не знаю, женский это голос или мужской. Я даже не уверен, что это голос… Да, время от времени выпиваю. Когда выпиваю – мне становится легче. Можно сказать, что для меня водка – лекарство. Так и думаю про себя – пойду, подлечусь… Выпью немного – посплю подольше… Вот и сегодня думал – выпью немного, закушу котлетами, то есть поем как следует, да посплю подольше. В тишине, без сновидений, стихов и примечаний. Но вышло несколько иначе. Выпили крепко. Теперь, Евгения, мне очень хочется спать. Просто глаза слипаются. И если ты не возражаешь…
– Боже, какой стыд!
– Поверь, сам себя ненавижу. А теперь прости…
– И я откроюсь.
– Вы меня не правильно поняли. Я как раз закрыт…
– И я хотела бы открыться вам… Откроюсь?.. Ну, что вам стоит? К вам тысячи приходят, а мне без этого никак, я без этого погибну… не могу не открыться сейчас. Иначе сойду с ума. Сделаю что нибудь с собой… Я даже к отцу не могу пойти с этим, довериться. Довериться я могу только вам, и никому больше… Откроюсь?.. Спасибо… Сейчас соберусь. Мне немного не по себе. Еще не привыкла… Даже не знаю, с чего начать… Понимаете, я мечтала… ну, разные там девичьи мечты, ничего особенного… Точнее женские… уже женские, вот вам первая тайна, но, теперь уж всё к одному… Одним словом, мечты молодой женщины… ну, вы понимаете… вы все понимаете, вы такой человек, вы даже не знаете, кто вы и что вы, я то знаю, об этом все знают… вы с нами мало разговариваете, а мы между собой много разговариваем. Для того и приходим… к вам, конечно, но в том числе… и я знаю, что вы и кто вы на самом деле, хотя и пытаетесь хорониться как подлинный интеллигент, провозвестник в какой то мере, да что там говорить… Приходим общаться, разговаривать… к вам, конечно, но и между собой разговаривать… Это – как лавина, уже не остановить. Но я не об этом. Это я как бы ответила вам на ваши сомнения, страдания, не могла не ответить… вы сказали обо мне так хорошо, я не могла не ответить. Тем более в такую минуту, когда чувства переполняют меня, и я еще не осознала, ужас или радость. И то и другое – сильные чувства. И я не умею управиться с ними, потому что эти чувства – как лавина… Немного запуталась… Так вот, мечты молодой женщины… Понимаете, мечты молодой женщины не ограничиваются фотографированием в моем случае… Сама знаю, что глупость сморозила, но это объяснимо в моем состоянии… Понимаете, мечты молодой женщины много сильнее. Они – как лавина… И я мечтала. Так же, как все мы. В сущности, мы очень похожи. Да, мы разные, но очень похожи… Да, молодые женщины мечтательны. Они мечтают. Даже когда заняты чем нибудь совсем обыденным, или когда фотографируют… казалось бы – акт творчества, папа называет это актом творчества… так вот, даже во время совершения этого акта мечтают, не перестают мечтать… Мечтала и я. Но речь шла, раз уж у нас откровенный разговор, мечтала о будущем отце своего будущего ребенка. Это был не конкретный человек, мечта не имела очертаний, была, если можно так выразиться, бестелесная. У молодых женщин так бывает, в особенности, когда уже многие испытания позади, и опыт, прямо скажем, неудачный… в особенности, если неудачный… Вы же знаете, так много зла вокруг, зависти, лжи, эгоизма, откровенной глупости, отчаяния, малодушия, стяжательства, подозрительности, грубости, дурных предчувствий, поспешности, поверхностности, бесчувственности, беспринципности… трудно встретить, встретиться… всегда разочарования, несчастья, обиды… Почему, не знаю, Папа Карло вспомнился. Чушь, конечно. При чем здесь Папа Карло? Откуда взялся?.. Уж вы мне поверьте, мне и в детстве не приходило ассоциировать себя, скажем, с Мальвиной. Были и другие запоминающиеся, вызывающие восхищение персоны, принцессы, например. Особенно принцессы. Многие девочки воображали себя принцессами, да и многие молодые женщины, чего уж там?.. Но только не я. Я отдаю себе отчет в том, что принцессой нужно родиться. Даже в наше время монархии существуют, и там действительно живут настоящие принцессы. Но если ты не имеешь отношения к королевской семье, будь ты красавица из красавиц, принцессой все равно не станешь… Видите, я – реалист. Так уж меня воспитали. Так что ни с Мальвиной, ни с принцессами я себя никогда не сравнивала, и не сравниваю. Однако же Папа Карло явился. Зачем?.. Вот я теперь думаю, зачем?.. Как пример, наверное, теплого человека, так, что ли? Мне всегда не хватало тепла. И теперь… Нет, меня окружают хорошие люди, очень хорошие люди, но как то сложилось, что тепла мне все равно не хватает. А Папа Карло как раз очень теплый, согласитесь, персонаж. Если сравнивать, например, с поленом. Хотя, конечно, полено теплее металла. На морозе особенно заметно. Но Папа Карло еще теплее. Я бы сказала, он горячий, Папа Карло. И вот он, если помните, уже будучи пожилым человеком, отдал свое тепло, остатки своего тепла какой то чурке, не пожалел. Можно сказать, себя не пожалел… Хотя вряд ли это был осмысленный акт. Думаю, всё произошло само по себе. Так бывает… Теперь таких людей, наверное, нет. Но мечту, пусть у девицы, пусть у ребенка, пусть у молодой женщины, даже у старухи в синих чулках отнять нельзя. Все, можно отнять, только не мечту… даже если это неизбывная мечта… Я – реалист всё понимаю, просто, знаете, иногда фантазиям не хочется сопротивляться. То есть фантазирую иногда. Пускаюсь, так сказать, в путешествия. За горизонт. Вот и теперь что то такое неведомое и приятное пролилось во мне, пригрезилось что то такое, я подумала, а почему я, собственно, должна сопротивляться? Очень даже хорошо, перед сном вспомнить что нибудь неизбывное. Конечно не Папу Карло. Я же не маленькая. Но он пришел… Знаете, я не стесняюсь того, что стала молодой женщиной. Около года стеснение ушло. Надеюсь, безвозвратно. Даже, в известной степени, горжусь этим… Вы тоже, наверняка мечтаете перед сном. Все мечтают перед сном. Своего рода утешение. В этом постыдного ничего нет… Конечно, иной раз такие фантазии посещают… Прямо скажу, и неприличные случаются. Но не Папа Карло. Только не Папа Карло. Может быть, в девичестве, но не теперь. Так что Папу Карло я никак не ожидала встретить. Я его считаю даже слишком благородным персонажем для себя. Моя самооценка, если вы успели заметить, немного занижена. Прежде это называли робостью. Мне бы попроще что нибудь, поскромнее. Я голубей люблю кормить. Шью неплохо, готовлю. Домохозяйка. Была бы хорошей домохозяйкой. Фотографирование – не мое. Я взялась за фотографирование ради отца. Чтобы он хоть немного успокоился. Он очень волнуется, переживает, что я так и останусь старой девой без изюминки. А фотографирование – это как раз изюминка. И не обязательно для старой девы… Не теряю надежды обрести большую семью. Ну, вот, кажется… А Папа Карло, что Папа Карло? Тоже одинокий человек. Прожил без любви… Я, наверное, долго говорю?.. Я ведь это всё к чему?.. Поверьте, и мысли не допускала, что такое могло случиться. Никому в здравом уме и в голову не придет. Да я и теперь думаю, что этого не может быть.
– А что случилось то?
– Разве вы не видите?
– Ничего особенного я не вижу.
– Мальчика Алешу видите?
– Нет.
– То есть как?
– Не знаю, о ком вы говорите.
– Да вот же, у меня на руках, прижала к груди… Проснулась, он рядом, обнимает меня своими ручками.
– Кто?
– Мальчик. Алеша… Хотела спросить, Сергей Романович, это ваш мальчик?
– Нет. Нет у меня мальчика. И быть не может. Я одинок. Как ваш Папа Карло. Но я не Папа Карло.
– Выходит, Алеша сам по себе?
– Не знаю. Не могу знать.
– Так легко отказываетесь от него?
– Я не знаю, о ком вы говорите.
– Вы хотите сказать?..
– Я ничего не хочу сказать… В добрый путь.
– Вы хотите сказать, что это мой ребенок, Алеша – мой сынок?.. Хотите сказать, что у меня теперь сынок?.. Но это же невероятное событие. Сергей Романович, миленький, скажите, что так не бывает!.. Или бывает?.. Погодите ка. Так вот почему Папа Карло!.. Потому? Да?.. Не молчите, Сергей Романович. Зачем вы молчите? Вы меня осуждаете?.. А я то голову ломаю… Или все же насмешка? Это насмешка?.. Вы разыгрываете меня?.. Да нет, я вижу ваши глаза. В них не читается ирония… Сергей Романович, признайтесь, это ваш ребенок, только вы забыли о нем?.. Временно… выпили и забыли. Может же такое случиться?.. Нет, нет… Сергей Романович, голубчик, произошло чудо. Сергей Романович, дорогой, боюсь, что произошло чудо! В вашем доме, Сергей Романович, произошло чудо!.. Что же теперь делать?.. Нужно как то подготовить отца. У него слабое сердце… Что я ему скажу? Как объясню?.. Не молчите, Сергей Романович, научите.
– Ты очень взволнована, Юленька. Мне боязно за тебя.
– Что делать, Сергей Романович?
– Ступай, отдохни. Хорошенько все обдумай, взвесь. А лучше всего ни о чем не думай. Ступай, выспись как следует… И я прилягу, отдохну.
– А как Алешенька?
– Я за ним присмотрю.
– Вы же говорите, что не видите его.
– Тем более.
Юлия Евгения молчит некоторое время, затем говорит, голос дрожит, в глазах слезы, – Я все понимаю, Сергей Романович, вы человек иных сфер. Для вас мой лепет, как говорят в таких случаях, понижение тона. Возможно даже, своего рода оскорбление. Вы о вечном думаете, а я к вам со своими глупостями… еще хотела посоветоваться, каких лучше ленточек Алеше накупить, белых или синеньких. Дура. Стыдно. Вы нас в небо зовете, а мы к вам с ленточками… Еще хотела посоветоваться, стоит ли мне показаться врачу. Хочется понять, как могло такое случиться. Не опасно ли. И Алешу показать… Сомневаюсь. Врач может неверно истолковать… Чем его кормить? Молока у меня нет, я проверила. Искать кормилицу?.. Что скажете?.. Не отвечайте! Ни в коем случае не отвечайте! Я потом себя казню за эти вопросы!.. И простите, если можете. Самой стыдно. Пришла, напросилась в дом, родила, еще с разговорами лезу. Вам с космосом беседовать надобно, не до бабьих хлопот… Все же последний вопрос, и больше приставать не буду. Можно последний вопрос?
– Конечно, Юленька.
– Что делать, Сергей Романович?
– Ступай, отдохни. Выспись как следует. В добрый путь… И я прилягу, отдохну.
– А как Алешенька?
– Я за ним присмотрю.
– Вы же говорите, что не видите его.
– Тем более.
– Присмотрите?
– Присмотрю.
Юлия осторожно поднимается, чтобы не побеспокоить спящего гуманоида, шепотом, – Спасибо вам… Можно вас поцеловать?
Не дожидаясь ответа, направляется к двери.
Останавливается, возвращается. Вся дрожит, лицо пылает, – Что же делать?
– Ступай, ступай с Богом. Все устали. Надо бы прилечь, отдохнуть.
– Нет… Не могу оставить его, Сергей Романович. Даже вам не могу оставить… Простите… И будь, что будет.
Молодая женщина бережно пеленает Алешеньку в полотенце, уже в дверях на мгновение задерживается, – Можно вас поцеловать, Сергей Романович?
Не дождавшись ответа, окончательно стушевавшись, поспешает в ночь.

  1. Чай. Макбет

Обыкновенно сестрички Блюм, тропические птахи, воительницы веселья, пребывают в возвышенном настроении. Всегда в поисках радости они не позволяют себе расслабиться ни на минуту. И в пасмурный день хлопочут, хохочут, лопочут. Весь дом приходит в движение, стоит хозяйкам переступить порог. Волнуется тюль, по комнатам мечутся искры, блики, лепестки, фантики, зайчики, шпильки, лимоны, брызги, конфетти, лимонницы, еще какая то рябь. Смех пригоршнями. Звон, трели, щебетанье. Вдруг короткая пауза, будто свет выключили, шепот, шорох, и снова фейерверк, новые россыпи радости. Скорей, скорей, хохотуньи. Обгоняя жизнь. Тишины боятся. Кажется, продлись пауза чуть дольше, тотчас на льняные их головки обрушится какое нибудь несчастье. Так изо дня в день.

Только не в этот четверг. Нынче у затейниц сплин. На душе пусто. Оглушительная немота и тяжесть. Что случилось? Вроде бы ничего особенного не произошло. То, что Стравинский не открыл дверь, не может быть причиной хандры. Не раз Сергей Романович выкидывал подобные фортели. Агностик имеет на это право. Вообще агностицизм лишен каких либо условностей, привязанностей и обязанностей. В этом могучая сила и абсолютная правота учения. Исчезни любой из агностиков, провались в тартар прямо на глазах, соратники и бровью не поведут. Безмятежность. В сущности, недостижимый предел мечтаний многих несчастных, истерзанных планами и поступками.
Искомая безмятежность, вроде бы, присутствует, но иная, терпкая, с металлическим привкусом тоски и жалости к себе. Чужеродная безмятежность, если можно так выразиться.
Сестрички тоже устают.

Совсем некстати увязался Сагадаев. В другой раз непризнанный трагик был бы очень к месту. Озорничать с ним одно удовольствие. В особенности если его потянет на Шекспира. О таком зрелище только мечтать.
Иной раз непризнанного гения и хорошим коньяком не заманишь, но стоило солнышку спрятаться, закрыть бы глаза, отвернуться, лечь да уснуть – вот он, пожалуйста, тут как тут, зануда, Макбет.
И ведь не прогонишь.
И коньяку, кажется, нет. Точно нет.

Говорит, говорит. Что говорит? Говорит, замерз. Говорит, погреться б. Неуклюже поджав ноги, рухнул в кресло, глаза закрыл. При таком раскладе Шекспира от него ждать не приходится. Да и не нужен сегодня Шекспир. И Сагадаев не нужен. Никто не нужен, отвернуться, лечь, да уснуть.
Интересно, надолго замерз?
А если до утра?

Павел молчит. Согревается.
Рита молчит. Сидит против Сагадаева, взгляд осмысленным не назовешь.
У Марины сил, кажется, побольше, – Сейчас чай будем пить. Сейчас, сейчас, чай будем пить. Ну, что, будем пить чай? Что скажете? Сейчас, сейчас. Чайник уже кряхтит. Кряхтит уже.
Сагадаев оживает, – Я чай пить не могу… А кофе нет у вас?.. Или покрепче чего… Чай – не могу. Нельзя. Меня от чая тошнит. Всегда.
Каприз, стало быть.
Рита слабым голосом, – Капризы, капризы. – Так не капризы, в том то все и дело, не капризничаю я, я не капризничаю. Нет, это – факт, наблюдение, беда моя – чай. Не переношу. Все переносят, а я – никак. – Капризы, капризы. Шучу, Паша, шучу. Не хочешь, так не пей. – Замерз я, Рита. Очень. – Верю, верю. Тишке говори, пожалуйста, голова болит.
А, может быть, и правда мутит артиста от чая.
Сагадаев развивает мысль, – В голову ударяет. Еще хуже ликера… Меня больше всего ликер забирает. Хор. Трагический финал… Помните, был такой «Новогодний»? Еще шартрез. Или шартрез не ликер?.. Я его пил то пару раз… Нет, раза четыре… или пять… В стельку. Все – трезвые, а я в стельку… Из за сахара? Из за сахара. Надо бы сахар проверить. Сдается мне, диабет у меня. Они говорят «дыабэт», врачи говорят «дыабэт». Почему не знаете? Может быть, так правильно, «дыабэт»?
Марина уже с кухни, – Только чай… Еще шампанское. Но в холодильнике. Холодное.
– Шампанского пока не нужно…. Нет, не нужно покуда. Подумал, не нужно. Промерзли все. Я лично промерз. Так бы – хорошо, конечно, но ты говоришь, в холодильнике? А тогда не нужно. Не май. И не июнь. Зима. Шампанское в жаркий день хорошо. Замерз… Нет, не нужно, пожалуй. Покамест… Что же это будет, если я холодного приму?.. Пневмония? Воспаление почек?.. Столько болезней… Дыабэт… Нет, пока не стоит… Хотя шампанское люблю. Всегда… Черт с ним, неси чай… Хотя, шампанское, конечно… Может быть, достать? пусть пока греется?.. Или уж не связываться?.. А много у вас шампанского?

Марина вносит чай. Большой бокал. Подает Павлу.
– Большой бокал? Это чай? Видно же, что чай, зачем спрашиваю? Спасибо. Большой бокал? Крепкий? А для меня чай всегда крепок. Другие, если хватят лишнего, потом чай специально пьют, чтобы протрезвиться, а меня, напротив, забирает еще больше. Хор. Трагический финал. – Обжигается, – Ай, ай, горячо. Большой бокал? Большой. Крепкий. Черный. Крепкий чай? Черный. Разве не видно? Зачем спрашиваю? – Делает еще глоток, – Ай, как горячо! Горячий какой. Обжегся. Кажется, обжегся. Сжег всё. Все не сжег, конечно, но обжегся. Обжегся, но не сильно. Но обжегся… Толстею. Вот толстеть стал.

Марина тормошит сестру, – Риточка, я вас оставляю… Тщетно. Громче, – Я вас оставляю. Рита, слышишь?.. Может, тебе тоже чаю принести? Рита, ты спишь? Не прикидывайся. Я, правда, больше не могу. Еще минута и рухну прямо здесь. Если захочешь, чай на кухне. Сосну часок. Может, меньше. День убит. Будешь спать? С Павлом посидишь? Принести тебе чаю? Вязну. Что то вязну сегодня, торможу. Хочешь чаю? Павел уже пьет. Словом, нальешь себе, если что. На кухне. А я вас оставляю. Отправляюсь спать… Очень жаль, Рита, очень жаль, что ты спишь. Я думала, мы, как обычно, подержимся за руки перед тем, как я уйду. Очень жаль… Не обижайся, не могу, честное слово. Прости. – Сагадаеву. – Дорогой друг, прошу простить великодушно, милый друг. Ухожу. Глаза слипаются. Не могу, честное слово, глаза слипаются. И ты можешь подремать, друг. Рита уже дремлет. И ты поспи. А потом все проснемся и будем пить чай. Ты любишь чай? Ах, да, ты же говорил. Прости.
– Да за что же прощать? Это уж вы меня простите. Навязался на ваши головы. То, бывает, и коньяком не заманишь, а тут – на тебе. Самому неловко. Замерз. Вот и вся причина.
– Мы с сестрой пташки вольные, но привязаны друг к другу. Как бы вольные, потому что друг без дружки не можем. Привязаны. Это уже, согласись, не абсолютная свобода. Но, поскольку это обстоятельство оберегает нас от замужества, получается, из двух относительных свобод, мы выбираем большую. Логично? Ну, вот. А, чтобы не потерять друг дружку, прежде чем расстаться – пойти спать или еще куда нибудь, мы обычно беремся за руки. Постоим так немного, и только тогда расстаемся. Обмениваемся энергией. Ты веришь в энергию? Мы – верим. Без вариантов. «Замыкание круга» по Промысловски. Не читал Промысловски? Напрасно. Обязательно почитай Промысловски. И жизнь войдет в колею. Вот увидишь. Запомни, Промысловски. Заметь, не Промысловский, а Промысловски. Элегантно. Думала, красавец, франт, жуир. Почему то представляла себе его в лайковых перчатках, с тростью, усики стрелочки. А потом мне показали фотографию. Ибикус. Лысый с родинкой. Старый и грустный. Совсем не привлекательный. Но это же не важно, правда? Вот, Фрейд смолоду красавцем был, и что? Как всех расстроил своими детскими воспоминаниями! Ну, всё, заболталась с тобой. Спать хочу. Многие твои проблемы как ветром сдуло бы. Промысловски, запомни. Правда, его трудно достать, но я тебе подскажу, где, если захочешь. Мы тебя любим, Сагадаев, но очень хочется спать. После Стравинского всегда смертельно хочется спать. Так что, прости если сможешь. Бай бай.
– Я вас долго не задержу. Отогреюсь немного и пойду. Сам устал. Старею, толстею…
– Ну, хорошо, – Марина ретируется.
Павел Марине в след, – А что, Мариночка, «хорошо»? Что ты мела в виду? Ты сказала «хорошо», о чем это ты?
Нет Марины. Зато Рита мало помалу возвращается из небытия. Еще потусторонним голосом, – Сбежала? Гадина. Даже за руки не подержались. Мы с сестрой, прежде чем расстаться, обычно беремся за руки. Постоим так немного, и только тогда расстаемся. Обмениваемся энергией. Как два кораблика. – Павел улыбается, – Почему кораблики? – Не знаю, мы кажемся мне маленькими корабликами в безумном седом океане. В отличие от больших кораблей, маленькие кораблики в шторм, как правило, не тонут. То же самое и в сексе. Я краем уха слышала, вы Промысловски обсуждали? Так вот, то же самое и в сексе. Никогда не задумывался?.. Ты меня слушаешь, Павел?.. Ну, что же, как говорится, не хотите, как хотите. Это спросонья, не обращай на меня внимания. Сейчас проснусь, сейчас.

Сагадаев проявляет учтивость, – У вас что то случилось? – С чего ты взял? – Что то произошло? – С чего ты взял? – Вы не такие, как всегда. – Какие? – Не знаю. Не такие. – Такие. – Такие? – Такие. – Вспыхивает вдруг. – А что такого особенного я сказала? – Нет, ничего. Да я и не расслышал. Толстею, глохну. – Не хотите – как хотите. Так говорят. Часто. Чаще чем хотелось бы. То и дело говорят, не обращал внимания? У вас на театре не так? Все, кому не лень. Вот времена настали. По поводу и без повода. Случайная фраза. Всегда случайная. – Все нормально. Немного обжегся, а так все хорошо. – Обжегся? – Обжегся. – Как, то есть, обжегся? – Чаем. – Чаем обжегся? – Чаем. – Это пройдет. – Надеюсь. – Пройдет. – Надеюсь. – Хорошо. – Вот и Мариночка уходя сказала «хорошо». Я ей верю… И тебе верю… Вы хорошие. Очень хорошие. – Я тоже ее люблю. Она – слабенькая. Что то болеет последнее время. По вечерам температурка. Небольшая, но все же. Я ей малинового варенья купила. Не хочешь малинового варенья? – Нет, спасибо. – А мы с ней, прежде чем расстаться, обычно беремся за руки. Постоим так немного, и только тогда расстаемся. И так всегда. Хорошо… Ну, что, Павел? Какие соображения? «Макбета» читать будем? – В другой раз. Замерз. Немного. Марина чая принесла. Отогреваюсь. – Вижу. – Меня от чая тошнит. С детства. – Замерз? – Очень. – Сейчас согреешься. – Вот, думаю, как бы не вырвало. Чай в голову ударяет хуже ликера. Меня больше всего ликер забирает. – Нет ликера. – Что ты, что ты?! Не нужно ликера. Упаси Бог. Ни в коем случае! Тут бы с чаем совладать. – А нет ликера. – Это замечательно. Очень хорошо, что нет ликера. – И коньяка нет. Кажется, шампанское есть, но в холодильнике… Ну, что? «Макбета» читать будем? – Умер. – Кто? – Макбет умер. – Как умер? – Убили. – Ужас!.. Нет, ты не обманываешь? – Нет. – А так все хорошо складывалось. – Ведьмы. – Думаешь? – Не иначе. – Ужас!.. Всё. Кажется, проснулась. Просыпаюсь. Проснулась, кажется. – Спала? – По моему, спала. – Поспала немного? – Вздремнула. – Совсем немного. Минут пять, не больше. – Минут десять. – Минут пять, не больше. – А кажется, что все полчаса. – Выходит, хорошо поспала. – Еще бы. – А знаешь что? ты ложись, не вставай, в смысле, спи дальше, не просыпайся. Зачем просыпаться? Подремли еще немного. Может быть, уснешь. Спать – славно. А я посижу немного, согреюсь, и пойду. А ты ложись, досыпай… У вас замок английский? – Не знаю. С флажком. Не знаю, что такое английский замок. С флажком – это английский? – Английский. – Значит, английский. – Ну и замечательно. Согреюсь, дверь захлопну, и был таков. А ты спи. – Так проснулась уже. – Проснулась? – Кажется, проснулась… Ну, что, Павел? Какие соображения? «Макбета» читать будем?

У Павла слезы на глазах. Рита, – Ты чего это вдруг? – Ничего. Так, вспомнилось. – Что вспомнилось? – А ведь у меня, Риточка, мог быть ребенок. – Да? – Вполне… И у вас с Мариночкой мог быть ребенок. – Дети. – Что? – Нас двое. Если бы у каждой был ребеночек, было бы как минимум двое… Дети. Множественное число. – Да, да. Да, двое. Ну, конечно. Двое, ты права. Да, да, двое. Сначала у тебя, потом у Мариночки. Или наоборот… Одновременно родить вряд ли получилось бы. – Это точно. – И у меня мог быть сын. Или дочка… Могли случиться близнецы. Близняшки. Тоже двое… Бывает, и тройни рождаются… Иногда приходят такие мысли… Иногда задумаешься так то, к горлу ком подкатывает. – Хочешь детей? – Нет. Что я с ними делать буду? Детей не хочу. Я их не знаю, боюсь. Сам ребенок, если честно. Размышляю, фантазирую, не больше. Иногда, случается, всплакну. Думаю, мог бы иметь детей. В старости было бы кому воды подать, например, – смеется, – вспомнил анекдот с бородой. Старик умирает, плачет. Дети спрашивают, ты чего плачешь? а он – я вас кормил, поил, жизнь на вас положил, пугали – умрешь, некому воды подать будет. Вот, умираю, и что?.. Пить то не хочется, – смеется, имитирует голос старика, – Обидно, пить то не хочется… С бородой анекдот. Терпеть не могу анекдоты с бородой, однако рассказываю. Все время рассказываю. Зачем?

Рита уходит, возвращается с шампанским, бокалами, – Шампанское будешь? – Холодное? – Из холодильника. – Не могу принять решение. – Принимай, а я пока выпью. – Откупоривает бутылку, наполняет бокал, выпивает залпом. – Хорошо. – Хорошо? – Очень хорошо… А что, собственно, случилось то? – В каком смысле? – Ты говоришь, мог быть ребенок. – Откуда же мне знать? Вы все такие разные. – Кто? – Все… Женщины… Всё что то рассматриваю, наблюдаю, сравниваю… Не скрою, иногда разные мысли посещают… Мальчишками под лестницей прятались, под юбки вам заглядывали. Интересовались, что там, да как. Рассматривали, наблюдали, сравнивали. – Нам с Мариной? – Что? – Нам с Мариной заглядывали под юбки? – При чем здесь вы с Мариной? Я же рассказываю о своем детстве. В годы моего детства вас с Мариной еще не было. – А теперь? – А что теперь? – А если бы ты теперь вдруг стал мальчишкой, пусть на час, забрался бы к нам под лестницу?.. Ну, что замолчал? Отвечай как на духу. – Не скрою, такая мысль возникала… Понимаешь, чем больше выбор, тем сложнее остановиться… Понимаешь, это кажется, что всё одинаково, что все, в сущности, одинаковые. Нет, нет, тысячу раз нет. Все разные. Все настолько разные, голова кругом… И притяжение, манок. Всякий раз – манок… В чем загадка – не могу понять. Никто не знает. Ни Фрейд, ни Промысловский ваш. Никто… Врут, что знают. не знают… Ибо необъяснимо… Меня привлекают все женщины. Без исключения… Даже в возрасте. Особенно те, что в возрасте. Думаю, потому что зрелые опытные женщины в детстве, в юности воспринимаются как нечто уж совсем недосягаемое… Наверное эти ощущения каким то образом закрепляются. Прячутся в подсознании, тонут там, но не погибают. Ждут своего часа. В нужный момент, как правило, когда этого уж никак не ожидаешь – всплывают. Как глубоководные мины. Как только ты почувствовал своего ребенка, ребенка в себе, понимаешь, что я имею в виду? – так они являются. Всплывают, каракатицы. И уж тут – ухо востро. Всякое может случиться, если потерять бдительность. А как не потерять бдительности? Надобно помнить всегда – твоя голова просто нафарширована глубоководными минами… От теней прошлого не так легко освободиться. Вообще с тенями не так просто расставаться, а с тенями прошлого в особенности… Что же касается вас с Мариной… Под лестницу, конечно не забрался, но разные мысли в голову лезли… Сами по себе… Я – сам по себе, а мои мысли сами по себе… Так как то.

Рита смеется. Не смеется, заливается. Целый оркестр из колокольчиков.
Павел немного растерян, – Смеешься?.. Да, ты смеешься. Насмешил. Актеры любят смешить. Актеров медом не корми – дай насмешить… Вот ты смеешься, а напрасно. Хотя, как знать? Может быть, смех в данном случае как раз то, что нужно. Всё так неоднозначно, так мучительно… Я страдаю, невыносимо страдаю, Рита. Причина тому – всё те же наблюдения, фантазии. Я, Рита – бесконечно творческий человек, таким уж родился. В понимании среднего нормального человека – урод. Червячок. Аз есмь червь… Нет, нет, какой червь? При чем здесь червь? Это я так, чтобы подчеркнуть унизительный свой путь извилистый. Но не червь, конечно. Гордость имею. И побольше, чем у некоторых, имен называть не буду. Гордость. И благородство в меня родители привнесли. Так что не червь. Скорее вымершая птица. Гасторнис. Была такая птица. Потому что летаю. Да, умею летать. Урод, а летать умеет, в отличие от некоторых, имен называть не буду. Не из опасения, а потому что очень хорошо умею отличить мелкое от главного… Видишь, какой у нас союз? Вы – пташки вольные, я тоже птица. Пусть и вымершая. А вымерших птиц не бывает. Все рано или поздно возвращаются. И гасторнис вернется. Ты веришь? Я верю. Во мне много веры и надежды. А вот профессия у меня – рабская, подневольная. А я сросся со своей профессией. – Хочешь, возьмемся за руки? – Погоди. Возьмемся обязательно, чуть позже. А теперь послушай. У меня ролей то нет. То, что я играю, ролями назвать нельзя. Ролей нет, и не было никогда. Я на театре прозябаю. Чувствую себя приживалкой, частью декораций. Однако в труппе нет такого легендарного персонажа, как ваш покорный слуга. А дело в том, что я не пропускаю ни одной репетиции. Посещаю и утренние, и вечерние, и ночные перед премьерой. И те, где не занят. Смеются, конечно. Коллеги, партнеры смеются за глаза. Юродивым считают или блаженным. Что то такое. Я им прощаю. Трудно поверить, но прощаю с великой легкостью. Оно само как то происходит. Мало того, я все роли знаю наизусть. И заглавные и второстепенные. В давние времена мог бы стать выдающимся суфлером. Память изумительная… Вот они расходятся после репетиций, а я уже в темноте прокрадываюсь на сцену и исполняю монологи. И диалоги. Играю и за себя, и за своего партнера. Иногда до самого утра… Здесь ты должна понять – это не отчаяние. Не болезнь отчаяния. Это – счастье. Трудно поверить, но это так… Мне зритель не нужен. Даже противопоказан. Ты же видела, что происходит с моим лицом, когда я публично исполняю монологи? В особенности Макбета… Вообще Шекспира. Шекспир мне противопоказан. Он убьет меня однажды, я знаю. Но без него не могу… Без Шекспира и без женщин. И женщины мне противопоказаны, потому что сердце имею слабое. Как всякая птица. Между прочим, гасторнис вымер. Это такая метафора. – Может быть, попытаться как то проще жить. Немного легкомыслия? – Может быть. Наверняка. Но это же надо принять, настроиться. Стать французом. – Рита смеется, – Почему французом? – Павел серьезен, – Но я же играл французов. Это крайне поверхностные люди. Единственное, что объединяет меня с ними – некоторая прижимистость. Я даже пустые спичечные коробки не выбрасываю, думаю, не смейся, когда нибудь из театра меня все равно попросят за ненадобностью, чем стану заниматься? Вот буду сочинять что нибудь из коробков. Скажем, башню можно будет построить. Или мост. Я читал такую комедию французскую. Кошмар. Герой строил из спичек башни, мосты, а над ним все потешались. В гости приглашали, чтобы потешаться. Кошмар… Творческому человеку все в хозяйстве сгодится. Пробки от бутылок собираю. Значит, кто то наверняка, собирает бутылки. Не с тем, чтобы сдавать, а для коллекции. Коллекционер. Но вот он, тот собиратель бутылок, хранит свою тайну, помалкивает, и над ним никто не смеется, а я, или тот француз с башнями, не сумели удержаться, и сделались шутами. Молчание – золото. У меня в доме столько всего накоплено – шагу не ступить… А хочешь, я пойду, спрячусь под лестницей, а ты, как будто не знаешь, по лестнице пройдешь. Детство вспомним. Мое детство… Глупое предложение, согласен. Иногда совсем дураком делаюсь. Наверное, так душа отдыхает. В такие минуты человек особенно беззащитен… Ты не обиделась? Это же игра, не обижайся. Я бы и смотреть не стал… Стал бы, конечно… Стыдно. Забудь… Они легкие, пьют легко, французы эти. Легкие вина, пьют легко. Шампанское – это же их изобретение?.. Я, когда ухожу в запой, мрачным делаюсь. Все бездны души моей как бы разверзаются. Такое про себя узнаю во время запоя, что жить не хочется… Рита, я же бесконечно русский человек. Русский актер. Во мне плач живет и раскаяние. Что мне эти французишки, да и при чем они? Здесь всё и все. Разве есть на свете еще люди? Ты думаешь, есть еще на свете белом люди? Ты думаешь, тот, иной невидимый мир существует? Ты думаешь, что Шекспир – человек?.. Здесь, Рита, совесть, стыд, жизнь, надежда. Нигде больше. Всё остальное – лишь воображение. Жаль, конечно, но это так. Чудовищная игра. Мы просто бредим. Всё бред. Когда это знание проникает в тебя, становится страшно. Невыносимо становится… Но надежда не исчезает. Это даровано нам свыше!.. Всегда надежда. Даже на краю гибели. Даже в последнем вздохе надежда и свет, Рита!.. О коробках и пробках не думай. Это от беспомощности. Это я маленького себя жалею. Это любовь просится. Видишь, какое слово произнес заветное?.. Да разве создала природа человека нежнее и лучше меня?.. Ой, молоточки в голове, тошнит… Рита, я точно знаю, что женюсь на ком то из вас, но не могу выбрать. – В глазах Павла уже мигают недобрые огоньки. – Вы обе моя страсть! Знаешь ли ты, Рита, что такое страсть?! – Наверное, Павел, наверное, пора домой, баиньки? – Вот видишь? Забудь немедленно всё, что я тебе сказал. – Уже забыла. – Обещаешь? – Обещаю. Выпьешь шампанского?.. Шампанского на посошок и по коням, да?

Сагадаев, едва не опрокинув кресло, встает. Руки его дрожат, глаза пылают, на лице появляется первая трещина, – Ты расстроена, Рита. Прости! Я не хотел тебя расстроить! Ну что, если откровенный разговор? Разве трудно выслушать? Что тут предосудительного? Я честный человек, приказов не отдаю. Готов к ослушанию, ибо робок и несмел по сути! Но нуждаюсь! Как всякий стражду! Истерзана душа! Истерзана и кровоточит, Рита! Я в отчаянии!.. Что там у меня на лице? Трещина? Трещины?.. Давай, давай возьмемся за руки, умоляю, ведь ты хотела? Уж пожалела!.. А кто меня, кто странника такого пожалеет?! Пойми, я – сирота! Сиротство – вот моя высокая болезнь!.. Хорошо, согласен, внешне я, быть может, не состоялся, во всяком случае, не в твоем вкусе! Не важно… Не главное, пойми! Высокая поэзия разверзла предо мной свой влажный грот! О, этот грот волшебный! Любовь! Вот слово произнес впервые здесь сейчас! Зови Марину, ступай, зови ее тотчас! Буди, веди. Возьмемся за руки!.. Что ж внешность? Пусть ее. Души богатство! Знание и пылкость! Страсть потаенная! Я буду Макбета читать, как ты просила!.. Да, я подчас бываю мрачен, но в дни иные свет моей души!.. Но, заклинаю вас, не нужно ненавидеть!

Схватившись за горло, Павел выбегает на балкон. С грохотом закрывает за собой дверь. Некоторое время из темноты доносятся его стоны, после чего наступает тишина.
Рита ни жива, ни мертва.

Входит Марина, – Что у вас случилось? Где Павел? – На балконе.
Марина выходит на балкон, возвращается, – Там нет никого. Где Павел, Рита?.. Где Павел, Рита, где?

  1. Гроза. Чехов

Без леденящей кровь истории шансов у любой, даже исключительной книги с гулькин нос. А у нас с вами складывается именно что исключительная книга. Не скрою, хотелось представить нравственные приключения, так сказать, в чистом виде: одухотворенные персонажи – люди, животные, инопланетянин Алешенька, отринув невзгоды и непогоды, в пространстве дум и наитий занимаются поиском истины. По законам гармонии строят свою метафизическую голубятню, ну, и так далее. Хотелось бы создать галерею положительных героев, если можно так выразиться, первых космонавтов безусловного счастья, в чем так остро нуждается человечество. Но, пока это, по всей видимости, невозможно. По крайней мере, у меня не получится. Хотя мироздание, можно сказать, уже перезрело в предвкушении нового ренессанса и парадиза. У отдельных его представителей, у многих, да что там, у большинства в ожидании грядущего рая даже рассудок помутился. Вот почему наряду со Стравинским агностиком, Стравинским композитором так желанен и важен светлый образ Стравинского психиатра.

Обстоятельством, оправдывающим явление криминальных эпизодов в литературе, является следующий постулат – зло обязано быть представлено с тем, чтобы убедительно показать неотвратимость победы добра. Какой же триумф без поверженного врага? Слабенький постулат, на мой вкус, но что делать? Так что придется нашим славным четвержанам иногда повоевать. При поддержке непобедимой, на том настаиваю, эскадры адмирала Рожественского, включая крейсер Аврору, лучшей в мире симфонической музыки, а также благодаря открытиям в области агностики и успехам отечественной психиатрии данная кампания несомненно будет выиграна ими в независимости от жертв и поражений.

Утешением и спасением для автора гуманиста, вынужденного вплетать в повествование аспидную нить лиходейства служит следующее утверждение: зло – понятие относительное. Все зависит от угла зрения. С позиции злоумышленника или адвоката злоумышленника зло неотвратимо и, в конечном счете, является благом, даже для самого потерпевшего – приобретение опыта, формирование своеобразного иммунитета и тому подобное. Популяция же в целом очищается. Вспомните рифмующиеся фразы – «человек человеку волк», и «волк – санитар леса». Это означает, что человек санитар волен с – неволен с должен нести в себе приметы зверя, который, по многовековым наблюдениям – злодей и душегуб. А, с другой стороны, когда идет охота на волков, разве не жертвами оказываются наши серые земляки, лесные соседи? Да, в известной крыловской истории с ягненком волк проявил жестокость и несдержанность, но разве не суровая необходимость привела его к преступному деянию? А разве не волчица вскормила беспомощных младенцев Ромула и Рэма, которые в последствие основали Рим, перламутровое яйцо человечества?

Тривиальные примеры. Но часто бывает, держишь в уме какое нибудь знание, и, казалось бы, чего проще взять, да и применить его в тех или иных обстоятельствах. А, случись, оказия или беда – точно бес его в рукав запрятал. А там, где оно располагалось – мокрое пятно, а то и вовсе пустое место. Сообразить, догадаться в рукав заглянуть – время надобно, а где его, время это возьмешь, когда оказия или беда?

Я – к тому, что напоминание не бывает лишним.

Представителями лиха в предлагаемом эпизоде с криминальным уклоном выступят уже знакомые хулиганы Гуня и Тёпа. Низкорослые, коренастые хлопцы. На вид им около двадцати. Тепа выглядит младше. Молодые шелушащиеся картофелины, только что с грядки. Не выходят – выкатываются. Разумеется, из за угла. В карманах опасные бритвы и обрез. У Тепы – бита, у Гуни бита и обрез. Ребята задорные, злые, бестолковые, как сама улица, что их воспитала, однако сообразительные не по годам. В других условиях могли бы стать первоклассными литейщиками или плотниками, а то и шахтерами, но блатной мир нередко оказывается притягательнее шахты. Внезапные деньги, любовь наизнанку, задушевные песни, васильковые купола на груди, холодное жало правды – чем не зов сирен для молодого гребца?

Выкатываются. Из за угла. Гуня и Тепа. Диттер навстречу. Сталкиваются. Нос к носу. Тепа испрашивает сигарету. Машинально, по привычке. Не исключено, что курить не хочет. Только что курил, например. А, может быть, вообще не курит. Цель другая – грабеж. А, может статься, и этой цели нет. Кого грабить то? Просто увидели встречного – дай закурить. Машинально. По привычке.

Я еще не решил, курит мой профессор или нет. Иногда, думаю, должен курить. Возможно, трубку. Но в таком случае понадобится кашне и настольная зажигалка. А какого цвета кашне, какая зажигалка?

Бык?
Может быть, обезьяна?
И тот и другой образ обосновать нужно. В таких вопросах спешить нельзя. Неверно подобранный символ все повествование под откос пустить способен.

А что будет делать сам Диттер, пока я буду мозговать над его зажигалкой? А ну, как своевольничать начнет? С подобного рода субъектами такое случается сплошь, да рядом. Вообще профессор и без того персонаж туманный, зачем дымом усиливать? Довольно с него зонта.

Ага! Зонт попался на глаза пострельцам. Как полагается – оторопь. Зонт зимой – зрелище и событие. Нет, обыкновенный гражданин прошел бы мимо, конечно. Гражданин с червоточинкой, не исключено, покрутил бы пальцем у виска, наградил бы едким примечанием, не больше. Гуня и Тепа – другой коленкор, граждане необыкновенные, лиходеи. Им пройти мимо зонта никак невозможно.

Приложив ледяную ладошку ко лбу погруженного в свои мысли профессора, Тепа возвращает его в реальность, – Папаша, закурить не найдется?
Диттер отвечает в привычном для стравинских дискуссий стиле, – Требует пояснений.
– Каких еще пояснений? – вступает Гуня, свинцовый баритон.
– То, что вы озвучили, в нейтральной интонации, случайно или преднамеренно, что это? Вопрос приветствие, вопрос знакомство, вопрос угроза или вам действительно хочется курить?

Гуня чувствует, что профессор затевает некую игру, правил которой ни он, ни, тем более, Тепа не знают, – Не морочь голову. У тебя попросили закурить. А ты что задумал?
– Не спешите. Ситуация не так проста, как может показаться на первый взгляд.
– В чем дело, старик?!
– Прожив довольно долго, в чем, я думаю, вы не сомневаетесь, молодые люди, к своему стыду я все еще не решил, следует мне курить или нет. Говорят, что курить очень вредно. Наверное. Наверняка. Но запах табачного дыма привлекает меня. Такая деталь – если я по воле обстоятельств оказываюсь в компании курящих, я не спешу уходить. Признаюсь, с удовольствием поглощаю вредоносный дым. Легкое головокружение, истома, чувство безмятежности. Мне не раз дарили трубки. Если быть точным – три раза. И дважды мундштуки. Замечательные мундштуки. Один инкрустированный, а один – из вишневого дерева. И что же? Они так и лежат у меня в столе. Хотя сигареты я зачем то покупаю. В особенности мне нравятся кубинские сигариллы. Дух Гаваны. Люблю с ароматом ванили или кофе. Покупаю и тоже складываю в стол. Есть у меня заветный ящичек, я его иногда открываю полюбоваться. Там целый табачный склад. Открою – полюбуюсь, вдохну аромат, и снова закрываю.
Тепа пытается остановить атаку, – Ты что, издеваешься, старик?
– Не спешите. Я так быстро не могу. Но, не расстраивайтесь, мы уже приближаемся к главной мысли. Заметьте, я стараюсь быть предельно последовательным, что не так просто в экстремальной ситуации. А ситуация критическая, я правильно понимаю?.. Да, действительно, иногда я беру сигареты с собой. Перед тем как выйти из дому, кладу в карман пальто или пиджака. Зачем? Не знаю. Может быть, я давно ждал нашей встречи. Скорее всего. Интуицию никто не отменял. А у меня интуиция особенная. Я легко угадываю землетрясения и эпидемии. Так что ароматы здесь ни при чем. Потому что если бы я хотел, чтобы мои карманы пахли ванилью или кофе, я бы пачки предварительно распечатывал, но я этого не делал. Кстати, если бы я действительно хотел, чтобы мои карманы пахли ванилью или кофе, лучше было бы положить в карман собственно щепоть ванили или кофе. Но, если прислушаться, у ароматизированного табака привкус иной. Немного приглушенный. Под сурдинку, если можно так выразиться. Или это только мои фантазии? Не знаю. Вообще ароматы, запахи – мой пунктик, – смеется. – Так трогательно говорят «пунктик». А за пунктиком прячется самый настоящий махровый бред. Но я – не бредовый больной, не бойтесь. А разговорился исключительно потому, что давно не имел возможности. Я же прежде преподавал. Да, да, и довольно долго. Теперь вот испытываю ностальгию.
Тепа дергает Гуню за рукав, – Пойдем, он, похоже, чокнутый.
Гуня неподвижен, и взгляд его неподвижен.
Тепа еще раз дергает товарища за рукав, пытаясь вывести из оцепенения, тщетно. Обращается к Диттеру, – Заканчивай, давай, свою проповедь.
– Да, конечно, вы, наверное, спешите, а я вас байками кормлю.
– Зачем у тебя зонт? Ты чокнутый?.. Что замолчал?.. Давай деньги, есть у тебя деньги? Деньги, телефон, что у тебя есть?
Профессор как будто даже обрадован, – Так вы разбойники?
– Отдавай зонт, и мы пойдем.
– Как вы сказали?
– Отдавай зонт, что ли! Я уже не знаю, что с тобой делать.
– Прекрасные слова! – восклицает Диттер. – Ах, молодой человек! Какой подарок вы сделали мне только что, сами того не подозревая! Поцелуй в сердце, честное слово! Цветы роняя, и так далее!.. Если серьезно – так себе ария. Оперетка, она и есть оперетка… Так вот, юный мистер Икс. Вы только что подарили мне, да разве мне только? всем нам доказательства давней моей теории. Жаль, нас сейчас не слышит Стравинский… Вы не знакомы со Стравинским? Сергеем Романовичем?.. Очень жаль. Мы собираемся у него по четвергам, приходите. Человек он пустой, дрянь – человек, но крайне привлекателен и по своему талантлив. Если не сказать больше. Лучшие люди собираются у него по четвергам. Да разве только лучшие? Не слукавлю, если скажу – практически все собираются у него по четвергам. А вот вас я что то у него не видел. Вы не бываете по четвергам у Стравинского?.. Как, вы ни разу не были у Стравинского?!.. Горячо рекомендую. Уверяю вас, на многие вопросы ответы получите. Но что то я увлекся описанием четвергов. Вернемся к моей теории, пока еще только гипотезе. А суть моих выводов заключается в следующем. Мы часто совершаем необъяснимые поступки. Необъяснимые – по нашему разумению. Но есть, и с этим трудно спорить, некая высшая логика, нам неведомая. Просчитать ее практически невозможно. Пока не получается. Во многом потому, что большинство не верит в ее существование. Ах, если бы вы знали, мистер Икс, какое сопротивление, вплоть до драки, встречает одна только констатация факта ее существования!.. Так вот, людишки перечат мне, в том числе и, не к ночи будь упомянут, и ваш обожаемый вами Стравинский. Людишки перечат мне, а сами следуют той логике, как правило, не оказывая ни малейшего сопротивления… Вот вы говорите, мы принадлежим себе, и мыслями своими управляем, поступаем, как нам заблагорассудится, строим планы, следуем этим планам, и, если совершаем ошибки – это наша вина и наши ошибки… Впрочем, и достижения наши – это наши достижения, и за то нам честь и хвала… Теперь так. Кто же это говорит? Субъекты, лишенные памяти. Да, да, молодой человек, не удивляйтесь. Мы ничего не помним. Не согласны со мной? А тогда скажите, будьте любезны, что вы делали восемнадцатого февраля прошлого года?.. Черт с ним, с восемнадцатым числом, скажите, что вообще происходило в феврале прошлого года? А три года назад? И как получилось, что мы встретились?.. Вы знали, что встретите меня? Намеренно шли навстречу или случайно?.. А что такое случай? И, наконец, зачем вам мой зонт? Что вы будете с ним делать? Зонт старый, теперь таких не носят. Вы его бросите, скорее всего. Продать его некому, домой тащить рухлядь смысла не имеет. Однако же вы потребовали мой зонт… А теперь такой вопрос – кто потребовал мой зонт? Вы, или это произошло вне вашей воли? Кто шевелил вашими губами, кто слепил слова, откуда возникло это мгновенное нелепое требование? Требование, подчеркну, нелепое, а потому опасное. Ибо ничто не разрушает так нашу психику, как нелепые требования и поступки… А теперь проведем проекцию на всю вашу судьбу. Попытайтесь мысленно охватить свою жизнь до этой нашей встречи. Только будьте предельно откровенны. Зажмурьтесь и попытайтесь нащупать те оставшиеся мелкие, поросшие бурьяном, острова памяти, острова, которые еще не успел поглотить океан забвения. Разве те острова не возникли случайно? Из небытия?.. Вся наша жизнь – случайные встречи, случайные поступки, выбор наугад. Бредем наугад, петляем, прячемся или, напротив, спешим. Куда? Главное, почему? И когда, наконец, привал, остановка в пути? И каким образом будет поставлена точка?.. Пуля? Пьяная драка?.. А, может быть, молния на пустыре, поразившая одинокий дуб, в листве которого вы прятались от дождя?

Раздается выстрел, следом истошный крик Гуни. Юноша случайно нажал на курок, ранен, судорожно сжимает плечо, сквозь пальцы, пульсируя, струится кровь.

Тепа роняет биту, подхватывает оседающего товарища, кричит профессору, – Что делать?! Как ему помочь?!
Диттер сам немного растерян, – Да, беда. Этак он у вас кровью истечет. Констатирует, – Судя по всему, ваш товарищ ранил себя. Судя по всему, у него за пазухой было какое то огнестрельное оружие.
– Да, да, что делать?! Он теряет сознание!
– А я вот о чем подумал сейчас. Насколько внятными и неотвратимыми бывают предупреждения, посылаемые нам свыше! Можно ли соотнести наши прегрешения, ошибки с этими грозовыми знаками судьбы? Просто смешно, не к месту, но, согласитесь, просто смешно – только что говорили о грозе, и вот – пожалуйста.
Гуня слабеющим голосом, – Я умираю.
Профессор задумчиво, – Чеховская фраза. Только в отличие от вас Антон Павлович произнес это по немецки. Хотя, заметьте, немцем не был.
И уже обращаясь к Тепе, – А вот скажите, при других условиях, в другое время мог бы ваш товарищ родиться Чеховым?
Сам же себе и отвечает, – Нет, полагаю, исключено. Все же они очень разные – ваш товарищ и Антон Павлович.

  1. Алеша. Введенский

на снимке все как было встарь
тугая улица и мед
идут Алеша часослов журавль
идет Введенский пешеход
всегда идут и навсегда
еще катится голова
капусты из под или над
катится исподволь и вот
Алеша часослов журавль
и вот Введенский пешеход
идут не ослабляя шаг
слепые в общем навсегда
им грузчик грузовик топор
какая разница судьба
всегда приветит и убьет
не важно сердце голова
капусты или пешеход
Алеша часослов журавль
уже заказан переплет
оконный крест оконный кот
идет Введенский пешеход
за ним катится голова
за ним журавль и пешеход
тугая улица и мед
голодный в общем навсегда
всегда дрова всегда омёт
вмерзают високосный год
всегда без кожи навсегда
подслеповатые дома
слепые в общем навсегда
туда война сюда война
идут не ослабляя шаг
Алеша часослов журавль
еще Введенский пешеход

  1. Сонная терраса. Салют

Семен Семенович и Арктур возвращаются от Стравинского в сопровождении бродяг вольнодумцев Игоря и Петрова. Горчичный гул четвержан постепенно тает, уступая место серебристому хрусту снега. Тесный еловый дым остался позади, зимний воздух с каждым шагом становится всё прозрачнее.

Какое то время шествуют молча. Детская тоска по отшумевшему празднику витает редкими восторженными снежинками, вспыхивающими на мгновение и тут же исчезающими в томном бархате вечера.

Первым голос подает Петров, самый цыган из всех окрестных бродяг, – Однако кровь играет.
– Всегда так, – отзывается тот, что моложе, белокурый Игорь.
– Вам бы петь друзья, – замечает Веснухин.
– Кому петь то? Кому и кто? – обреченно вздыхает юный бродяга, морщась и потирая висок обугленными пальцами.
Петров немедленно возвращает интонацию на должную высоту, – Ну ну, ну ну ну ну ну мне! Кому петь? Разве песня для того? Пели, поем и петь будем. Кто? Все. И поем. Кто то в голос, кто то про себя. Нас не будет, ничего не будет, а песня останется. Слов не станет, а песня останется. Еще и прибудет.
У полковника проступают слезы.
– А вам, полковник я прямо скажу, героическая вы личность. Огненная и высокая. Высокий огонь. Выше всех. К слову, как вы смотрите на гараж?
– В каком смысле? – спрашивает Веснухин.
– Без обиняков. Мы все больны обреченностью буден. Человек не для того рожден по образу и подобию. Но большинство опускает руки. Сами или при помощи своих учителей безропотно укладываются в прокрустово ложе. На том, в сущности, жизнь и заканчивается, – одаривает грозовым взглядом Игоря. – Оттуда и речи типа что петь, зачем петь, для кого петь… Зла не хватает. Полковник прикажет, и грянем. Верно, полковник?.. У кого и не было, голос прорежется. Верно, полковник?.. Так что вы скажете по поводу гаража?
– В каком смысле?
– Обстоятельства лишили нас сегодня содержательной беседы. Осталось щемящее чувство недосказанности. Гараж, точнее крыша гаража – тот укромный уголок, где в отзвуках нового философского костра в полной безопасности неспешно сможем мы предаться комментариям и грёзам. Видите впереди над сугробом сонную террасу? Там наш привал, очаг и беседа. Там прячем мы себя и свою свободу от строгих людей. Туда призываю я вас, дорогой полковник и верного вашего спутника, боевого товарища Арктура. Еще не поздно вечеровать. Что скажете?
Веснухин мечтательно улыбается. Арктур чует неладное, – Видите ли, дорогой Петров, это, конечно, прекрасное предложение, но, видите ли, дорогой Петров, хозяйка наша и супруга Семена Семеновича Полина Ивановна всякий раз, когда Семен Семенович отсутствует долго, чрезвычайно волнуется, а у нее болезнь желудка и бессонница. Кроме того, за нами следует настоящий волшебник Насонов, и лучшей компании вам будет не найти.
За долгие годы бродяжничества Петров научился угадывать самые изысканные уловки и хитрости, так что задумка Арктура изначально была обречена на поражение.
– Уважаемый Арктур, – парирует Петров. – Нам ли не знать, что такое Насонов, и сколь желанно ваше отсутствие вашей восхитительной хозяйке и супруге? Она пьет как нектар каждую минуту покоя. Исходя из этого, предполагаемый раут – не что иное, как эпизод счастья для четырех тружеников в прямом и переносном смысле, и, надеюсь, для одного благородного коня.
Полковник мямлит, – Ну, что ты, Арктур, в самом деле? Можно ли так то? И причем здесь Полина Ивановна? Как же не пойти, когда уж пришли?
Конь извлекает последнего козыря, – Да разве не видите вы, дорогой Петров, что полковник не таков, как другие люди? Случись даже крайняя необходимость, ни он, ни, тем более, я чисто физически не сможем забраться на крышу.
Веснухин взрывается, – На что ты намекаешь? Это я не заберусь?
Арктур печально, – Вы то, наверное, да что там, наверняка взберетесь. Мне же мерзнуть в сугробе. Ну, что же, такова судьба.
Не успевает конь закончить фразу, как с виду невзрачные, я бы даже сказал плюгавые бродяги, демонстрируя немыслимую силу, ловко подхватывают его и в мгновение ока водворяют на крышу.
– Ай, да орлы, ай, да молодцы, где же супостатам нас победить! – не успевает полковник закончить фразу, как следом оказывается наверху.
– Салют, – кричит Веснухин с террасы. – Салют вам, застенчивые орлы, россыпь золотая, потаенные богатыри земли русской!

Да, небольшая гипербола. В действительности картинка выглядела несколько иначе. Коня поднимали втроем. Можно сказать, на пределе возможностей. И дело не только в размерах животного. Арктур был напуган, ржал, пытался вырваться, сквернословил. Если быть честным до конца, ругались все. Громко и страстно. Случись на тот момент прохожий, он наверняка ускорил бы шаг, а лучше убрался бы восвояси. И уж точно покатился бы со смеху, когда бы ему сообщили, что перед ним самая, что ни на есть элита, лучшие на сегодняшний день представители практического агностицизма.

А всегда ли нужна сермяжная правда? А если к вышесказанному присовокуплю я еще и тот факт, что во время подъема Арктура прослабило, а прославленный кавалерист вместо салюта лишился чувств, точно какая нибудь зыбкая барышня? Станем мы, обретя такое то знание чище и выше? Окажемся ли в одном ряду с одухотворенным Петровым, Игорем, Веснухиным, Арктуром?
Вопрос риторический, ответ, стало быть, не предполагается.

Думаю так – истина и объективная реальность не всегда рифмуются. Может быть, я и не прав, не спорю. Не люблю спорить.

Да будет так.

– Салют, – кричит Веснухин с террасы. И тотчас по ветхозаветному небу с шипением и свистом проносится кипящая солнечная капля. – Салют вам, застенчивые орлы, россыпь золотая, потаенные богатыри земли русской!

Так лучше.

А истины нам, всё одно, не постичь, на то она и истина. Приблизиться можем, не спорю, но постичь во всем благоуханье и многоголосье – никогда.

  1. Стравинский И. И. Укрытие

Следует признать, мы боле не в силах удерживать нити несуществующих событий.

Притом, так называемые существующие события, как показала история – продукт скоропортящийся и опасный. С каждым годом все труднее сдерживать поток циклического материализма, буквально на глазах трансформирующегося сначала в натурализм, а затем в сакральные нечистоты, что приводит к естественному разрушению и без того условной оболочки сознания.

Кто это говорит? Доктор? Его пациент?
А, может быть, неведомый агностик, схоластик, экзистенциалист?
Кто там еще бывает? Химик, алхимик?

Скучаем по раблезианству. Да где же его взять, когда праматерь ссохлась да сморщилась вся? Уже вместо вина мочу пьет, лается без огонька…

Нет, не алхимик, простой человек говорит. Уж мне эта простота.

Мы боле не в силах удерживать нити несуществующих событий.

Ну, вот, сказал, обозначил себя. Говоря простым языком, обнаружился, высунулся, подставился. Ну, что же? будет замечен. Уже замечен. Насосы, именуемые социумом или прачечной, называйте, как хотите, уже нацелены на него. Все произойдет очень быстро, ибо время сжалось.

Зажмуриться, да на свинок полюбоваться на солнышке? по головам посчитать?
Случайно мысли не приходят.
Позже посчитаю. Непременно.

Муть тоже бывает, что твой перламутр. Это – как посмотреть. Понимаете, к чему клоню?

Мы боле не в силах удерживать нити несуществующих событий.

Высунулся, подставился, дуралей. Жаль бедолагу? Ответ напрашивается, но ответ неверный. Жалость к ближнему, сострадание – чувства оборотни. Под личиной благородства скрывается страх. Страх за себя самого, который может оказаться в той же ситуации. Если отбросить лукавство, что, к слову, практически невозможно, все мы одиночки и только терпим окружающих. Вынуждены терпеть, так как этого требуют правила выживания.

Ветошь под ванной тоже живая. Ей тоже несладко. Тоже терпит.

Так что Макар Девушкин – комический персонаж.
И Ромео с Джульеттой.
И другие.

К счастью или несчастью любовь, в общепринятом понимании – болезнь. Сопротивляемся, боимся признать эту данность. Потому оказываемся слабыми и беззащитными. Все это началось не вчера. Может быть, со времен Каина. Скорее всего – так. Коллективные озарения, рукотворный плеск братств и революций – те же эпидемии.
Или пандемии.

Реинкарнация – совсем другое дело. С реинкарнацией еще предстоит разобраться. Руки не доходят. Феномен реинкарнации безусловно нуждается в исследовании. И эта работа будет выполнена. Раньше или позже.
Очень надеюсь.

Встречное движение людей и животных наподобие эскалатора не может не будоражить воображение. Звуки, издаваемые некоторыми представителями фауны, напоминающие человеческую речь, а в последнее время отдельные слова и даже словосочетания, наряду с оскудением логоса не оставляют сомнения в том, что мы столкнулись с первыми признаками трансцендентного смещения цивилизационных пластов, что представляется процессом необратимым. Не смотря на отсутствие какой либо возможности повлиять на ход событий, тем не менее, данное явление должно быть изучено, признаки систематизированы, причинно следственные связи обнаружены, а выводы… Выводы, конечно, будут сделаны, но невелика степень вероятности того, что так называемое научное сообщество сможет, а правильнее сказать, захочет их принять.

Вот как доказать так называемому научному сообществу, что ответы на многие вопросы располагаются не в матовых с испариной кабинетах и невидимых лабораториях, а на грешной земле, на свалке, в грудах самого обыкновенного, а на самом деле необыкновенного мусора, по ночам зажигающего пестрые огни почище твоего Парижа или Буэнос Айреса?

Кто бы что ни говорил, настоящая радость, страсть, страдания, страхи, вдохновение и прочее – вещи в себе. Человек – камера хранения себя самого. Всё, что хранится в этой камере равнозначно и объективно. И наши сны и фантазии, в том числе те, что заставляют содрогнуться. И ветошь, к слову. А всё, что вне стенок камеры – непрекращающаяся стирка. Здесь тебе и игра, и охота.

Сумасшествие – единственная надежда. Зевота цивилизации. Будущее. Подлинные безумцы не покидают своих камер. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Да, к ним можно проникнуть, подобрав ключ или сломав дверцу, насосы – опасные, коварные охотники. Можно проникнуть, но это повлечет за собой локальную смерть носителя сияющего мироздания. Добычей будет его остывающее тело, больше ничего. Или остывающий след души – влажное пятно на подушке. Сам же сумасшедший сиганет в крохотное окошко под потолком и окажется, нет, не на мостовой – в ином безопасном пространстве, куда компаниями не ходят. Даже когда война.
Даже когда война.

А в том пространстве прятаться уже не нужно. Так что безумец всегда оказывается победителем. Хочется сказать, бедные глупые прачки. На что рассчитывали то? Дабы как то продлить, попытаться продлить… что?.. ну, вот эту недосказанную жизнь безнадежную, но любопытную, можно спрятаться, попытаться спрятаться здесь, у меня под крылышком. Вместе со мной и моими друзьями. Так что добро пожаловать в укрытие.

Белая стена до потолка. Облупившаяся краска, клинопись или буквы, или цифры, или рисунки, не факт, что крамольные, может быть, чернильное пятно или пятно от вина. Для отвода глаз. Так что белая – весьма условно, но, в общем – действительно белая. Изначально и по сути. Крохотное окошко где то там, на самом верху, бойница, дырочка, лаз, глаз, свисток. Стена очень высокая, так, чтобы до отверстия не дотянуться. Столь высокая, чтобы и лестницы подходящей не найти. Идеальное укрытие.

Случайные домочадцы, разные там гости, вдовы, турки, совы залетные, гробокопатели и кладоискатели исключаются – тщательная проверка, круглосуточное наблюдение и прочее. Как говорят – все включено. Навечно.
К вопросу о Perpetuum mobile.

Можно, можно спрятаться, во всяком случае, попытаться. Зиждется такая надежда. Зачем? – вопрос не ко мне. Не страшно, честное слово. И не больно. Никого не слушайте. Так что добро пожаловать и спокойной ночи.

По ночам иногда, вообще то часто, бессонница, в сопровождении знакомца, своего пациента, товарища своего Климкина с рюкзаком, Горбунка посещаю городскую свалку, помойку, можно и так сказать. Что там путешествия в теплые страны, страны жаркого пояса, заморские да приморские? Не случайно Буэнос Айрес помянул. Что там путешествия в теплые страны? Что там путешествия в теплые страны в сравнении с городской свалкой?! Можно и помойкой назвать, не обидно, мне, во всяком случае, не обидно. Что там саванны и тропики, какое там водопад Виктория, в сравнении с городской свалкой, где…
Ну, прелесть, прелесть!

Можно было бы еще Уругвай вспомнить. Хотя и там рай, и здесь. Благо, расположена юдоль несказанная неподалеку от моего гражданского дома. Горбунок и научил меня этим путешествиям, товарищ и пациент Климкин. Все мои пациенты как минимум мои товарищи. Но Климкин с рюкзаком – особый случай. Горбунок.

Горбунок знал, знает, спросите у Горбунка.
Вот что можно было бы услышать от меня, случись посторонняя беседа не важно на какую тему. Но я стараюсь избегать посторонних бесед. Посторонними я называю беседы с так называемыми здоровыми людьми – соседями, домочадцами, зваными и незваными гостями, прохожими, продавщицами, пожарными, турками, водолазами, сантехниками, рекламными и страховыми агентами, бедуинами, философами, товарищами по несчастью, депутатами и почетными гражданами. Они хорошему не научат. Зато я многому учусь у своих пациентов. Можно спорить, но, по моим наблюдениям, мои пациенты, представители большого круга или большого облака. Облако, как вы понимаете – иносказание. Мы же, так называемые здоровые люди, статисты и репортеры малого круга – жители малого облака. Варимся в собственном соку, питаемся собственным дыханием, а также углекислым газом. С точки зрения космоса – анаэробы.
Космос, как вы понимаете – иносказание.

Собственно, путешествие на помойку – единственное путешествие, которое я теперь позволяю своему физическому телу. Хотелось бы, конечно, как в юности, посещать хотя бы иногда анатомический театр, но там – коллеги, так что такие визиты – всегда встречи, беседы. А свое отношение к разного рода беседам я живописал. Специфика профессии, годы, да и нервишки шалят. Ужасный возраст, когда всех знаешь, и тебя все знают в большей или меньшей степени.

А с Климкиным спокойно хорошо. Он молчит, и я молчу. Иногда, правда, говорим подолгу, но, преимущественно молча.

В сущности, большой ребенок этот Климкин. Отсюда пытливость ума, новые знания, готовность к полету, беспричинному смеху, неприятие упадка, разночтений и прочие чудеса. Всякое такое полезно и продлевает жизнь. С рюкзаком не расстается. Черт его знает, что там у него в рюкзаке? Загадка. Будоражит.
Тоже полезно иногда. Продлевает жизнь.

Вот, хочется пожить еще. Зачем? – вопрос не ко мне.
Погулял немного – и в укрытие, ибо…

Мы боле не в силах удерживать нити несуществующих событий.

  1. Костер. Зияние

Костер. Спирт. Черный хлеб.

Конь бубнит на ухо Веснухину, – Чувствительно прошу вас, пригубливайте, стаканами не пейте, Семен Семенович. Они к такому напитку привычные, у них здоровье, семьи нет, а у вас головокружения. Помрете, не ровен час, что со мной будет?
Полковник отмахивается, – Нельзя меня в такую минуту трогать, Арктур. Разве не знаешь? У меня теперь кураж, я в такую минуту слеп и опасен. Побереги себя, меня побереги. Не видишь разве, какой разговор? Я такого разговора всю жизнь ждал!
– Что Полина Ивановна скажет?
– Убью.

Конь умолкает, садится в точности как человек. Никогда не доводилось мне видеть, чтобы кони так садились. Сел, копыта сложил, безучастно наблюдает за гримасами огня.

Петров витийствует, – Что не говори, крепко привязаны мы к своим яблоням и грушам. Хвостами да помочами. Иные к ножке стула или решетке на окне. И оторваться нет никакой возможности, ибо хвосты и помочи эти – продолжение нас самих. Без помочей нас нет. Как бы мы не храбрились, как бы ни хвастались, к смерти совершенно не готовы. Ни я, ни юный мой товарищ Игорь.
Игорь слегка захмелел, перечит, – Я совершенно готов ко всему.
Веснухин, уже крепко во хмелю, сочувствует, – Молодость, бравада. Скольких таких вот храбрецов приходилось вести, погружать, вытаскивать. Памятуя, отрочество миг, но Отечество всегда. Памятуя, Отечество – отец. Петрову, – Да, трагически юн товарищ твой, Лель. Он не Игорь – он Лель. Белокурый Лель.
Петров продолжает, – С другой стороны, что мы без шепотов и криков? Из двух звуков составили целую философию. Озвучили, но воли не дали. Поймали на лету, переодели, переобули, наполнили смыслом и пустили по салонам смущать пытливые умы. С виду – забава, шалость. Игривость налицо. Но вот бал окончен. Проходит день, неделя, и вдруг ты понимаешь, что то неуловимое, тревожное, новое путешествует в тебе. Как будто зуд. Духовный зуд. Э э, да ты отравлен брат. К зеркалу. Что там? Пятнами пошел, что и требовалось доказать.
Смеется, – Не волнуйтесь, нет, конечно. Гипербола с. Не мог удержаться… Этот яд не столь опасен, как кураре, например или мышьяк. А рассудок кормить надобно. Без корма рассудок чахнет. Так что без философии никак. Сами философы, замечу, забавнейший народ. Наблюдать за ними одно удовольствие. Я бы сказал, болезненно забавный народец. Возьмем Канта…
Арктур вздрагивает, – Пожалуйста, Канта не троньте. Если не затруднит. Очень прошу.
– А что, собственно, Кант? Собственно, почему? Почему не Кант, собственно?
Полковник поясняет, – Арктур к Канту неравнодушен. Почитает, фигурально выражаясь. Просто до исступления.
– Так уж и до исступления?
– Именно так. Может цитировать сутки напролет.
Вроде бы вот она искра для настоящего спора, где принципы и непримиримые позиции рождаются прямо на глазах, где авторитеты космического масштаба обращаются в пыль, но Петров неожиданно легко соглашается, – Хорошо, пусть не Кант… Хотя Кант был бы очень кстати… Ну, хорошо, пусть не Кант, пусть другие… Стравинский не подходит. А, может, быть, очень даже подходит? Что скажете? Сергей Романович, поводырь наш и оракул подойдет? Находите вы его философом?
Семен Семенович оживленно, – Сергей Романович?! Я не ослышался, речь пойдет о Сергее Романовиче? О Сергее Романовиче спрашиваешь ты меня?.. О, это такой… О о, это не философ. Куда философам до него! Философы табак нюхают, мелочь считают. Философу не только что винтовку, палки доверить нельзя. Да философ и пристроить ее должным образом не сумеет. Примется тыкать ею, куда не попади, вертеть, да крутить. А Стравинский от палки откажется. Она ему только в тягость. Да он и не поймет, что это палка. Это ниже его достоинства. О, Стравинский! Такое явление! Выдающийся человек! О, это такой выдающийся человек! Выдающийся, выдающийся! Мы цены ему не знаем! Никто цены ему не знает! Он сам цены себе не знает!.. Вот уж где высоко, так высоко! Не достать, да! Тут такая Джомолунгма!.. Я вообще… мы с Арктуром вообще сомневаемся в том, что это человек. На первый взгляд, как будто человек, но если приблизиться, всмотреться… О о! Это требует мысли! Чувств хватает, чувств достаточно, мысли бы поддать, дабы хоть на полшага продвинуться и приоткрыть. О о о!
Петров, выдержав почтительную паузу, продолжает, – Согласен, полковник, разделяю всецело. Не меньше вашего поглощен и очарован учителем. Но, всё же, давайте, попробуем немножечко выглянуть из его тени. Попытаемся все же подать собственный голос, сформировать и сформулировать. А вдруг из нашего щебетания вылупится какая никакая польза?.. Согласны?..
– О о о!
– Так вот. Если всерьез погрузиться в те субстанции, что они, философы… Канта тревожить не будем пока… Если всерьез погрузиться в те субстанции, что они, философы, предлагают, а, подчас, и навязывают… Только так, давайте начистоту, здесь нас никто не слышит, можно без обиняков… Внимание, сейчас я попытаюсь провести мысль до логического завершения. Итак. Если всерьез, только именно, что всерьез погрузиться… Прошу несогласных заранее меня простить и забыть мои слова… Итак. Если всерьез погрузиться в те субстанции, что они, философы, предлагают, а, подчас, и навязывают… либо тронешься, либо смех до икоты… Не спешите роптать! Это еще не вывод. Всего лишь заявка, завязка! А завязка, вы знаете, может содержать парадокс!.. Истоки подобного рода умозаключений берут свое начало в далеком прошлом. Еще в отрочестве довольно долго бродил я… разумеется до четвергов, до просветления… еще в отрочестве довольно долго бродил я как раз в философских лабиринтах, вавилонах и беспробудных болотах. Пытался, так сказать, нащупать ориентиры. Силился понять, где же, черт возьми, та ниточка, та шелковая нить, что прямиком доставит меня в космос?.. Долго бродил. Или мне так кажется. Бродил безрезультатно. Знаков, хоть сколько нибудь приближающих спасение, так и не нашел. Возможно, не по Сеньке шапка, ибо я, признаюсь, в большей степени интуит, с логикой и геометрией нахожусь в противоречии. Возможно. Но что то же должен был я почувствовать и ухватить? Ан, нет… Что же, однажды путешествия мои закономерно закончились. Я вернулся к обыденности. Даже, признаюсь, испытал некоторое облегчение. Но вот один вопрос долго не давал мне покоя. Теперь переадресую его вам… Это не я, теперешний Петров, спрашиваю вас, это тот неискушенный, исполненный девственности и надежд отрок Петров в прыщах и лопухах спрашивает вас… Скажите на милость, кого они хотят раззадорить?.. Кого все эти философы, за исключением Канта, хотят раззадорить?.. Ловцов жемчуга? Медвежатников?.. А, может статься, никого? Переворачивают и взбалтывают просто так? Ради иллюзий?.. Лабиринты, вавилоны, болота и всё такое просто так? Без умысла и перспективы? Я извиняюсь, но в таком случае мы имеем дело с пороком космических масштабов… И это страшно, друзья мои! Гораздо опаснее, чем может показаться. Напоминаю, бесследно ничего не проходит. Ведь если слово произнесено… слово и то… а ну, как фраза? да замысловатая? да с двойным дном? Чем сей хиероглиф обернется? Где потом искать тех кудесников мысли? И кто будет их искать? И, наконец, зачем?.. Ну, что? разве я не прав?.. Прав, несомненно, прав!.. Но мне не верят! Вот, мой же соратник, можно сказать, самый близкий на данный момент человек не верит. Мало того, противодействует и в своем противодействии упорствует.
Веснухин недоумевает, – О ком речь?
– Хотя бы этот ваш Лель. Называет себя моим другом. Ходит за мной по пятам.
– Игорь? Не может быть! Игорь, скажи, что это не так.
Игорь, который к тому часу, было, прилег, приподнимается на локтях, – Что, да как, точнее, каким образом… Я, по видимому, должен что то объяснить? объясниться?.. Но я не знаю, не готов… не совсем в теме… словом, придремал я, товарищи, скрывать не стану, придремал немного. Минуту, не больше, но, видимо, упустил главное…
Петров желчно, – А у нас, молодой человек, не бывает второстепенного. Мы, видишь ли, временем не располагаем на второстепенное. Мы, видишь ли, время ценим, так как очень хорошо понимаем, жизнь коротка.
Игорь растерян, пытается понять, – Вы укажите, что я должен?.. каким образом?.. укажите, как будет лучше для всех? И я, конечно и непременно…
Полковник пытается помочь, – Да ты не тушуйся, ничего особенного не произошло. Ты запросто скажи другу своему, старшему товарищу скажи, дескать, был неверно истолкован, что нибудь в этом роде. Ну, или, если хочешь, объяснись. Займи диспозицию. И так можно. Займи диспозицию, а дальше наступай или обороняйся. Если пороху хватает, почему нет? Если хочется рассказать, высказаться, озвучить, обозначить…
– Я про невольный обман хотел бы…
Петров лукаво улыбается, подмигивает Веснухину, – Ну, ну, посмотрим. А Лель то наш непрост. Вона откуда зашел. Да, тебя, брат, голыми руками не возьмешь. Ну же, говори, мы слушаем тебя…
– Хотел бы заметить, не все так просто.
– Да а?
– Безумие, смех, все такое, согласен, следует и проистекает. Но только ли? А жалость?.. А мысль?.. Не всегда, конечно, но случается. Бывает, и не одна. Взять хоть врачей или юристов. За ними школа. А что такое школа? Картонная коробка. Мокрая картонная коробка с улиткой на дне. Никто не спорит, улитка – создание исключительное, высокоорганизованное, погруженное в себя. С намеком на космос, которого, вероятнее всего нет, который, вероятнее всего, декорация. Есть такое ощущение?
Петров принимает игру, – Ну, допустим.
– Так вот. Сколько угодно можно расписывать загадки и достоинства моллюска, однако улитка так и останется улиткой, а коробка – коробкой. И наяву, и в памяти. Напоминаю, коробка – школа, глобус, следовательно – улитка.
Петров язвительно, – На память покуда не жалуемся.
– И в мыслях не было обидеть, честное слово.
– Ты продолжай.
– Но вот, настал долгожданный час. Перешагнули. Перешагнул, перешагнула, перешагнули. Покинули тару. Ступили, аккуратно выражаясь, в самую лужу повседневности. Ноги немедленно промокли. Солнце куда то спряталось. Солнца в коробке было столько, что щурились, руками небо закрывали. А тут как то разом, как будто свет выключили. И такая резкость наступила. Тревожная, прямо скажем, резкость. Ну, вот, ты, допустим, врач или юрист. Или и то и другое. Даже лучше, если и то, и другое. По моему, удачный пример. Итак, я врач и юрист. Что я умею? Умею оперировать, а также защищать и обвинять. Готов действовать в пределах своих знаний. Я уверен, что могу быть необыкновенно полезным. Могу, и, даже, несомненно, подарю кому нибудь жизнь или счастье. Прекрасно! Засучил рукава. Вымыл руки. Сосредоточился. Пошел народ. Один, другой, третий. Поговорил с одним, другим, третьим. Как то что то не складывается. И вдруг до тебя доходит. Знания твои не нужны. Им не важно, что ты умеешь. Чуда им надобно. От тебя ждут чуда. Ни больше, ни меньше.
Веснухин потрясен, – Откуда, Игорь?! Откуда это?! Как точно передаешь ты чувства врача! Ты что же, врач? был врачом?
– И врачом и юристом. Мечтал быть ими. Быть или мечтать – не вижу существенной разницы.
Семен Семенович растроган, – В самое яблочко! Ах, как часто недооцениваем мы молодежь! Дальше, Игорь, пожалуйста!
– Что же делать, врачу или юристу, когда его обучали?.. да чему только его не обучали. Уж, кажется, он всё постиг. Всё, кроме самой малости. Его не научили… творить чудеса. Как быть?.. На самом деле, всё просто. Творить чудеса. Уверяю вас, совсем недолго наш врач и юрист терзается сомнениями. Под чудовищным напором страждущих очень скоро он сдается и принимается за новое незнакомое дело. Вот вам и невольный обман. Я бы сказал, целомудренный обман. Каждодневный, ежечасный. Неизбежно, со временем, врач и юрист и сам начинает верить в свое чудотворчество. Закономерно покрывается известняком. Так начинается строительство панциря. Конечно, наш герой не догадывается о том, что строит свой дом. Процесс не скорый. Ни он, ни окружающие первоначально ничего не замечают. Но однажды прозрение наступает. Утром, по пробуждении, или, напротив, вечером, перед тем, как завалиться спать, он сам или кто то из близких восклицает – кто это среди нас? Чужака не узнать! Кого то напоминает, но кого?.. Нет, это не тот то и тот то, это… кто же это?.. Ба, да это улитка. Настоящая улитка. Прочь с кровати, улитка. Добро пожаловать в коробку, улитка. И рад был бы вчерашний врач и юрист бежать с глаз долой, когда бы это была та, прежняя, знакомая коробка. А когда это, предположим, тюрьма, каземат?.. С философами то же самое, и в первую очередь… Простите, я не хотел расстроить вас столь аргументированным ответом, и не расстроил бы, когда бы ни оказался спросонья… Прошу считать, что я ничего не говорил. Как будто вы спросили, а я промолчал в ответ. Согласитесь, так будет лучше для всех.

Понемногу оправившись от шока, Петров, иного не остается, призывает на помощь Веснухина, – Не знаю, как вы, полковник, лично у меня дыхание перехватило. Я просто не нахожу слов. Такое случается со мной не часто. Такого не случалось со мной никогда. Может быть, вы, как человек войны сумеете проставить необходимые и достаточные точки? В противном случае, боюсь, ситуация может выйти из под контроля.

Семен Семенович молчит долго, затем наполняет стакан, встает.
Торжественно, – Да, простота манит, еще как! Хочется, ах как хочется, порой все упростить, поделить, еще раз поделить, оставить, как говорится, дитятко в той самой беленькой рубашонке, что обнаружилась при рождении, даровала счастье, и вот уже ждет на спинке стула у смертного одра. Так что с простотой не так все просто. Прошу прощения за каламбур. Я бы спел, однако, боюсь, песней здесь не обойтись. Прежде всего, надобно понять с кем вы имеете дело. Без ложной скромности Россия благородством своим, лучшими победами и величием обязана, прежде всего, коннице. Фигурально выражаясь, Россия – конная держава. Гусары. Тройка. Кибитка, словом. И вдруг что то такое произошло. Колесо треснуло, сломалось, кибитка свалилась на бок, сукно полезло по швам, лошадки разбрелись, пропали. Будто и не было. Вот мы с Арктуром только и остались. Два нелепых существа. Один Канта читает, другой – без ноги. Это же неспроста. Примета времени, мать перемать. Простите. Кто то действительно не замечает, а кому то наше горе в радость. Да, да, да. Ядовитых людей с каждым днем всё больше становится. Вот, не стало кавалерии, и отечество наше накрыли сумерки. Не заметили, как в угольном мешке оказались. Надолго ли? Не знаю. Хочется, конечно, верить. Но могу ответственно заявить – не будет просвета, покуда будет губиться красота, любовь и вдохновение. Прав я или не прав – рассудит время. Настаивать не желаю. Годы без доблести принудили меня стать вьюном и дипломатом. В траншее о правоте не помнят. До битвы что улиток, что зайчиков в поле том видимо невидимо. Случалось, лось пробегал. А про лопухи, Петров, это ты верно подметил. И юнцов прыщавых не забыл. За то благодарю. И я, и товарищ мой боевой Арктур за память и мечту благодарим тебя от всей души! Войну ненавидят, но любят. Большинство. Практически все. Кроме военных, в особенности кавалерии. В бою всяк философ. И павшие и живые. Это – как ночь и день, сон и явь. Бывало, такое пригрезится в отблесках и бликах, во сне кричим, что есть мочи, а разбуди – слова не вытянешь. Молчок. Может быть, забылись. А, может статься, не желаем говорить. Пойди нас разбери. Прежние сочные желания то ушли. Ладно, желания – маршей не стало, вот где ужас. Обыденность. Ветошь. Можно, конечно, жить о двух ногах, можно и без философии, без Канта. Прости, Арктур, наверное, можно и без Канта. Так оно ведь и без первого поцелуя можно, и без первого причастия. Вот только мальчиков тех уже не вернуть. Они – как груздочки семьями под прелой листвой. Разгребешь руками – один, чуть поодаль – другой, еще, еще… Кто это говорит, спрашиваете? Я, воинство ея!.. А так, чего не жить? И без войны можно. И нужно. Война – весна. Или осень. Словом, грязь. Кто по другому говорит – не верьте. Колите глаз без жалости… А вообще – тихо, надо сказать. Слышно как в деревнях двери на ветру бьются. Колодцы гудят. Небывалая тишина. Зияние… Но всё в ожидании. И мы не в стороне, друзья. Для вида в землю погружаемся. Как те мальчики. Как Помпеи. И врачи, и юристы, и философы… Такое впечатление, что ничего не было, понимаете? Вчера не было, позавчера не было. Поза позавчера не было. Вот об этом Стравинский Сергей Романович и говорит. Молча. Молчит, но говорит. Иногда стихами, но, как правило, про себя. Выдающийся человек. Все мы, врачи, юристы, воины, все как один – шевеление и слепота, говорит. Но надежда больших птиц, говорит. Предугадать решительно невозможно. Пью за тишину, ибо она золото и есть!

Полковник делает большой глоток и обрушивается без чувств.

Тем временем мимо гаража шествует все еще под впечатлением от самосожжения Насонова зонт Диттер. Услышав шум, профессор задирает голову и прищуривается, пытаясь угадать в сполохах костра лики полуночников, – А у вас кто там горит?
Сверху голос Петрова напоминает эхо, – Кто?
– Кто то горит?
– Бог миловал.
– Я не знаю, кто вы?
– Здесь никого нет.
– Да не лошадка ли у вас там?
– Откуда же лошадке на крыше взяться?
– Кто, в таком случае?
– Никого нет.
– И впрямь. Почудилось, – заключает Диттер и продолжает свой путь.

  1. Стравинский И. И. Баллас

Городская свалка, юдоль несказанная. Теперь – Баллас. Климкин называет городскую свалку Балласом. Теперь и я называю это место Баллас. Климкин научил. Горбунок Климкин. Баллас. По вечерам огоньки, как на Рождество.

Днем – совсем другая картина. Днем – пепелище. Кварцевый с серебряной нитью покой. Ветерок потревожит иногда, ненадолго вспыхнет пара головешек, и вновь летаргия.

Вечером Баллас оживает. Огоньки как на Рождество. Красные, зеленые, синие. Мерцают. Неподалеку от входа трамвайная дуга искрит наперекор всем законам. Самого трамвая нет, рельсов нет, ничего такого нет, а она искрит, знаки Вольте подает.

Мреющие сиреневые холмы поодаль. Сиреневые, дальше лазоревые, дальше белесые. Холмы далеко далёко, а кажется, что близко.

С холмов белыми платочками машут. Кто кто машет? А что, разве здесь живут? Живут. А как же? Повсюду жизнь. Кто живет? Какие то жители или обитатели – не знаю. Небожители. Труженики моря. Не знаю. Кто то живет.

До холмов не добраться – месяца два, а то и три идти нужно. А что? Может быть, и соберусь когда нибудь. С ума сойду, например, и отправлюсь.
А что? Все может быть.

У Климкина зрение хорошее. Алмазы собирает. Думает, что алмазы. Думает, что собирает. А что? Здесь алмазные места. Как то спросил у него, – что ты собираешь? – Алмазы. – И что ты с ними делаешь? – Собираю. Вот и весь сказ.
У него зрение хорошее, у Климкина.

Думаю, он вот что с ними делает. Полные карманы набьет, потом рассыплет, потом снова собирает. Я бы также поступил, если бы умел находить. В таком подходе и широта, и воля.

А рюкзак свой при мне Климкин никогда не открывал. Горбунок. Этим все сказано.

Здравствуй, Баллас! – Вот что он прошептал, обращаясь к свалке, когда первый раз привел меня на свалку. – Не ленись, наклоняйся, подбирай, собирай, перелистывай. Здесь и силы бери. Вся сила здесь. Молоко, тепло, стыд и любовь сюда стекается. Мы с тобой здесь как за пазухой, сам знаешь у кого. Не брезгуй. Персонам, если узнаешь, значения не предавай. Все они, и супостаты, и подонки маленькими были. Кого нибудь да жалели. Опять же сны видели. Разные. И хорошие. И светлые. Здесь замысла уже нет. Замысел позади. Здесь только останки, подробности и сила. Сила никогда не пропадает… Глупости всё, конечно. Сантименты. Я и заплакать могу. На меня внимания не обращай. Сам думай, решай, что да как. Я расчувствуюсь, бывает, такого наговорю. Слабоумие, все же. Сам мне диагноз ставил. Так что на меня и слова мои внимания не обращай… А посмотри ка лучше на вот этот венский стул. Ножку чинить не стали, предпочли выбросить. Четыре поколения этому стулу свои мечты дарили, труды. Свет от лампы опять же, котячий шорох, капель за окном, чуни теплые, образа в головах. Ерзали, волновались, читали, знаний набирались, водку пили – радовались, детей качали – радовались, рыдали – печалились, боялись, хохотали… все стул впитал, все вобрал, а ножка захромала – они возьми его, да и выброси… Опять я свое лопочу. Что то во мне трещит по швам, не находишь?.. А ты стул то прими, установи как нибудь, подопри, посиди минут десять хотя бы – всё твоё будет. По ребеночку не скучаешь, не хочешь ребеночка нового?.. Во всяком случае, год лишний проживешь. А то и три. Главное – не брезгуй. И ему, стулу этому радость, будь он не ладен. Он как по заднице то соскучился? И тебе – польза. Здесь так. Притом на каждом шагу… Я бы этот стул домой забрал, починил бы, уж очень хорош… Тебе нужен?.. Нет?.. Ну, так я на обратном пути себе заберу, если место будет.

О каком месте речь?
– Откроюсь попозже, когда захочу.
Это он мои мысли прочел. В нашей профессии не редкость.

В Балласе картинки как в старом букваре зовут, волнуются, оживают на глазах. Всё такое золоченое, ванильное, хрустящее.
Вечером.
Днем – не так. Даже наоборот.

Ну, дым, дым, конечно, дым, куда от него денешься? на свалках всегда дым. Кавказский пряный, родной…

– Ну, что, кажется, пришли.
– Куда?
– А, погоди ка, я сейчас ставенки открою, сам увидишь.
Фрагмент стены погоревшего дома, пара окон. На одном из них ставни в пузырях и саже.
– Только ты не говори никому, место тайное. Очень важное место. Для понимания и вообще.

Возится со ставнями, долго развязывает проволочный узелок. Наконец, дело сделано. Открывается вид на голубятню. Если эту конструкцию из досок, мокрых коробок и прутьев можно назвать голубятней. Голуби, действительно, присутствуют. Их много. Пожалуй, так много голубей сразу видеть мне не доводилось. Некоторые, судя по всему, декоративные, с косматыми лапами, диковинными хвостами, а то и вовсе без хвостов. Не улетают. Изучают нас. Глаза умные. Некоторые улыбаются.

– Что это такое? – спрашиваю.
– Нравится?
– Нравится. А что это такое?
– Великая мировая голубятня. Самая суть. И самое место. Пожара не будет, поскольку уже пожарище. Самое место… Вот, пожалуйста, та самая Великая мировая голубятня. Наверное, и мечтать не мог, что увидишь своими глазами? Ну, любуйся. Никто не знает, где она. Только я. Теперь ты еще. Вот они, голуби. Все здесь – Адам, Ева, Хам, Ной, Мафусаил, Тимофей, Махатма, Саид, Чувак, Ким, Ли, Кентукки, Иона, Митрич, Фока, Леонид, того с хохолком забыл как звать, Варвара, Варвар, Виола, Клест, Клейст, Манька, Савл, Калигула, Панкрат, Гонкуры, Дионис, Душка, Минерва, Валентин, Валентина, Алонс, Герман, Бык, Элизабет, Пит, Трумэн, Жизель, Петр Ильич, черного того тоже забыл… Луи? нет, Мавр, кажется, начнем кормить – сам представится… Кат, Антон Палыч, дядя Гена, Илья Ильич, Алесандр Сергеевич, Тотлебен, Того, Милорадович, Римский, Сергей Романович, Игорь Федорович, Август, Аристофан, Феликс, Климкин, Фон Эссен, Крыжевич, Евгения Юлия, Аврора, Дмитрий Борисович, Семен Семенович, Арктур, Полина Ивановна, Ломоносов, Хаслет, Рита, Марина, Фефелов, Сопатов, Улитин, Игорь, Петров, профессор, Волокушин, Гриша, Алешенька, Розмыслов, Павел Петрович, Жаботинский, Буриданов, Затеев, Сотеев, Либерман, Гоша, Дятел, Жанна, Глисман, Чулков, Фофан, Нянина, Зоя, Глинин, Мао Цзэдун, Сережа, Гренкин, Зарезов старший, Зарезов младший, Ляля, Борис, Гракх, Паклин – подранок, Пепа, Костырев, Граф и Козлик, Найда, Анастасия, Геринг, Матюша Керенский, Петрушка, Маленков, Ситя, Кот, Захар, Иосиф, Марк, Лоэнгрин, Дафнис, Эвфей, Эскулап, Палисандр… сколько греков, римлян? закачаешься… Плохиш, Паркер, Володя, Лейба, Никита, Василиск, Дональд, Зеленый, Венера, Барак, Каравай, Ватрушка, Отар, Феликс, Вахтанг, Звездочет, Евгений Иванович, Сальвадор, Мельник, Сахара, майор Ковалев… Ну, все, достаточно, кажется сердиться начинают.

Горбунок обращается к голубям с напускной строгостью, – Сейчас я вас спрячу, не шумите. Сейчас, сейчас…
Закрывает ставни, прилаживает проволоку, – Попугаев и гасторнисов на пушечный выстрел не подпускают.
– А здесь и попугаи есть?
– Здесь всё есть. Как в Греции. Или в Риме. Сахарок обожают. А у Евгения Ивановича диабет. Ему нельзя. Все равно жрет. На обратном пути покормлю. Покормим. Будешь кормить?
– Не знаю.
– Правильно, не знаешь. А здесь так. Сперва ориентироваться трудно. Да и потом. Я по сей день теряюсь… Ну, пойдем, посмотрим, что еще в моем хозяйстве имеется.

Всего не упомнить, но кое что запечатлелось. Например, голова оленя трубадура, и неподалеку подкова карпатского оленя, невозможная редкость. Получился такой олений уголок. Чуть поодаль медовая пальма и здесь же диковинные ниневийские плоды, подсохли, но по прежнему источают сливочный аромат. Аромат в них – главное, вкус отсутствует изначально, во всяком случае, человек уловить его не способен. Только некоторые грызуны и мошка. Много восточных сладостей и слабостей. Почти что целый витраж с изображением витража. Фрагменты мозаики «Фонтан дружбы народов». Пальчики из Содома. Куколка из Гомморы. Чучело вулканической вороны. Вафельное полотенце Можайского. Клык космической собаки Белки. Юношеские очки генерала Власова. Бородавочник, будто живой, спит, пригрелся на солнышке. Невод Ионы. Походный рукомойник покойника. Раковина вертушка. Ширма опахало времен династии Мин. Смычок Канта. Фаянсовый горнист работы Малевича. Счеты с черепами. Барабан земского акушера. Ракетка Капабланки. Зеркальце полярника. Лисья нора в натуральную величину. Миниатюра «белка летяга». Миниатюра «Джульбарс». Живая волынка. Шахматная фигура в виде виселицы. Кобура мышеловка. Трудень в опилках. Саморуб в футляре. Ненецкий чечеточный бубен. Малагасийская розовая красотка. Коса Землячки. Рукав от шубы Морозова. Четыре янтарных слоника. Фибровый капот Мурки. Ее же зубной протез. Труды Херлера в обложке из телячьей кожи с десятью законами непостижимости – издание не для чтения, открывать не рекомендуется, рекомендуется приложить руку, а еще лучше ухо. За Хеллера целое состояние можно было бы выручить, если бы хоть кто нибудь знал, что это и кто это. Оригинал ленты Мебиуса. С виду обычная лента. Коллекция кошачьих хвостов. Игрушечный набор костоправа. Прекрасная заячья лапка, ее я забрал себе в кабинет. Правый ботинок легендарного Мирского Поцелуева, который первым по письменам обнаружил грудную жабу у Бальтазара. Первый приводный ветродув. Парочка каминных балерин. Гранатовые щипчики для усов. Монпансье Дюма сына. Указка Клима Ворошилова. Обхват из слоновой кости. Кистень Саввы Щербатого. Собакоголов из нефрита. Рамочка для ловли летучих мышей. Зубной порошок Мао Цзэ Дуна. Сторож сова. Дятел кофемол. Деревянный указующий перст. Наружное колесо. Белюськи братьев Ореховых. Уже потрепанные, но еще можно отреставрировать. Печень нарвала. Калоши керосинщика. Новенькая карта веленейских болот с указанием змеиных троп. Карманный справочник атеиста с барельефом первого спутника на обложке. Карманный справочник Минотавра с барельефом Блюма на обложке… Всего не упомнить.

Ах, да, чуть не забыл, диван Римского Корсакова. Да, того самого. Пуховый. Ляжешь – утонешь.

– Решил открыться тебе, – заявляет Горбунок. – Здесь поселимся. Змеям сюда хода нет, хотя, как видишь, тропы имеются. Это еще со времен лесоповала… Тебя когда на пенсию отправят?
– Не могу знать.
– Пора бы уже. По глазам вижу, пора. Чего тянут? Что, больше не рефомируют?
– Реформируют.
– Значит, ждать недолго. Здесь поселимся. Что человеку на склоне лет необходимо?.. Сосредоточение. А сосредоточиться всерьез можно только здесь. Здесь те самые облака и океаны. Не те облака и океаны, а те самые. Понимаешь, что я имею в виду?.. Никто не тронет. Зимой тепло… Никто кроме меня не знает, тебе откроюсь – у Балласа одна широта с Атлантидой… Я на вечеринках у твоего однофамильца… или он тебе брат?
– Не знаю, о ком ты?
– Не важно. Есть один агностик. Славный малый, не чета нам с тобой. Но нам лучше здесь. Жены, если захотят, милости просим. Ты еще не развелся?.. Не торопись. В женах всё же есть что то такое… какой то смысл, идея… Я пока не разобрался, но чувствую. Чутье меня никогда не подводило. У меня в роду совы были, так что… Видишь, вот, и ранец всегда с собой… На корсаковском диване полежал?
– Чуть не утонул.
– Считай – утонул. Теперь все понял?
– Не знаю, не уверен. Не знаю, что ты имеешь в виду.
– Всё. Всё сразу. В совокупности. Бессмертие, например. Пафоса не бойся. Бессмертие – слово ничуть не хуже прочих. Можно и в мат произвести, было бы желание. Зыбь, да занозы, если вдуматься. Что мы знаем, что умеем? Да ничего. Саранча налетит – вот тебе и новая жизнь. Без пафоса, ха ха… Не догадался?.. Что это я вдруг о бессмертии заговорил?.. Баллас – бессмертие. На первый взгляд бессмыслица. Но. Закрой глаза. Сосредоточься. Мнимый хаос. Опыт. Без системы, вне логики, что есть примитива и крах. Выкладывается для Него. Главный товар и продукт. Его не интересуют наши подвиги, Ему интересны наши сомнения и растерянность, понимаешь? Пока мы сомневаемся, казним себя, тревожимся, мы любимы. То есть, указка Ворошилова ценнее самого Ворошилова. Грудная жаба Бальтазара важнее самого Бальтазара. Представляешь себе Клима с указкой? А ведь так и было. По академии с указкой ходил, как с шашкой. Шашка и указка – не одно и то же. Хотя… Смешно. Смех – сам по себе. Мы – сами по себе, а смех – сам по себе… Что, думаешь, они нам просто так платочками машут?.. Сумей стать обезьяной, как Навуходоносор, а царства и без тебя как нибудь управятся… Или хочешь царств?.. Знаю, не хочешь, иначе не привел бы тебя сюда. Там – корабли и танцы, а вот одуванчики здесь… Где? Здесь. Когда всё и все утонут, одуванчикам цвести где? Здесь в Балласе… Что, убедил?.. Я умею убеждать. А тезку твоего тебе приведу как нибудь. Его спасать нужно. Он там захлебнется когда нибудь. Или в петлю залезет. Люди одолели. Избранные. Избранных много оказалось. Никто не рассчитывал, и предположить не могли. Ни я, ни он. Понадобится – всех сюда приведем. Здесь в красотах разбредутся – вреда поубавится. И ему полегче будет. Отдохнет, на диване полежит, в микроскоп посмотрит. Жаль его – он славный малый, водку пьет, стихи бубнит, – тяжело вздыхает. – Вот, скоро все уже окончательно пить бросят – совсем озвереют. Признаки вымирания налицо… Устал от панибратства… Перехожу на вы. Согласны со мной, доктор? Согласны с признаками вымирания? Антоновы пятна на лицах. Или я ошибаюсь? Или это блики от пожара? Два варианта. Что выбираете? С какой концепцией солидарны?.. Согласен, не имеет значения, не нашего ума дело… Я умею убеждать, этого не отнимешь. Иначе бы вы за мной не увязались… И, все же вы с нами поосторожнее. Мы себя не всегда помним, доктор. Любите Римского Корсакова? Вот Стравинский, тот, другой, который композитор Римского любил. Кстати, вы не родственник ему? Давно спросить хотел. Нет? Очень, знаете, похожи. Наверняка родственник.
– Никогда не интересовался.
– Если родственник, он к вам явится рано или поздно.
– Он умер.
– Ну, так во сне явится, делов то.

Некоторое время идем в хрусткой тишине. Затем Климкин останавливается, поворачивается ко мне. По глазам вижу, приготовился сказать что то очень важное. Так и есть, затараторил вдруг, даже голос взлетел до фальцета, – Теперь так. Давай ка начистоту, доктор, давай ка честно, как на духу. Ты в нас веришь? Веришь покуда? Только честно. Не ври. И не пытайся. Если услышишь меня, поймешь, все поймешь. Давай ка я сначала начну. Ты в нас все еще веришь? Знаю, знаю, мы разные, собрать нас в кучку трудно, одним лекалом не обойтись, да и мелка не хватит. Ни мелка, ни мыла. Заблудшие, величавые, сирые, косматые, помоечные, аристократы, всякие, всяк, всякие. Всё так, всё так. Однако же оно всегда так было, согласись. Ну, согласись. Ничего не говори, я и так всё читаю, считываю. Да, разные, пестрые, да. Перепачкались, да. Но в целом ручки – ножки на месте покуда, головушки, всё такое на месте покуда. Терпеть можно. Можно? Псарня вроде бы спит. Тысячелетие застыло. Студень. Подрагивает. Без особых перемен. Меняемся, здорово изменились, скурвились немного, чего скрывать то? ты – психиатр, от тебя всё равно не утаишь. Но, в целом, без особых перемен. Важный, важный вопрос я для тебя уготовил, так что уж ты слушай, не отвлекайся. Понимаешь, я же Землю Обетованную открыл, приготовил. Приготовил не я, конечно, но открыл то я. Ты и не заметил, до какой степени мы с Колумбом похожи. Думаю, родня. Одно лицо. Одна судьба. Рай здесь, понимаешь. Здесь рай. Баллас – рай. Вот она – настоящая провинция. Ни Сулима, ни Куета – Баллас. А провинция – уже давно не провинция. И деревня – не деревня, матрешка облезлая. Здесь спрячемся, здесь и нектар пить будем. Да ты сам всё видел, видишь. Голубятню видел и прочее, так что уговаривать тебя не стану. Терпеть не могу уговаривать. С детства. Отвлекаемся. Я, если отвлекаюсь, ты меня останавливай, не стесняйся. Значит, где рай – ты понял, дорогу знаешь. В принципе, можешь и без меня нас привести сюда на излечение с последующим обретением счастья и обратной перспективы. Чуешь, чем дело пахнет?.. Если хочешь – всех приводи. Не сомневайся. Я в тебя верю. Доверяю тебе. А ты?.. В руки твои вкладываю, можно сказать, наши судьбы и достижения. И грехи и несчастья, и всякий грех, и всякое несчастье. Падаем ниц, падшие. Но и надежда, не забывай. Суда не потерпим, это уж уволь. Это как полюбить. Это про меня. Про всех нас нынешних. И полюбить – увольте, и не любить – увольте. Так что уж, пожалуйста, не соверши ошибки. От суда откажись… Слушай, слушай, что говорю. От суда откажись. Это на самом деле не сложно. Главное не бойся, не судить не бойся. Не сложно. А что сложно? А вот что. Этот самый вопрос кочерга, ядерный вопрос, достойны ли мы? Слышишь?.. Заслужили, как думаешь? Рая заслужили? Или не достойны?.. Мы страдали. Не всегда, конечно, но страдали, старались по мере сил и возможностей. Заслужили?.. Нет?.. Не поздно ли? Не рано ли?.. Я зело сомневаюсь. Еще, если честно, боюсь каких нибудь глупостей натворить. Слабоумие. Я же всё понимаю… Скажи, веришь еще? Веришь в нас? Веришь покуда?.. Или не говори. Позже скажешь. Согласен, тут подумать надобно, хорошенько подумать… Можешь ничего не говорить. Не обижусь. Никто не обидится. А некому обижаться то. Между нами, стыд то окончательно потеряли. Если по совести… Думали деньги – это только деньги, и всё. Приняли. Привыкли… Нет, деньги – совсем не то. Не те… Наваждение, напасть. Листики, листочки. Осинка. Разве не знали?.. Понимаешь, что я имею в виду, кого имею в виду?.. Видел его? Помнишь? Он у тебя в четвертой палате. Загляни как нибудь, полюбопытствуй… Всё, замолкаю, больше ни слова не скажу. Какое мне дело до твоих забот?.. Устал, если честно. Всего себя отдал. Скажи спасибо, доктор, что не умер у тебя на руках. Как Багратион… Мало того, перехожу на вы. Скажите спасибо, доктор, что не умер у вас на руках. Как Багратион… Христофор. Иногда, в минуты благорасположения, можете называть меня Христофором. Это будет нашей с вами тайной. Надеюсь, тайной, устремленной в будущее… Осинка – это на всю жизнь упоминание. На всю жизнь. И дальше… Гордыня, гордыня, гордыня, гордыня. Забудьте все, что я здесь наговорил. И я забуду. И Баллас забыть постарайтесь. Знаю, трудно, а вы всё же постарайтесь… Но помните. Про себя… Так лучше будет. Не время о нем помнить. Не время и не место… Спасибо, что не дали скоропалительного ответа, не приняли скоропалительного решения. Вопрос неизбывно сложный, судьбоносный вопрос… Или уезжайте в Израиль. Может быть, там вам повезет. Становитесь евреем, и уезжайте в свой Израиль… Не знаю, мне очень хочется, чтобы вы были счастливы когда нибудь… И простите мне мою болтовню. Больше не пророню ни слова, обещаю… Никогда… По крайней мере, недели две – точно… Ветреный я человек. Все мореплаватели – ветреные люди. И Магеллан, и Багратион… В Грузии искать меня не трудитесь. Я здесь. Мое физическое тело, во всяком случае… Давно уже… Будете здесь со мной прятаться, нектар пить? Что скажете, Иван Ильич, голубчик? Вот захотелось вас голубчиком назвать.
– Не знаю. Врать не хочу. Не знаю.
– Знаете, всё то вы знаете. Удивительный вы человек. Вот откуда вам всё известно? Не отвечайте. Не жаждете вы рая, белого города. От того и величие ваше.
– Жажду. Как все. Еще как жажду. Только сдается мне, что мой белый город у меня там, дома, если больницу можно назвать домом. А почему бы и не назвать? Последнее время я, главным образом, там и живу. И днюю и ночую.
– И вы всерьез считаете, что психушка может быть Балласом?
– А разве нет?
– Воля ваша, пусть будет два Балласа. Хитрю немного.
– Вижу.
– Но вы сами поставили меня в такое положение… Ладно уж, признаюсь. Вы со мной начистоту, и я вам отплачу той же монетой. Я знал что психушка – рай, белый город и мировая голубятня. Точнее, я знал, что вы так думаете. Только потому и решился показать вам Баллас. В противном случае вы могли бы умереть. От счастья. Как я умер, когда в первый раз оказался здесь. Чудом выжил. Выжил только потому, что еще не исполнил своего предназначения. Ангелы спасли. А вас спасти было бы некому. Я в реанимации не силен, а голуби вас не почуяли. Как то равнодушно отнеслись, почему – не знаю. Подумаю, найду ответ – непременно скажу вам. Это важно знать… Ну, да ладно… Хорошо. Хорошо… Только пообещайте, если ваша психушка однажды провалится в тартар, сразу же приходите сюда. Ложитесь и ждите меня. Обещайте. Обещай.
– Обещаю.

  1. Облака и океаны

или вот и тоже мчатся облака и океаны
голова и рукомойник мчатся мчатся мчатся мча
тот же мед и голова не пропала голова
голова и рукомойник блохи беглые собаки
сельский праздник мухи осы
вот такая пастораль
рукомойник руки мыло если цинковая ванна
лунным рыба в формалине
в формалине керосине в невесомых облаках
мчатся мимо пролетают неподвижные особы
разговоры коромысло черноглазая оса
молча молча пролетают
это лето лето лето
лето лето лето лето
духоплаванье пейзаж
мчатся белые собаки домик дворик за оконцем
мухи стало быть торговки
мчатся черные собаки мчатся Чичиков пожар
чижик пыжик мусор сказки и зареванные письма
пролетают лето лето
мимо мимо пролетают
пролетает самовар
там под ложечкой жаровня а кузнечики прекрасны
осы стало быть торговки
мчатся мчатся мчатся мчатся
луноликие с морковкой головами вавилоны
на подносе близорукость или вот и тоже мчатся
ленты влажные от жизни
косы влажные от света косы визги и шнурки
мчатся мчатся мастерить
и петля и макраме между делом плавники
смерть и брызги на плите
были белыми не стали
вот такой апофеоз
речь приправлена укропом
голова и рукомойник блохи беглые собаки
простодушные кобылки простодырые чудес
нет чудес не счесть чудес
уж если в пляс пустились клены
в пляс и тополя и клены
крылья провалиться лето золотые петушки
ослепительных алмазов семена живой воды
нет чудес не счесть чудес
у порога у реки
не заметить не исправить мчатся мчатся мчатся мчатся
просто нет дождя и рыба
рыба бражники возница
даром кофе золотой
даром что душа дымится мчат зира и дух заморский
вот тебе и страх и трезвость
обморок удар сопрано
колесницею Привоз

Мчатся мчатся мчатся мча храп и карп и след холодный
при прощанье на плече
пригороды трубочисты облака и океаны
мчатся мчатся мчатся мча
дым возносится и мчатся
мчатся мчатся мчатся мча
не труба но каланча
истопник и саранча
Бог молчит деревья воют даром трубы золотые
мчится Атлантида остров
выплывает мчится остов
выплывает желтый остов
бывший бражник Гулливер
мчатся мел несмел и мчится мчатся мельница и мельник
сон веснушки золотые
мчатся осы солнце мальчик
был ли мальчик доигрались
был бы мальчик черепаха
пусть летит себе спокойно больше маятник не будет
цифры кончились и буквы
скачут мчатся убывают здравствуй небо океан
скачут мчатся убивают здравствуй небо океан
на серебряном подносе на крючке и океан
убывают строчки тоже мчатся вот как тают мчатся
строчки мчатся мчатся мчатся
мчатся мчатся умывальник
мчатся мальчик черепаха мчатся голова и лев
вот такие времена

  1. Потолок и птицы

Высота потолков в боковской психиатрической больнице такова, что если поставить одного Стравинского на плечи другого Стравинского, а сверху – третьего Стравинского, и если третий Стравинский поднимет руку или даже обе руки, вряд ли сумеет он достичь потолка. Во всяком случае, складывается такое впечатление. Другое дело, составлять такую композицию – задача чрезвычайно сложная, и, если не кривить душой – нелепая. Думается, чтобы представить себе особенности интересующего нас объекта, достаточно сказать, что здание боковской психиатрической больницы старое, очень старое, очень очень старое, с высоченными желтушными потолками, широченными коридорами, в связи с чем, обитатели его кажутся козявками или букашками, кому кто больше нравится. Еще одной любопытной особенностью является то, что изнутри такие дома много больше, чем снаружи. Так раньше строили. Когда? Еще одна интересная деталь. По свидетельству первых поселенцев в Бокове сначала появился сумасшедший дом, а только уже потом, сам Боков. То есть первое, что увидели первые поселенцы – довольно таки старое, если не сказать очень старое здание с обугленной трубой, золотым петушком на обугленной трубе и решетками на окнах. Так что первая мысль, которая невольно посещала первых поселенцев – а не проживал ли здесь в уединении когда нибудь Пушкин Александр Сергеевич? Известно, что уединение приносило самому Александру Сергеевичу и всему человечеству большую пользу.

В пятницу шестого числа Стравинский Иван Ильич засиделся с бумагами допоздна, и домой решил не ходить. Так было и в среду четвертого числа, и в четверг пятого числа и вот, теперь в пятницу шестого числа. Это только так говорится «засиделся с бумагами», на самом деле Иван Ильич засиделся не с бумагами, а засиделся просто так. Вне бумаг. Нет, бумаги – истории болезни, выписки из историй болезни, записки, доклад на конференцию, еще один незаконченный доклад на конференцию, чеки, приказы, положения, постановления, положения, постановления, приказы, отчеты, письма, отчеты, отчеты, отчеты, конверты, календари, отчеты, закладки, блокноты, карточки, фотокарточки, счета, циркуляры, реестры и прочее, и прочее, как полагается во всяком подробном учреждении, щерясь и зевая, томятся здесь и там в липком свечении лунного шара под потолком. Но руки до них у Ивана Ильича не доходят. Будучи человеком волевым, Иван Ильич научился не только что не думать о них, но даже не обращать на них внимания.

Скажем, свечение занимает его много больше. Даже не свечение само, а шепотная нега, благодаря свечению путешествующая вдоль позвоночника, вызывая тот молочный покой, что случается только в раннем детстве, когда жалость еще неведома.

Итак, Иван Ильич сидит за рабочим столом, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову. Руки свисают как плети, пальцы едва не касаются пола. Так в авантюрных фильмах сидят убиенные шерифы или убиенные убийцы. Многие убиенные сидят так в авантюрных фильмах.

Входит дежурный врач Сударнов. Вкрадчивый сахарный Михаил Иванович Сударнов. Его глаза навсегда и надежно спрятаны гримасой почтительной улыбки. При таком обличие Михаилу Ивановичу, а не Ивану Ильичу следовало бы проживать в сумасшедшем доме, ибо спроси любого непросвещенного человека, какова, как он думает, профессия Михаила Ивановича? В большинстве случаев последует ответ – психиатр.
Однако внешность бывает обманчивой, и, в отличие от Стравинского Сударнов – человек практический и какие нибудь пустяки занимают его больше, чем медленная мерцающая психиатрия. Разумеется, вольнодумство Михаила Ивановича может быть прочитано исключительно его коллегами. Вышеупомянутый же непросвещенный человек, услышав его речи, не изменит мнения, ибо, что бы там не говорили, в игорном доме души остаются навсегда и посетители, и крупье, стоит только переступить порог.

Сударнова, например, интересует чай. Вот он идет к подоконнику, опускает грозный кипятильник из лезвий в матовый стакан. А вот он уже перелистывает карамельные страницы заблудившегося инородного журнала. Укладывается на кушетку, нога на ногу. Встает. Ходит, покачиваясь с носка на пятку, с пятки на носок. Совершает подскок и немного подворачивает ногу при этом. Трет ногу. Смакует сигарету, увиваясь вслед за дымом в простуженный зев форточки. Кашляет. Покрякивая, пьет пламенный чай. Снова на кушетке – пытается изобрести удобную позу. Очевидно, что молчание тяготит его, но, видя потустороннее состояние коллеги, терпит, сколько может. Стравинский действительно все это время недвижим, даже дыхания не слышно. Не всякий догадается, что перед ним живой человек.

Наконец Михаил Иванович не выдерживает, – Не спишь, Иван Ильич?.. Вижу, что не спишь… Где сегодня ночевать будешь? Здесь?..
Стравинский не шелохнется.
– Обратил внимание, ты стал часто оставаться на работе…
Стравинский не шелохнется ни в этот, ни в другой раз. Так и будет сидеть, покуда не сменит позу, о чем будет непременно сообщено.
– Обратил внимание – вчера здесь ночевал, в среду четвертого числа… Практически переехал… Практически…
Говорит – сам наблюдает неподвижность Ивана Ильича.
– Неприятности?.. Не говори. Не хочешь – не говори.
Психиатры всегда наблюдают друг за другом, и вообще всегда наблюдают.
– Ты уж меня прости, лезу не в свои дела.
Продолжает наблюдение.
– Все правильно, влез не в свои дела, потрудись прощения попросить.
Принимается ходить по кабинету, сам продолжает наблюдение.
– Вообще это у меня за правило. Сам не люблю, когда не в свои дела лезут… Недовоевали. Кто то сказал, недовоевали. Много неловкости, согласен… Как думаешь, окончательно разучились улыбаться? Улыбаться смеяться? Искренне… Ключевое слово «искренне»… Правильно говоришь – никогда не умели… Устал? Вижу, устал. Не мудрено… Бумаги одолели? Бумаги, бумаги… Знаешь, голубчик, у меня складывается впечатление, что они стали самопроизвольно размножаться. И я нисколько не иронизирую… Когда же это было? позавчера… вчера?.. Нет, позавчера, точно, позавчера обратил внимание, просто бросилось в глаза… притом, заметь, без меня в кабинет никто не заходил, это точно… я потом поспрашивал, проверил… Ну, так вот, позавчера захожу к себе и… прямо бросилось в глаза… бумаг стало больше. Втрое – не скажу, а вдвое – точно… Измерить трудно, конечно, и по содержанию не разобрать, где там разберешь? Их столько, пакость… пропасть… Но… Наблюдение. Уже автоматизм. Я, может быть, и не хотел бы всё подряд улавливать, все эти детали, этих детей невидимок, всех этих птичек в вентиляционных шахтах и прочее, но это уже автоматически получается… Между прочим и в птичьей среде какое то движение, не обращал внимание?.. Я это к чему?.. Ага, вижу, а бумаг то стало много больше… Тебе не приходило в голову, что однажды мы просто утонем в этих бумагах?.. чисто физически? Я – без тени иронии… Хотел пометить пару бумаженций, но что то зарапортовался, забыл… Сегодня обязательно помечу… И ты пометь… Не хочешь?.. Хочешь, я у тебя помечу?.. Помнишь, в детективах волосинку прилепляют на косяк? Помнишь?.. Детективы – не твое, знаю… А я, грешным делом, люблю… Вообще, голубчик, мы с тобой вполне могли бы где нибудь в разведке работать. В сущности, мы и есть разведчики… Никогда не хотел стать разведчиком?.. Разница невелика, не находишь?.. Я, Ваня, на пенсию хочу, до слёз хочу, но, увы… умру здесь… все здесь умрем… Я, конечно, работу нашу люблю, но не так, чтобы жить с ней… Ты – другое дело. Ты – совсем другое дело. У тебя талант. Вот, в каталепсию впадаешь. Я тебе даже завидую в какой то степени… А эта сестричка новая хороша, не находишь?.. Как ее звать, Машенька? Машенька, да. Не случайно, все не случайно. У меня уже месяц в голове крутится Машенька, Маша, Мария, да… Знаю, что тебя локоны и амуры не волнуют, но оценить то можешь? Чисто с эстетической точки зрения. Ты же все равно, хоть и невольно, оцениваешь, когда по улице идешь, например, и вообще… Эх, ма, была бы денег тьма. Так лежал бы себе в гамаке, почитывал Сименона… Почему то райская жизнь у меня именно с гамаком связана. Как думаешь, в раю гамаки есть? Гамаки – это из детства. Неизгладимое впечатление. Гамаки и Генуэзская крепость. Меня в крепости вырвало. Отравился шашлыками. Позже подумалось, как будто на войне побывал… Сколько мне было? Пять? Шесть?.. Какие пять шесть? два три, не больше… только от груди отняли. Или не отняли? Погоди… Нет, все же отняли… А что до сестрички этой? Это же ухаживать надо, в рестораны водить. Она, Машенька эта – молодая, ей танцевать захочется, а я танцевать ненавижу, с юности терпеть не могу… Откровенно говоря, стесняюсь, голубчик. Только тебе, Ваня, говорю… Чего уж там? Стесняюсь, конечно… Понимаешь, я просто физически ощущаю нелепость танца как явления. Это же взрослые, в сущности, пожилые люди! Или без пяти минут пожилые… Да и молодые… Смешно и больно. Мотивчик же читается, мать вашу! Это как исподнее. Как бретелька от лифчика. Как гульфик!.. Голое тело приятнее. Как то целомудреннее. Вот ведь парадокс!.. Да какой же парадокс?.. Напротив… Ямочки там разные… Но очень скоро перестает волновать. Очень скоро… Нет, пойми правильно, я моралистом никогда не был, презираю моралистов… Все же мы с тобой кое что повидали… Нечто отрезвляющее… От глупостей застрахованы… Видишь, горжусь профессией. Таланта Бог не дал, вдохновения не дал, а все равно горжусь… Потому и горжусь, что ни таланта, ни вдохновения, а, бывало, проходишь мимо зеркала, в халате, да и без халата, беглый взгляд бросишь – фигура. Куда там?.. Я же по природе, Ванечка, стиляга. Ширину брюк мерил. Слушай, долго мерил, лет пятнадцать, наверное… Да, повидали мы с тобой. И голову в авоське, и Горгона, и всякое такое… Вот, кстати, Стасюк опять письма шлет. Долго молчал. Теперь снова пишет, слушай, «вот я – тот самый человек, который носит лишних полста килограммов. Причем с удовольствием, потому что знаю, лишние килограммы на моем теле оправдывают чью то чужую смерть. Особенно вдохновляет то, что это может быть смерть, например, двух маленьких детей или одного подростка»… Нет, когда в такт невольно покачиваешься – понятно и обоснованно. Милое дело. Тут и мелодия, и ритм. Но вот когда на круг, именно, что на всеобщее обозрение?! Это знаешь, что такое? Это же фактически акт!.. Или ты со мной не согласен?.. Вообще курилка Фрейд заслуживает. Честно говоря, я его недооценивал. Сперва восхищался, затем мы с ним как то оба скисли, сейчас он снова набирает. Он набирает, я – волнуюсь… Нет, я за него не болею, ни в коем случае, но ты обернись, посмотри вокруг. Все как то разом, большинство как то прониклись… А скольких больных он посмотрел в действительности?.. Одного, двух?.. Или врут? Врут, наверное. Просто Юнг нам симпатичен. Романтик, чистая душа… Трёп, все – трёп, согласен. Но Ваня, мне скучно, голубчик… Видел фотографию, где они в бане. Настоящая русская баня. Отдыхают на завалинке после парилки. Все там – Фрейд, Юнг, Лакан… Думаю, выпивали. Судя по физиономиям, выпивали. И крепко… Думаю, монтаж. Они там все уже пожилые, а Юнг с Фрейдом поругались еще смолоду. Монтаж, как думаешь?.. Вот тебе никогда не бывает скучно, а мне скучно… Иногда страшно… Например, летучих мышей боюсь. Я здесь видел одну. Сначала подумал – кошка. А когда эта кошка вознеслась… Знаешь, они и шипят как кошки. Казалось бы два диаметрально противоположных зверя. Надо же?… Я хорошо разбираюсь в починке часов. Я очень хорошо разбираюсь в починке часов. Вот когда я занимаюсь починкой часов, мне не скучно, а так – скучно… Еще я безмерно ленив. Но лень – защитный механизм, ты же знаешь. Нельзя человека за лень осуждать. Если ребенок ленится – его ни в коем случае нельзя наказывать. Такое моё мнение. Ни в коем случае… Представляешь, у тебя сейчас родился бы маленький? Мы же совершенно не готовы. Если вдуматься, Ваня, мы вообще ни к чему не готовы. Это уже дефект, Ваня… Как то быстро всё случилось, не находишь?.. Заболтал? Заболтал тебя?.. Конечно, ты устал, Ваня. Ты ведь раньше чем занимался? Сопоставлял, анализировал, искал закономерности… Фантазировал все время, придумывал что то… Бывало такое придумаешь… Сам то помнишь, каким был?.. А я помню… По части анализа равных тебе не было… и нет… что значит «не было»? Ты ведь и теперь анализируешь? Просто как то замолчал последнее время… Это всё бумаги. Утонем, вот увидишь. Утопят целенаправленно… Кто?.. Вот интересно, чей это дьявольский план исполняется столь усердно?.. А то, что это кому то выгодно, не вызывает сомнений… Да мы все последнее время как то замолчали… Но не оборотились. Да?.. Не оборотились, как думаешь? Не стали мы чем то другим, чуждым, неведомым? Овечками или волками?.. Или единорогами? Единороги подходят? Почему нет? Не зря же Юнг нам мил и светел? А Юнг в единорогах толк знал… Или жужалками? Или всё же жужалками? Вот, жужалки – действительно в точку, не находишь?.. Оборотились, Ваня. Вынужден констатировать. Оборотились в жужалок. И вскоре из нас составят рой… А с чего началось? Первоначально пропал кураж… Всё, Иван Ильич, куража нет больше!.. Да, оборотились… А, с другой стороны, чему удивляться? Мы не делаемся моложе, ты это учитывай. Этого, дорогой мой, нельзя не учитывать… Состарились, а все шелестим. Иногда губами, редко крылышками… бумагами, главным образом… Еще заметил за собой – с обычными, так называемыми здоровыми людьми, мне уже не интересно. Совсем не интересно. Так то оно, интерес в целом поубавился, но вот с так называемыми здоровыми людьми – просто швах… А сколько леса погублено? Антон Палыч то и дело талдычил, упреждал – берегите лес, берегите лес. Просто лесник какой то, честное слово… И чем все кончилось?.. Теми же досками старика и заколотили… Сам же и заколотил. Мне кажется, он был очень жестким человеком, наш коллега. Чересчур… Видишь ли, Ваня… Нет, я, конечно, способен оценить твое молчание, и даже мысленно восхититься, но, видишь ли, Ваня, осталось то совсем недолго. Не успеешь оглянуться, и нас с тобой заколотят в точности такими же досками. Время неумолимо. На наш век леса, конечно, хватит, еще на пару веков, и вообще я сомневаюсь, что леса когда нибудь исчезнут, но что это будут за леса без елочек? А елочки, мне кажется, обречены. Елочки и голуби… Или я не прав?

Теперь Стравинский укладывается на кушетку. Высшей степени неловкая поза. Поза восковой куклы. Представьте, Иван Ильич на животе, лбом и носом упирается в клеенку, руки ладонями вверх безвольно покоятся на полу. При таком расположении голос его тоже приобретает целлулоидные интонации, – Что там за окном?
– Какие то крупные птицы. Похожи на голубей, но уже не голуби, уже крупнее голубей. Видел трех. Две – в полете, а одна просто так сидела. Оперение серенькое – этакая старушонка в пуховом платке.
– Ну, что же.

  1. Сударнов. Меланхолия

После неудавшегося четверга Григорий Г. погрузился в меланхолию. Только маньяк в полной мере может оценить, какой самоотверженности требует всякая, пусть и недолгая прогулка по городу, кишащему беззащитными зеваками, шелковистыми продавщицами, кудахчущими парочками, вырвавшимися из заточения и опьяневшими от свежего воздуха мамашками с кричащими колясками, торчащими из колясок розовыми ручками, рядящимися под прохожих охотниками, рядящихся под работяг мясниками и прочими клоунами кромешного цирка страха и любви. Всякая прогулка – это две или три бессонных ночи накануне, дурманящие пилюли, бесконечные беседы с самим собой, изнурительная гимнастика, душ каждые четыре часа… вязание, конечно, спасительное вязание в случае Григория Г. И если цель путешествия не достигнута, то, что для заурядного человека – легкая досада, не больше… вспоминается циничная фраза, все, что не делается – к лучшему… так вот, то, что посредственность отпускает с легкостью, для истинного маньяка – крах, извержение вулкана, кораблекрушение. Следом безразличие, пустота, меланхолия. Жуть, жуть, жуть, жуть, жуть… Вероятно, нечто подобное испытывают покойники первые часы после смерти.

Некоторое время Григорий, растрачивая последние силы, петлял около своего жилища, пока не осознал, что возвращение невозможно, так как, переступив порог, он окончательно свалится в бесчувствие, и еще неизвестно, чем все это кончится.

Стравинский, Стравинский, Стравинский. Срочно, срочно, срочно. Иван Ильич. Найти Ивана Ильича. Во что бы то ни стало найти. За неимением Сергея Романовича найти Ивана Ильича. Срочно. Время позднее. Но он дежурит. Должен дежурить. Дежурит? Не дежурит? Дежурит. Одна надежда, что дежурит. Он часто дежурит. Чаще дежурит, чем не дежурит. По видимому, живет там. Живет там у себя. Живет там у себя в психушке. Психушка – дом, дом, дом. Дом родной. Колыбель. Спаленка. Люлька. Колыбель. Крепость… Там. Безусловно. Однозначно. Несомненно… Там, там. Наверняка там. Не может его не быть. Нет, нет, нет. А если нет? А вдруг нет? А что, если нет? Что? Что? Почему? А с чего ему там жить? Зачем? Зачем ему там жить? Разве нет у него другого дома? настоящего дома? Разве нет семьи, детей? деточек, мальчиков, девочек? бесенят и куколок, червячков, мал, мала, меньше?.. А я? А я – не его семья? Нет? Нет. Я – не член семьи. Нет. Не повезло. Нет. У него другая семья. Чужие люди. Мне – чужие. Какие нибудь дети, домашние животные. Кошка или собака. Может быть несколько кошек, несколько собак. Целая псарня голодных, голодных… Собаки, дети. Десять, двенадцать душ. Мальчики, девочки. Крошки и кошки. Десять, двенадцать… Кормить. Их же всех нужно кормить. Всю эту ораву кормить нужно. Чем? Чем кормить? Зачем?.. А как же? А как же?.. Кормить нужно. Надобно, нужно. Надобно… А жена? А жена как же? А жена на что? Зачем жена то? Хорошая жена, плохая жена, любая жена. Вот жена и накормит. Почему бы ей не накормить? Разве она не жена? Жена обязана кормить. В особенности, когда такое множество… Сами к нему идут. Дети эти, кошки, собаки – сами идут. Тянутся. Не мудрено. К кому же тянуться если не к нему?.. Может быть, жена его и неплохой человек. А почему бы и нет? Жена – не обязательно стерва. Бывают жены друзья, соратницы, помощницы. Бывают хорошие жены. Даже очень хорошие, не раз приходилось слышать… Нет, жена точно накормит. Его жена точно накормит. Даже незачем беспокоиться… А как иначе?.. Уф!.. С другой стороны, а с другой стороны, а с другой то стороны, жена, с женой, на жене, за женой глаз да глаз нужен, за женой тоже глаз да глаз нужен. За кошками и за женой глаз да глаз нужен… Присмотр. Осмотр. Досмотр. Присмотр… Жена без присмотра – все равно, что кукушка без часов… Что же это будет без присмотра то? Столько скользких людей вокруг! Глаз, да глаз… Да еще такая жена!.. О о, нет, тут дело такое… С другой стороны, дежурить то надо. Кто то должен дежурить?.. Семья – это хорошо, конечно, а мы? А я?.. Нет, без дежурства никак. Дежурить обязательно. Даже иногда, может быть, чем то поступиться, чем то пожертвовать. А как же? Как же иначе? Никак… Дежурит, дежурит, непременно дежурит, обязательно дежурит, вне всяких сомнений… Я везучий. О, я везучий! Еще какой! Иван Ильич это знает. Отлично знает!.. Стал бы он со мной возиться, если бы я везунчиком не был? Всякому хочется успеха. Успеха, похвалы. А на меня ставить можно. На кого ставить, если не на меня? Все остальные маньяки безнадежны. Я один такой, в своем роде… Иван Ильич это хорошо знает. И я знаю. И он знает. Отлично знает. Мы – друзья. Настоящие, настоящие, настоящие… Образцовые… Я и похвалить умею. Еще как! Так никто больше не умеет?.. Напрасно лесть пороком считают… Плохо. Плохо, плохо. Совсем плохо… А что случилось? Что, собственно, случилось? Что же случилось? Не могу понять… Стравинский. Стравинский, Стравинский, Стравинский. Стравинский поймет, разберется, поймет. Научит. И спасет. Этот – спасет. Этот – обязательно спасет… Что за «этот»? Это еще что такое? Какой такой «этот»? Что это такое, «этот»?.. Иван Ильич. Иван Ильич Стравинский. Доктор Иван Ильич Стравинский. Доктор. Доктор. Доктор Иван Ильич… Сил нет, но идти нужно. Стиснуть зубы и как нибудь… Зажмуриться, собрать волю в кулак, и как нибудь… Страшно. Страх появился… С другой стороны это хорошо. Страх придаст сил. Второе дыхание. Откроется. Закон природы. Что что, а второе дыхание непременно откроется… Зажмуриться… Однако с закрытыми глазами идти трудно. Не всякий может. Некоторые и глаз то закрыть не умеют. Боятся. А я? Пожалуйста. Идти с закрытыми глазами? Сколько угодно. Пожалуйста. Вот, пожалуйста. Пожалуйста… Что такое?.. Ударился. Вот те раз, кажется, ударился. Влете. В столб? Не в столб? Что такое? стена? Может быть, столб? Какая разница?.. Руки, руки вытянуть. Руки, руки, руки… плохо слушаются… Руки, руки, руки вытянуть… Да, нелегкая работа. Что там про бегемота? Нелегкая работа. Нелегкая, нелегкая… А как же слепые? А как слепые? Так и ходят. Вытянут руки, и ходят. И ничего, и всё успевают. Что успевают? Всё. При чем здесь «успевают»?.. Вот, паника начинается. Кажется, паника начинается. Еще не хватало… Спокойно, Григорий, спокойствие. Штиль. Полный штиль. Курс правильный. Точнее, праведный. Идем по ветру. Ветер никогда не подведет. На то он и ветер. В отличие от человека явление сознательное, прагматичное, верховная сила, главный штурман… Не столько прагматическое, сколько трагичное явление. Трагедия. Ветер часто трагедия. Музыка для трагедии… Ветер и ветер. Сколько помню себя, всё – ветер. То и дело. Осенью особенно. И весной. И летом случается. А зимой – бураны, метели. Но и без снега, просто ветер тоже бывает. Не только весной. И осенью. И зимой. Не обязательно буран. Не обязательно трагедия. Бывает веселый ветерок. Игривый, веселый. Почему нет? Почему бы и нет?.. По крайней мере, не вижу прохожих. Что они сейчас думают обо мне? А что такое? Что такое особенное происходит? Слепой человек возвращается домой. В психушку. Вовсе не событие… И ничего они не думают. Не могут думать, потому что не видят. Я же их не вижу, вот и они меня не видят… Только не открывать глаз. Ни в коем случае… Оп па! Еще столб… Или стена. Нет, столб, стену бы я нащупал… Шишка будет. Ничего, шишка – хорошо. Больно. Отвлекает… Паника как будто утихает. Паника. Паническая атака. Чушь собачья. Сейчас у всех панические атаки… Больно… Хорошо, что больно. Боль отвлекает. Главное – глаз не открывать. Чуть было не открыл, когда ударился. Не открывать. Ни в коем случае… И по возможности отключить слух. Настроить внутреннее зрение, третий глаз. Третий глаз. Как это я о нем забыл?.. Вперед, вперед, капитан… Как же я о третьем глазе забыл? Вот индусы о нем никогда не забывают. Мудрые. Мудрость. Восточная мудрость. Даже когда голодно. Даже когда война или Потоп. Никогда не забывают. Потому и живут долго. Вообще не умирают. Засыпают на время. Два глаза спят – третий бдит. Мы то этого не знаем, потому что не любопытны. Русский человек не любопытен. Кто об этом не знает. Чуть что – русский человек не любопытен. Кто это припечатал? Пушкин? Так он африканец. Откуда ему знать? Чтобы такое познать, в себя заглянуть надобно. А там – Африка. Саванны, да джунгли. Лавы да пожары. Кипящее всё… Думают, его на дуэли убили. Черта с два! Сгорел. Заглянул в себя и сгорел… Думают, оттого, что нелюбознательны, и водку пьем, и лаемся. Думают, всё то нам известно, всё то нипочем. Равнодушие. Духовная старость. Рождаемся старичками, старичками помираем… Черта с два! Мы в себя погружены. У нас внутреннее зрение. Внутренний океан. Бесконечный. Вечерний… Вброд, на ощупь к Богу идем. Через страдания, ошибки, подвиги, преступления, песни и подлости. Он ждет. Всегда ждёт. Нас ждет, неприкаянных… И что нам Африка?.. Спасибо, конечно, ему, Александру Сергеевичу, Пушкину Александру Сергеевичу. Как не поверни – герой. Жертва. Спасибо ему за всё… Иногда кажется, что мы спим. На дне океана. Крепко спим. Индусы иногда пробуждаются, даже чаще бодрствуют, мы же спим протяжно, всегда. Только вот у меня, пожалуй, сон поверхностный. Беда моя. Болезнь моя. Ужас мой. Зачем то хочется пробудиться. Точно зуд во мне. Оспа души. Зачем? Не знаю. Как проснуться? А надо ли? Как? Ущипнуть себя – смешно. Обхохочешься. Смешной рецепт. Нет, здесь нужно что нибудь из ряда вон, что нибудь страшное, чудовищное сотворить. Спаси и сохрани! Мерзость какую нибудь. Ужас, ужас! Убийство, например. Всё, погиб, погибаю! Что же это за мысль, откуда? Ужас, ужас! Да разве я способен?.. Пробуждается. Во мне или это сам я? Бежать от этих мыслей. Куда? К доктору. Стравинский, Стравинский. Вот чего боялся, чего все боялись, доктор, я, все… Кто, кто пробуждается. Кто да кто? Медленное мое. Страсть. Медленное убийство, покуда в поту, в поту холодном, иголочки, пока сердце не зайдется, иголочки, иглы, пока пробуждение не наступит. Грех, грех. Наяву и во сне, при жизни и после, грех, грех… Нет, нет, это не я, не про меня, честное слово. Мысли сами по себе. Вне меня. Привнесенное. Сергей Романович говорил, так и бывает, ты – сам по себе, стихи – сами по себе. Так то – стихи, а здесь такое!.. … Черное слово, слово – оспа… Что же это будет? Оба проснемся, убийца и убиенная. Уж теперь жена, теперь то жена. Надо, надо было женится, говорили люди. Так на ком? Советовали – женись, дурень, пока не сбрендил окончательно. Так на ком? И зачем?. Вечное это «зачем». По любому поводу и без повода. Зачем, зачем? Просто так. Положено и все. Все женятся, и ты женись… Ну вот теперь такая жена будет. Не из живых. А что? А какая разница? Жена как жена, всем женам жена! Проснемся пусть не в объятиях, просто рядышком, головы друг к дружке повернуты. Только головы. Как на картине. Пробудимся болью белесой, проснемся, так и будем всю оставшуюся сырую бессонницу, так и будем сверлить друг дружку глазами вороньими. До черных дыр. Вот что такое любовь, вот что такое любовь немых. Любовь немого человека пробудившегося зачем, жадного до любви, до любви, до чужих мыслей охотника. Вот что такое умереть молодым, уснуть молодым. Вот что такое жажда познания. А звучит как красиво? – жажда познания. Что то из школы, из детства, из школы, учебное что то. Уж никак не преступление, а наделе выходит преступление задумал, само задумалось. Ждал, ждали. Ну, вот – будьте любезны… Это не только во мне. Это у всех. Это я знаю, у всех. Если принять как грех, так и все грешны, все преступники, все маньяки. А что, когда мужчина женщину берет, он не маньяк?. Вот в ту самую минуту – не маньяк?.. или когда удовольствия разные, удовольствия, удовольствия разные – не маньяки?.. Веселись, юноша, в юности своей… Разве не так сказано?.. Ишь ты? Вот опять старик Экклезиаст. Око его… Здравствуй, старик. Я о тебе помню, не забываю. Другие забыли давно или не знали, а я – помню, не забываю… А кошмар, кошмары, кошмар и впрямь всегда рядом. Стоит свернуть в первую попавшуюся подворотню в запахи незнакомые, и все, пропал. Разве не так? Пропал. И сразу, непременно навсегда. Одного раза достаточно. Одно раза вполне достаточно. Второй попытки не будет. Не бывает. Топор всегда рядом, всегда ждет… Что там? Что там в подворотне? Обыкновенный пар. Тот, что кривляется. Везде, не обязательно на бойнях. Иногда в подъездах зимой… Больно? Да. И очень глупо, если вдуматься… Но терпеть можно. Все стерпеть можно… И куда меня занесло? Знамо, куда… Но это – не Восток. Даже близко не Восток… Ах, Восток, Восток. Сахарный. Рахат лукум. Восток – другое дело. Там удивляются и радуются, удивляются и радуются. Обзор лучше. У нас – два глаза, у них – три. У нас тоже три, разумеется, но третий – не в почете. Потому на Востоке и детей рожают беспощадно… Ах, индусы, индусы! Неприметное множество… Как то спрятались? И не видно и не слышно их. Вот уже тысячу лет не видно и не слышно…. А мы их что то игнорируем. Как будто и нет их вовсе… Сколько их там? миллиард? А мы их в упор не видим, как будто и нет их вовсе. А, может быть, их, в самом деле, нет. Сергей Романович говорит, ничего нет. Вообще ничего. И никого… Ничего, ничего, как нибудь доберусь. Старик этот у Хэма добрался же? Да еще с акулой или кто там был, кого он поймал? Рыба меч, что ли? Что, у этих рыб такое вкусное мясо? Вряд ли. Просто им там голодно… Голодно, конечно… Все, кроме нас впроголодь живут. Если быть объективным. И у Хэма, и в Индии… Жаль, Хэм в Индии не был. А что ему там делать?.. Холодно однако… Ничего, ничего, если мерзну, значит жив пока… Как же того старика в море звали?.. Какая разница? Что нибудь испанское наверняка. Дон… Дон… Диги дон… А хотел бы я, например, попробовать мясо этой чудо рыбы? Только честно?.. Нет. Любопытство отсутствует. Когда бы не болезнь – спился бы наверняка… А на море хочется?.. Нет… Хорошо, что о море думаю. Отвлекает… Только бы он дежурил. А если нет? А если его нет?.. Что нибудь придумаю. Попрошусь в палату и буду ждать. Скажу, голоса со мной разговаривают. Скажу, покончить с собой желаю, повеситься… А что, не исключено. Если правильно все устроить, смерть мгновенно наступает… Ой, ли? Сколько наших спасли. Бывало, долго висят, а все равно спасают… Еще парализует. И кто за мной дерьмо таскать будет?.. Желающих нет? Нет желающих… Вот – уже юмор возвращается. Дом близко… Спасают, они всех спасают. За редким исключением. Раньше как то не так, а теперь всех спасают. Это что то свыше… Так. Что это?.. Стена. Так. Поворот. Здесь где то должен быть поворот… Вот он, все верно. И шаг уверенный. Качусь как шарик в лузу. Притяжение. Ньютон тоже маньяком был, не сомневаюсь. История полна белых пятен. То, что нам не положено – никогда не узнаем. Сундуки закрыты. Надежно. Ящики Пандоры. Сколько у нее ящиков?.. Шаг ускорился. Неоспоримый факт. Что, третий глаз заработал? Заработал. Ура! Теперь держись… Ах, индусы! Какие все же таки молодцы! Сомнений нет, реинкарнация существует. Еще повоюем, стало быть… С кем это я, интересно, воевать собрался? А помнишь ли ты, дорогой Григорий, кто ты есть на самом деле?.. Помню. Мастер ручной вязки… И с кем же ты воевать собрался?.. Не знаю, ни с кем… А не знаешь броду – не лезь в воду. Не знаешь броду – не лезь в воду. Не знаешь броду – не лезь в воду… А как же море? Как же я без моря до Индии доберусь?..

Ну, что же? Приемный покой.
Точная копия балерины… Как ее?.. Очень известная балерина, пожалуй, самая известная из балерин. Как говорится, балерина на все времена… Нет, не вспомню. Ослепительно белая кожа. И лоснится. Фарфор. Так что правильнее сказать не точная копия самой известной из балерин, а точная копия фарфоровой статуэтки самой известной из балерин. Но не балерина – медицинская сестра. Машенька.

Балерину как то иначе звали. Не Машенька – точно. Не вспомню. Бывают же такие совпадения? У дядюшки моего была такая статуэтка. Из Германии привез. Дядюшка служил в Германии танкистом. Майор. Во всех смыслах замечательный человек, пианист милостью Божьей, после службы какое то время лабал в кабаках. Великий знаток джаза. В балете вряд ли разбирался, но статуэтка балерины у него была. Из белого фарфора. Еще он привез из Германии потрясающую модель танка, и два чемодана пластинок. Главным образом, джаз. По тем временам – сокровище. Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Кларк Терри, Арт Тейтум, Чарли Паркер, Диззи Гиллеспи, Каунт Бейзи, Телониус Монк, Джон Колтрейн, Фрэнк Синатра, Майлз Дэвис, Джерри Малиган, Сони Ститт, Чит Бейкер, Стефан Грапелли, Элла, конечно… Стравинский И. Ф., тоже знал толк в джазе. Да и оба других Стравинских.

Итак, медицинская сестра Машенька. Стоит не шелохнется. Произведение искусства. Статуэтка фарфоровая. Шедевр. Нисколько не преувеличиваю. Бледная и светится вся. Сразу Андерсен вспоминается. История про стойкого оловянного солдатика. Правда, у Андерсена балерина, кажется, бумажной была, иначе бы не сгорела. А так, внешне – удивительное сходство.

За столом, навалился грудью, полулежит дежурный врач Сударнов. С ним вы уже немного знакомы. Одной рукой Михаил Иванович за край стола держится, в другой руке у него огненный чай в подстаканнике.

На стуле в дальнем дальнем углу крохотный на фоне огромной стены Григорий Г.. Уже согрелся. Уже не так волнуется. Уже не перебирает пальцами.

Такая композиция. Как же ее звали, ту балерину?

Михаил Иванович зевает, не прикрывая рот ладонью. Деталь, казалось бы, незначительная, но, согласитесь, характеризует. Еще иногда шумно растирает уши. Так борется со сном. По домашнему, без стеснения. Как будто Машенька вовсе не медицинская сестра, но, скажем, дочь. Или вовсе чужой человек. Прислуга, например. Да и при дочери интеллигентный родитель такого не позволил бы себе. Какое же представление она будет иметь о мужчинах, при таких то манерах? Зевает без стеснения, как будто он один в комнате, дескать, захочу, и ноги на стол положу, и вообще на стол лягу. Впрочем, внешность и поведение персонажа не всегда соответствует содержанию и наоборот. Даже интереснее, когда внешность и поведение персонажа не соответствует содержанию. Нат Бампо, кожаный чулок, например, красавцем не был. И манеры его, уверен, оставляли желать лучшего. Но каким слухом и чутьем обладал? О благородстве и говорить нечего. Всмотритесь в групповые фотографии героев какой нибудь баталии или полярной экспедиции. Таких фотографий много, найти их не составит труда. Обратите внимание на их лица. От некоторых физиономий просто с души воротит. А ведь все – герои. Цвет нации.

Нет, Машеньку из композиции надо срочно убирать. Жуткий диссонанс. Да и нечего ей здесь делать. Полюбовались, и довольно.

Михаил Иванович поворачивается к сестричке, – А ты, Машенька, ступай, отдыхай, нечего здесь делать. Машенька охотно удаляется. Интересно было бы услышать, какой у нее голос?

Сударнов возвращается к Григорию. То есть это уже не начало разговора, – Ну с?
Григорий бубнит, глазами сверлит доктора, – Иван, Иван, Иван Ильич, Ильич, Иван Ильич Стравинский.
– А что, голубчик, Иван Ильич Стравинский? На что вам, дорогуша, Иван Ильич Стравинский?
– Необходим. Крайне. Крайне необходим… Иван, Иван Ильич… Стравинский Иван Ильич. Очень. Очень, очень.
– Любите повторяться, голубчик? любите?.. Признайтесь, обожаете повторять одно и то же, как будто заезженная пластинка, да? А без повторов что? Что случится, если не станет повторять одно и то же, как заезженная пластинка? А, может быть, вы и есть пластинка? Ну, мало ли? Уж вы меня не стесняйтесь, дорогой мой. Я ведь помощник ваш. Ваше спасение… Ну, что скажете?.. Любите вдалбливать в собеседника своё, пока не добьетесь желаемого результата?.. Результата или эффекта? какое слово видите вы более подходящим, радость моя?
– Нет.
– Что, нет?
– Нет по всем пунктам программы. По всем, без исключения.
– А вам кажется, что я изложил некую программу?
– Не хотелось бы думать, что это проект.
– Вам не нравятся проекты?
– Во всяком случае, редко доводилось сталкиваться с такими проектами, что дух захватывало бы. Проектов нет, не стало. И не было никогда. Идей не стало. Пустоты много. Пар вышел весь. На наших глазах. Вы разве не заметили?.. Обидно, конечно, но имеем то, что имеем. Не хочется думать, что заслужили. Хотя так оно, наверное, и есть.
– Ах, какой вы молодец! Да знаете ли вы, какой вы молодец? Цену себе знаете?.. Не знаете?.. Вы – умница. И весьма неглупый человек, я бы даже сказал, что вы умница. По первому впечатлению.
– Не стану спорить, хотя это не совсем скромно, а я именно скромностью отличаюсь.
– От кого, дорогой?
– А я один. Чаще всего бываю один, так что сравнения – не мой конек. Но кое что повидал. Успел повидать.
– И это произвело на вас неизгладимое впечатление?
– Не то, чтобы неизгладимое, но перебои со сном скрывать не стану. От вас все равно не спрятаться. Да я и не намерен прятаться. Хотя когда то прекрасно играл в прятки. Пожалуй, даже лучше, чем в шахматы.
– А с кем вы играли в шахматы, радость моя?
– Сам с собой, конечно.
– А вы хорошо подготовились.
– К встрече с Иваном Ильичом всегда готов. Я бы даже сказал, мы с ним не расстаемся. Ни на минуту.
– Но, к сожалению, как я вам уже докладывал, сегодня Ивана Ильича нет, голубчик. Сегодня, изволите видеть, я дежурю. Сегодня изволите обращаться ко мне. Звать меня Михаил Иванович. И я ваш друг. Надеюсь стать вашим другом. Как Иван Ильич. Уж никак не в меньшей степени.
– Вы уверены?
– В каком смысле?
– Вы уверены в том, что вы именно тот, кем являетесь на самом деле?
– Это риторический вопрос?
– Понимайте, как хотите.
– А могу я не отвечать на ваш вопрос?
– Разумеется. Я, откровенно говоря, и не ожидал ответа.
– Благодарю вас… Итак. Звать меня, если помните, Михаил Иванович.
– На память пока не жалуюсь.
– Умница. Ну, что, решились?.. Ко мне обращаться будете?
– Пока не решился.
– Вас что то беспокоит?.. Не скрывайте. Не прячьтесь от меня. Я для вас не только что не опасен, но даже полезен. Я – полезный человек. Очень полезный… Вы прежде бывали здесь, Григорий?
– Бывал. Разумеется. У Ивана Ильича. Иносказательно. Я всегда здесь, даже когда меня нет. Ваша больница, в известной степени – мой дом. Не родовое гнездо, конечно, но, все же дом. По крайней мере, с ощущением дома, когда нахожусь там или здесь, вот как теперь или прежде, не расстаюсь. Если я что то понимаю в этой жизни, Иван Ильич испытывает те же эмоции, чувство дома. Здесь. Во всяком случае, так подсказывает мне моя интуиция. Вас я пока плохо знаю, судить не могу, не имею права, а вот Иван Ильич – это уже часть моего сознания и подсознания. Слава Богу. Это – везение. И спасение… У меня превосходная интуиция. – улыбается, – Знаете, я пришел к вам, точнее, к Ивану Ильичу, с закрытыми глазами. Кстати, Иван Ильич здесь?
– Нет Ивана Ильича, дорогой.
– Вы внимательный собеседник, по видимому, хороший врач.
– Спасибо.
– Открою вам один секрет. Не думаю что это великая тайна, да если бы и великая тайна, грех держать такое при себе. Скажите, вы знаете, что небо стремительно опускается на нас? В сутки двадцать – двадцать пять километров. Плюс ускорение.
– Слышал. Не так детально, но слышал. Об этом говорят.
– Слава Богу!.. Боялся предстать в ваших глазах трепачом… А от кого слышали, если не секрет?
– От своих пациентов. Нехорошее слово «пациент». От наших постояльцев. Или домочадцев. Вот «домочадцы» – совсем удачное слово.
– Правильно, пациентов своих слушайте. И не сомневайтесь… И вот еще что, учитесь ходить с закрытыми глазами… Пообещайте, что буквально с завтрашнего дня начнете тренироваться. Вы милый человек, и я желаю вам как нибудь уцелеть.
– Спасибо… А, может быть, вас что нибудь беспокоит?
– Хотел вас обмануть. Придумал одну безделицу. А теперь совестно.
– Обмануть хотел?
– Обмануть, солгать хотел.
– На вас вовсе непохоже. Не может быть. Наговариваете на себя, голубчик… А как хотели обмануть?
– Ой, даже в голову не берите. Такая глупость!..
– И все же.
– Будто бы хочу покончить с собой. Повеситься, например.
– Зачем?
– Зачем задумал солгать?
– Зачем повеситься хотели?
– Не хотел. На самом деле не хотел… И теперь не хочу… Повеситься – это ужасно. А других способов не знаю. Точнее, знаю, но есть же детали. Если отравиться – чем? Какие таблетки, жидкости? Возможно втирания, лосьоны, керосин, наконец… Нагана нет. Всегда мечтал о нагане в деревянной кобуре, но не сложилось. Поздно родился. И революционеров среди родственников не было… Дзержинским восхищаюсь. Наперекор всему и всем. Из за деток, деточек. Он детей любил. Платонически…. Думаю, его тоже отравили… Ядов гораздо больше, чем мы думаем. Во всяком случае, намного больше, чем керосинщиков. Помните керосиновую лавку у аптеки горных инженеров? Помните?
– Помню. Я жил неподалеку.
– Правда?!. А вы давно там были? Интересно, цела ли она еще?
– Не знаю.
– Вот и я не знаю. Я слышал – все керосинщики обречены. Все буквально… Разумеется, среди них встречаются и сакральные жертвы, с историей, слава Богу, немного знаком, успел познакомиться, пока имелась такая возможность, но в основном, все керосинщики – жертвы отравления… Согласны со мной?.. Наверняка среди ваших пациентов встречались керосинщики… Отравление – искусство. Мучений не хочется, боли, язв, прочих пагубных последствий, неукротимой рвоты, например, парализации полной или частичной… Вот как плохо не быть доктором. Каждый раз себе говорю… У меня была возможность поступить в медицинский, но я боюсь покойников. А теперь выясняется, что живые намного опаснее, но время уже потеряно. Да и покойников полюбил. Точнее покойницу… Да, упустил я свой шанс. Был бы хорошим врачом. Я тоже слушать умею. И люблю. Даже когда глупость какая нибудь. Молчу и слушаю. Иногда просто голосом любуюсь. Или удивляюсь голосу. Иногда такие голоса попадаются, диковинные. Может быть, композитором стал бы, сложись жизнь иначе. Стравинским, например. Не Иваном Ильичом, а тем, другим. Был еще композитор Стравинский. Вы – человек образованный, наверняка знаете. «Жар птица», «Садко»…
– Римский.
– Что, Римский?
– «Садко» – это Римский Корсаков.
– Но они же знакомы?
– Кто?
– Стравинский и Римский Корсаков?
– Не знаю.
– Вот и я не знаю… Жаль, что я не стал врачом, согласны? В свое время не вышло, а теперь… В моем преклонном возрасте, да с моими наклонностями кто же меня возьмет?
– А какие у вас наклонности, голубчик?
– Я теперь вяжу. Много вяжу. Сутки напролет. Не могу остановиться. Преимущественно английской резинкой. Многие предпочитают французскую, а мне нравится английская. А вам? Вы толк в вязании знаете?
– Нет. В вязании я толка не знаю.
– Вы тоже умеете слушать. Большое достоинство. Берегите его. С годами будет все сложнее, но вы старайтесь не растерять этот дар.
– Хорошо.
– Другой бы на вашем месте уже давно заткнул меня.
– Зачем?
– Скажите, а у Ивана Ильича нет брата? Не обязательно близнеца, брат может быть двоюродным, троюродным. Этот монах такие фортели вбрасывает…
– Какой монах, радость моя?
– Так Мендель же.
– Ах, Мендель? Да, Мендель, Мендель… Не знаю, лично мне он симпатичен.
– Конечно симпатичен, не то слово «симпатичен». Он тоже большая умница… Так что, насчет братьев.
– Каких братьев?
– Братьев Ивана Ильича.
– Не слышал, честно говоря, не знаю.
– Ну, что же, возможно совпадение. Совпадений, на самом деле, много больше, чем мы предполагаем…
– Вы наблюдаетесь у Ивана Ильича?
– Если это уместно, и приемлемо, я бы выразился следующим образом: мы любуемся друг другом. Он – мной, я – им… Еще есть третий человек. Стравинский Сергей Романович, агностик. Но Иван Ильич и Сергей Романович между собой не знакомы. Вот почему я, собственно, и поинтересовался, нет ли у Ивана Ильича брата. Кроме того, что у них одна фамилия, и внешне они чрезвычайно похожи… Вяжу, не могу остановиться. Предположим, вяжу кофту. Все, надо заканчивать, а я остановиться не могу. Все же нахожу силы, беру себя в руки, останавливаюсь. В результате кофта чудесная, но рассчитана на человека ростом в три, а то и пять метров… Кстати ему один из моих свитеров как раз подошел бы.
– Кому.
– Дзержинскому, точнее памятнику Дзержинскому.
– Но он в шинели, насколько я помню, дорогой мой.
– Да, да, конечно… Его снесли, как будто… Некому теперь за ребятишками следить… Скажите, а среди ваших домочадцев нет таких же вязальщиков?
– Не встречал.
– Жаль. Я бы с удовольствием подружился с кем нибудь… А знаете, у меня теперь жена есть. Возникла совершенно случайно. Неожиданно нашлась. Так что, жена есть, а вот друзей – никого… Стравинские, конечно, Иван Ильич и Сергей Романович. Но, думаю, в полной мере друзьями их не назовешь. Скорее наставники. Учителя…
– Скажите, голубчик, вы маньяк?

  1. Томление. Кант

Утро.
Бывший боевой, а ныне домашний конь Арктур стоит, посапывает, бубнит про себя. Стоит в коридоре таким образом, что голова его направлена в сторону кабинета Веснухина. Позади коня большая кухня с Полиной Ивановной. Дабы не обижать Полину Ивановну можно, конечно, сделать маневр – попросить коня попятиться на кухню, там развернуть и попросить попятиться еще раз. В таком случае голова Арктура будет направлена уже в сторону кухни. Но в этом нет никакого смысла, потому что, во первых, Полина Ивановна речи коня игнорирует, а во вторых, сено то размещено как раз в кабинете полковника. И сам полковник в кабинете полковника душой и ликом темен после праздника на сене возлежит в ожидании воскрешения. По соседству кот Мартин на подоконнике, сахарится на солнышке. Щурится, но не спит, следит за собой и вообще следит. Ленивое, но хитрое до чрезвычайности создание. Делает вид, что слушает Арктура, точнее так – снисходительно слушает Арктура. Водит ушами, дескать, весь внимание. Правда иногда вставит слово или фразу, но, как правило, невпопад, возможно, для того лишь, чтобы не уснуть.

Презрением отношение кота к Арктуру назвать нельзя, хотя некая брезгливость ощущается. Думаю, в данном случае, лучше всего подходит слово «усталость». От коня Мартин устал, как говорится, с первого взгляда, когда военачальник, роняя ведра и плечики с одеждами, харкая и чертыхаясь, приволок обезумевшее от страха животное в квартиру и представил домочадцам в качестве названного брата и нового члена семьи. Куда деваться? приходилось терпеть… Ничего, со временем все как то устроилось.

В отличие от Мартина Веснухин действительно слушает коня, в минуты просветления даже пытается полемизировать. Иногда вслух. Правда, речь его пока невнятна, но это пройдет. Все, как известно, проходит. Золотые слова.

В помещении у коня голос, с чем бы сравнить?.. Доводилось ли вам когда нибудь сталкиваться с чревовещателями? Если да, вы сразу поймете, о какой тональности идет речь. Если же не доводилось, попробуйте представить – когда бы мы Мартина завернули в тулуп, если бы нам это, конечно, удалось, завернули и дернули бы, как следует, за хвост, то, что услышали бы мы из под овчины и есть голос чревовещателя. Во всяком случае, очень близко. У полковника те же интонации. Так что извне беседа наших героев напоминает дотошное урчание пробуждающегося по весне затона.

Беседа длиться уже минут сорок. Нам удается захватить самый финал. Жаль, конечно, что пропустили начало, но самую суть уловить, надеюсь, удастся.

Полина Ивановна сокрушается, жалеет меня, – говорит Арктур. – Думает, что лошадкам доставляют удовольствие баталии, бега или цирковые представления. Жалость, простите, Семен Семенович, ложная. Простите, Христа ради. Я против Полины Ивановны ничего не имею, мало того, обожаю и восхищаюсь этой святой женщиной. Конечно, ей надоело мое ворчание, и убирать за мной надоело. А я вас, полковник, предупреждал, меня не всякий выдержит. Голова большая, думы одолевают. Кто то должен тянуть лямку, покуда человечество в замешательстве пребывает, согласитесь? Опять же наследие его многовековое часто сомнительно. Фигурально выражаясь, попахивает порой, извините. Не к столу будь сказано. Кто то должен разгребать? Кто? Ответ очевиден… Да, у меня взгляд на предметы и явления печальный, аналитический. Это вообще свойственно лошадям. Тоска для нас привычное состояние. Что же касается удовольствий, хотите, верьте, хотите – нет, мне теперь хорошо. Даже очень хорошо. Под этим я понимаю равновесие желаний, высшую симметрию, если хотите. Притом, что тотальная симметрия понесла сокрушительное поражение, мое нынешнее положение можно считать уникальным, исключительным, подарком и чудом одновременно.
Полковник, стеная, поворачивается на бок, – По поводу симметрии ты, конечно, погорячился.
– Ничуть. И напрасно вы возражаете, Семен Семенович. Я вас не имел в виду. Вы и ваши ноги, точнее ваша нога здесь ни при чем. Одна, две, даже три допускается. А если пять или одиннадцать? А так называемый цивилизованный мир стремится именно к этому. Возьмите композицию в музыке, живописи, архитектуре, где угодно. Композиция, предполагающая симметрию у современного человека, разумеется, образованного современного человека, чаще всего вызывает недоумение и отторжение, воспринимается как догма и примитив. Я согласен, асимметрия – безусловное движение вперед, прорыв. Но это, знаете, пока не столкнешься с серьезной бедой. Несчастье, знаете, очень скоро расставляет все по своим местам. Дело в том, что симметрия первична. Базовая величина. Не было бы симметрии – не случилось бы и асимметрии. А приверженность тому или другому непременно ведет к специфическому структурированию желаний.
Кот вытягивается вдоль подоконника, – Не знаю, я сегодня спал без сновидений.
Арктур продолжает, – Помните, у Канта? – Способность желания – это способность существа через свои представления быть причиной действительности предметов этих представлений. Удовольствие есть представление о соответствии предмета или поступка с субъективными условиями жизни, т. е. со способностью причинности, которой обладает представление в отношении действительности его объекта (или определения сил субъекта к деятельности для того, чтобы создать его). И еще – поразительно, как люди, вообще то проницательные, полагают, будто различие между высшей и низшей способностью желания можно найти, если определить, имеют ли представления, связанные с чувством удовольствия, свое происхождение в чувствах или в рассудке. Когда речь идет об определяющих основаниях желания, и усматривают их в приятном, откуда то ожидаемом, вопрос вовсе не в том, откуда происходит представление об этом доставляющем удовольствие предмете, а только в том, насколько это представление доставляет удовольствие.
Веснухин, стеная, возвращается в исходное положение, – Я к Канту со всем уважением, конечно, но и с Кантом можно спорить.
Арктур соглашается с полковником, – Несомненно. Спорить можно и даже необходимо. Что то взять на вооружение, от чего то решительно отказаться. Что называется, сняли с языка. Я как раз сейчас размышляю над сообщением, которое хотел бы назвать «Критика критики практического разума». Может быть, название и не отличается оригинальностью, но суть отражает, а это – главное. Постараюсь успеть к следующему четвергу.
Семен Семенович с нотками отчаяния, – Эх, четверги, четверги. Быть ли еще четвергам? Что же случилось с Сергеем Романовичем? Тревожно на душе.
Арктур подхватывает, – А вот, кстати, живой пример.
– О чем ты, брат?
– Турбулентность желаний. Если угодно, генеральное наступление энтропии. Как причина и следствие торжества асимметрии. Тщетный поиск удовольствия в разреженном пространстве, практически вакууме. С непредсказуемыми, прошу заметить, последствиями. Вплоть до полного распада и бесчувствия.
Веснухин в ужасе, – Да не приведи Господи!
Кот принимает позу сфинкса, – Нет, так дело не пойдет, полковник. Он тебя однажды доведет до инфаркта. Как хочешь, нужно конюшню строить.
Веснухин взрывается, – Молчи, Мартин, не обостряй, видишь, плохо мне?
– А ты поправь здоровье то. У тебя в шкафчике спрятано кое что. Уж неделю как. Забыл?
Молния блеснула в сонной лощине, горн протрубил сбор, – Забыл, старый бубен, забыл!
Веснухин вскакивает проворно, оправляется, устремляется к шкафу.
Кот торжествует, – А мне валерьяны по случаю. Кто же, кто же настоящий друг кавалериста? Вряд ли безумный конь пачкун.
Арктур опускает голову, тяжело вздыхает, – Низменно. Карикатура, с позволения сказать. А Кант, как всегда, на высоте.
Полковник, незамедлительно оглушивший половину бутылки, всерьез настроен на дискуссию, – Что же Кант?
Конь не смотрит на хозяина, – Да разве вам интересно?
У Семена Семеновича проступают слезы, – А как же, Арктур? Что мы без Канта? Что я без Канта?.. Я болел, Арктур. Разве ты не видишь? Болел, но я слушал тебя. Я могу повторить всё, что ты сказал. Почти всё. Ты, Арктур, меня не бросай. Я тебя не бросил, и ты уж, пожалуйста, меня не бросай. Мы теперь не можем потерять друг дружку. Мы теперь никому не нужны. Ни я, ни ты, ни Кант. Мартин еще как нибудь устроится. Его все любят, а мы с тобой – товар списанный… А на кота не сердись. Он с детства язва.
Мартин демонстративно отворачивается к окну.
Веснухин пытается восстановить идиллию, – Ну, кончилась валерьянка, что я могу сделать? Попозже схожу. За хлебом пойду и в аптеку загляну.
Кот непоколебим.
Полковник возвращается на сеновал, – Ну, как знаешь. Сейчас не побегу. Мокрый весь сделался.
Конь поднимает голову, – Я могу продолжать?
– Так уж заждались.
После недолгого раздумья Арктур продолжает, – Пожалуй, вот это. Мы не можем надеяться найти такую связь в действительных, данных в опыте поступках как в событиях чувственно воспринимаемого мира, потому что причинность через свободу всегда надо искать в умопостигаемом, вне чувственно воспринимаемого мира. Но другие вещи, кроме чувственно воспринимаемых, нам для восприятия и наблюдения не даны. Следовательно, нам ничего не остается, как только искать неоспоримое и притом объективное основоположение причинности, исключающее из ее определения всякое чувственное условие, т. е. основоположение, в котором разум уже не ссылается в отношении причинности на нечто другое как на определяющее основание, а сам уже посредством этого основоположения содержит в себе определяющее основание и в котором, следовательно, разум как чистый разум сам есть практический разум… Что скажете? Ни добавить, ни убавить.
Веснухин разомлел, в его интонациях забрезжила вселенская любовь, – А вот интересно, любил ли Кант казачью песню? Пел ли сам? И каков был его голос? Должно быть, сильный. Предполагаю тенор. Или баритон? Нет, баритон – исключено. Тенор. Однозначно.

Кода.
Кот спит, Полина Ивановна, причитая, убирает за Арктуром, Семен Семенович, вытянувшись во фрунт с шашкой наголо, исполняет:

Жизнь моя как ветер
Кто там меня встретит
На пути домой. Конь любимый, вороной
Ты пока ещё со мной.
Русь да казачья воля
Наша с тобою доля
Не грусти родной.
Русь да казачья воля
Наша с тобою доля
Не грусти родной.
Не зови брат за собой
Я пока ещё живой.
Жизнь моя как ветер
Кто там меня встретит
На пути домой.
Жизнь моя как ветер
Кто там меня встретит
На пути домой
Ой, не стой надо мной
Я пока ещё живой.

  1. Наблюдение. Навуходоносор

Пятница. Утро.
После бессонной ночи, проведенной в раздумьях и тягостных предчувствиях, следователь Павел Петрович С. заглянул в чудом уцелевшую со времен общепита клейкую столовую с радиоточкой и солнечными зайчиками. Он всегда завтракает здесь. Всегда в дальнем углу, за хромым столиком, спиной к стене, дабы не привлекать внимания и, в то же время, обозревать помещение целиком. Именно в этой столовой лучше всего получается у него успокоиться и сосредоточиться. И разваренные пельмени, и золотистый компот с ленивой урючиной, и пышущая молоком громкая официантка Зоя, озаренная алыми губами, возвращают ему уверенность и аппетит. Здесь он как будто молодеет.

Он действительно молодел всякий раз после посещения уголка, сохранившего аромат казенной юности. Боль в коленях утихала, морщины разглаживались, на монгольских скулах проступал румянец. Здесь Павлу Петровичу удавалось расплетать немыслимые головоломки, конструировать идеальные убийства, выводить невидимые закономерности, строить невероятные планы, и, главное… раскрывать несовершенные преступления. И на этот раз, казалось ему, именно здесь удастся постичь представлявшуюся огромной, как само зло, тайну Стравинского и его странных четвергов.

Раскрытие несовершенных преступлений или опережающая дедукция – идея фикс, цель жизни и суть названного в честь автора, так называемого, метода С. За годы безупречной службы только раз довелось ему встретить единомышленника, следователя Бабаева, всем сердцем принявшего оригинальный метод и признавшего Павла Петровича Моцартом сыска. Но Бабаев нелепейшим образом погиб при испытании привезенного ему в подарок из Австралии большого охотничьего бумеранга. Остальные коллеги не только что не разделяли идею товарища, но, случалось, в силу собственной ограниченности либо из зависти подтрунивали над ним, а где нибудь за год до выхода на пенсию уже открыто смеялись, выставляя слабоумным и параноиком.

Между тем, логика С. была безукоризненна. Согласитесь, невелика победа раскрыть уже совершенное злодеяние – ты попытайся предугадать злодеяние только замышляемое, а лучше, и это уже высший пилотаж, злодеяние, о котором будущий супостат еще и не догадывается. Так рассуждал Павел Петрович, преждевременный человек. Разверзались воистину потрясающие перспективы. Гений подарил человечеству шанс ступить, наконец, на широкую тропу, ведущую к окончательной и бесповоротной победе добра над злом. Но слон оказался в очередной раз незамеченным. Слона то я и не заметил. То то и досада, что со времен баснописца ничегошеньки не изменилось. Ничто не ново под луной, и так далее…

Эх, если бы С. прежде посещал четверги Стравинского! Там он непременно познакомился бы с неопознанным маньяком Григорием Г., живой иллюстрацией выдающейся теории. Кто кто, а уж Павел Петрович нашел бы способ разговорить бедолагу, да и представить во всей красе Фомам неверующим. О, это был бы триумф! Но, увы, как говорится, телега ехала без лошади во ржи.
Догадались? Намек на пропасть Сэлинджера.
Впрочем, если бы знакомство и произошло, не факт, что истина восторжествовала бы. Как говорится, белугу хоть медом корми – грамоте не обучишь. Кто такое сказал? Сам же и сказал. И хорошо сказал, когда все так нелепо и кривобоко, когда дело касается всякой маломальской справедливости. Конечно, при таких обстоятельствах спустя рукава – лучше всего. Лучше и безопаснее. Это о ком? Да обо всех, если не лукавить, если начистоту.

Итак, у соратников нового Холмса концепция опережающей дедукции понимания не нашла. Зато в криминальной среде слух о выдающемся сыщике и его могучем открытии вызвал не то, чтобы панику, но изрядное волнение. Опасная слава С. разрасталась со скоростью звука и довольно скоро перешагнула все мыслимые и немыслимые пределы. Злоумышленники всех рангов, включая самый высокий, тот, о котором не только что никто не говорят, но никто и не знает, положили первейшей своей задачей за детективом денно и нощно следить, а при малейшей возможности ликвидировать. Как видите, подозрительность нашего героя вполне оправдана.

Исключительно благодаря звериному чутью и щучьей смекалке, притом, что слежка осуществляется при помощи самой изысканной техники, включая эхолоты и бескислородную медную катанку, ко времени повествования Павел Петрович все еще жив и относительно здоров. Под призыв репродуктора «Веселей, ребята, выпало нам…» потягивает компот в солнечной столовой, строит рожицы ребятишкам за окном, улыбается сдобной официантке Зое, пытается ухватить за бочок, когда та с бледным подносом проплывает мимо, мастерит из салфеток и зубочисток дикие фигурки… Наигрывает Навуходоносора. Это называется «наиграть Навуходоносора». Проверенный десятилетиями безотказный трюк, способный завести в тупик не только что преследователя, кого угодно. Один только С. знает, чего стоит ему, человеку бесконечно глубокому и сосредоточенному, в сущности, разведчику и водолазу, подобное лицедейство.

– Что же это за четверги такие, когда никто не открывает? – уже по дороге к дому Стравинского размышляет С. – Ну, что, Павел Петрович, вернемся к нашему ночному разговору? Пора, брат, пора. Устал, конечно. Но что делать, что делать? Так уж воспитали. Может быть, и не желали вырастить такую то каланчу всем на обозрение, долдона, толоконный лоб, нелепого такого человека, Дон Кихота Ламанчского, да уж теперь не переделать. И довольно об этом. Так на чем мы остановились? Только давай договоримся, эмоции в сторону. Не тянешь, уставать стал. Не тянешь, правы товарищи были. Эх, товарищи, товарищи… Ничего не проспал. Да, дольше обычного. И вчера тоже. И третьего дня. Это ни о чем не говорит. Какая старость? Никакой старости. Ни одного признака. Равноденствие, равномерность, размеренность, разум. Расчет. На часы не смотрел, нет. Как это, раскис? Была ночь, очень хотелось спать. Ночью люди что делают? Другие цели и задачи? А какова ваша цель, позвольте полюбопытствовать? Что вы в душу лезете? Лично я никогда в душу не заглядываю. Сам не заглядываю, даже если позарез надобно, и никому не позволю. Темно там, заблудиться можно. Оступиться или на ногу наступить. С Иваном Ильичом погори, он тебе расскажет. Вот именно. Иван Ильич. Стравинский. Откуда это имечко? Так просто Стравинским не назовут. Допустим, в случае Ивана Ильича еще можно понять. Все же альбинос. И психиатр. А этот, С.Р. откуда взялся? Теперь то уж проснулся. Проснулся, проснулся. Здравствуй, день погожий! Здравствуй, солнце ясное! Веселей ребята, выпало нам! Забудь, гони эту песенку. Не время сейчас. Не время и не место. Посмотри, сколько хвостов нацеплял. Нет никого. Я бы заметил. И, пожалуйста, не отклоняйся. Не отклоняйся, не растекайся, не пыли, не жадничай. Не юноша уже, удержать столько нитей сразу не сможешь. Не юноша. И не Дон Кихот. Какой Дон Кихот? С чего ты взял? Пес облезлый. Нет, не годится. Нет, так не пойдет, не годится. Хвалить нужно, нахваливать нужно. Хвалить, нахваливать. Все тебе игрушечки. Никак остановиться не можешь. Мельники разбойники. Не наигрался в детстве, вот и не можешь остановиться. Правы товарищи. Эх, товарищи! Кроты да муравьеды. Да, крот. Самый настоящий. Недавно. А, может, и давно. Знамо где. Под столом у Кутыкина, вот где. Под мусорной корзиной. Там, где линолеум загнулся. Жирный такой крот. Как сыр в масле. Сыр – образ конечно. Из другой оперы, конечно. Но как образ – вполне. В духе времени, так сказать. Теперь жир в почете. Сыр, масло, все такое, лоснящееся. Жирный такой крот, лоснится весь, в особенности когда солнышко выглядывает. Вот как теперь. И Кутыкин крот. Или муравьед. Что то оно? Тогда крот. Лишаешь выбора. Выбора, маневра. Растекаюсь? Опять растекаюсь? Соберись. Сколько времени упустил! Детали, детали нужны, детали, улики. Думай, давай, думай. Песенку гони. Песенку эту гони. Что значит растерялся? Как такое возможно? Столько людей, целая толпа, люди, животные. Кто этот Стравинский? кто? Все эти люди, животные. Зачем? Ждал, что откроет? Кто откроет? Стравинский откроет?! Жулик этот? Да ты спятил, братец! Конечно, жулик. В лучшем случае педофил. Они теперь повсюду. Преимущественно латентные, но что это меняет? Педофил, он и есть педофил. Взять хотя бы этого черного танцора, шаркуна Джексона. Кто бы мог подумать? К слову, я сразу понял. Как только увидел, сразу заподозрил. Не просто так в склянке прятался, вакуумом дышал. Просто так не прячутся. Знаете, прятки – это не игра. Нет такой игры. К слову, американцы осудили его, не дожидаясь доказательств. В сущности доказательства не имеют принципиального значения. Все же молодцы эти янки, как то узнали о моем методе. «Метод опережающей дедукции» называется. И вот, видите, уже внедрили. Понимаете, если танцор на самом деле и не совершал преступлений к моменту разоблачения, предположим, в чем я весьма сомневаюсь, просто так, бескорыстно любил детей, рано или поздно он все равно свернул бы на опасную лунную дорожку. Что и просматривалось в его танцах. Вы согласны со мной? По танцу тоже можно многое о человеке понять. И по имени. Вот что это за имечко, Стравинский, скажите на милость? А может быть, кличка? Не много ли Стравинских для Бокова? А если их не двое, а, скажем, шесть или восемь? Вот, кстати, восьмая квартира, не забыть. Банда. Или, того хуже, ячейка. А если звено? У Ивана Ильича братьев нет. Уж я бы знал, когда бы у него братья были. Я всё про него знаю. Да, сам он про себя ничего не знает, а я знаю. Работа такая. Он – обо мне все знает, я – о нем. Так, как то, совместными усилиями бережем друг дружку. Сторонимся друг друга, но из поля зрения не выпускаем. В наше время линзу зачехлять нельзя. Ни в коем случае. Ладно, это уже лишнее. Проехали. Во всяком случае, двух Стравинских вычислил. Уже кое что. Пока двух. А если их десять? Ну, считать то, предположим, можно до бесконечности. Десять, одиннадцать, двенадцать. Молодец. Молодец? Молодец, молодец! Хвали, хвали, вдохновляет. Но, если начистоту, в голове пусто. Пустота. Нет. Пленка. Целлофан. Или полиэтилен. Пока будем плясать от того, что их двое. Притом, между собой они не связаны. Или связаны? Или это вообще один человек? А что, вариант. Глупость, конечно. Два человека – это два человека. Один человек – это один человек. Нога либо одна, либо две. Не забыть, разобраться с ногами полковника. Что там такое с этими ногами? Вот, кстати, деталь и парадокс. Да, дельце то, похоже, серьезное. Серьезней, чем ты думаешь. Не дельце – помпа. Тоннель. Если так и дальше пойдет, боюсь, не уцелеть. Все равно вылью его. Как суслика из норки. И банду накрою. Ясное дело, такой отчаянный человек – девять пулевых ранений. Не два, не три – девять! Все, спёкся ты, братец. Уже хвастаться начал. Всё. Спать отправляйся, мемуар сочинять. Это ничтожное примечание пропускаем мимо ушей. Говорю же – похвала. Исключительно похвала. Ну, если, конечно, нужен результат. Так, возвращаемся к нашим бараном. Баранов, кстати, не было. Ни одного. Тоже деталь. На чем остановились? На старике? Согласен, старик полковник подозрительный. Чертовщина с ним какая то. И с ним, и с конем его. Зачем конь среди бела дня? Старик, как старик, соглашусь, но проверить надо. На всякий случай. Конь из головы не выходит. И что тебе конь? Боевой конь. Такого коня ни за что не расколоть. И старик ничего не скажет. Не трать времени даром. Как там песенка? Перестала? Нет? Гони ее. Прогнал? Хорошо. А вот и хвост. Добро пожаловать. Здрассьте. Давно не виделись. А я, грешным делом, думал, сегодня обойдется. Уважают, стало быть. Здрассьте. И улыбочка. Получите и распишитесь. Побежал, дурачок. Только пятки сверкают. Все, не отвлекаемся. На чем остановились? Ах, да. Простого человека искать нужно, вот что. Простодушного, простого. Вот такого же, как ты сам. По себе примеряй. Когда бы ты ни был сыскарем. Когда бы ты с удочкой сидел. Или в бане. Или в гараже мастерил. Или в столовке своей с Зоей в обнимочку. Вареники с вишней. Веселей ребята. Гони песенку то, гони. Обманули их, простых людей то. Видишь, как? Обещали не наказывать. Грешить приглашали, дескать, ничего вам за это не будет. И обманули. А обещали не наказывать. Теперь простой человек совсем оробел, потерялся. Иной – в тюрьме, иной – на кухоньке горькую пьет. Редко кто хорошим вором стал. Вором родиться надобно. Как и сыщиком. Им теперь отмщения хочется, а силенок то уже немае. А так, конечно, подскажут, наведут, намекнут, сдадут. Кого надо, того и сдадут. Всех, кого хочешь. И это правильно. И это правильно. Ничего, переморщишься. А больше и рассчитывать не на кого. Остальные все в деле. Так что… Нахрапом действовать уже нельзя. Это ты себе на ус намотай. Не пройдет. Знаю, знаю тебя, рыло суконное, не удержишься. Дедовские методы хорошо освоил. По этой части отличник. Но такие трюки больше не играют. Чуть поддашь – сразу святых выноси. Хлипко все и неоднозначно. На ниточке. Истончилось всё. И усохло. Зябь. Вымираем мало по малу. Накушались. И мошек, и урюка. Надо же? как то воспроизводимся еще. А так уже давно вымерли бы. Как птеродактили. В роддомах тоже черт знает что делается. Как они там, в этом пожаре? Пожар, именно, что пожар. В роддомах, да в полиции. Еще в школе. Школа – вообще омшаник. Ладно. Не растекайся. И, главное, ничего не обещай. Обещать не вздумай. Нам, простым людям, уже показали все, что можно, и белку, и свисток. Это должен быть обыкновенный разговор. И не по душам. Ни в коем случае. Так – ни о чем, о погоде. Трёп. Хорошо – если за стаканчиком вина… Помнишь, в восемьдесят втором, в Риге в кафешке португальский портвейн? Настоящий. Позже и к нам завезли. В пузатых таких бутылочках. Скажем, такая беседа. Какие дивные птички! Отродясь не видывал таких птичек. Часто к вам прилетают? А что за птички, как называются? Так я слышал, они, как будто вымерли. Нет? Что нибудь в таком духе. Не знаете, откуда птички такие дивные прилетают? Из Анапы, вестимо. Каждый четверг прилетают. Сами по себе прилетают, без Стравинского. А к Стравинскому случайно заглянули, присесть отдохнуть. Вот, как только Стравинский прозвучал, тут тебе и карты в руки. В переносном смысле, разумеется. Как только Стравинский прозвучал, тотчас цап! Но осторожно. Разговор пусть дальше льется, журчит. Случайно не знаете, совершенно случайно, а кто таков Стравинский? Еще присовокупить, слышал, хороший, изумительный, прекрасный человек. Когда хвалят чужака, не любят, на дух не переносят. Даже если свой. А беседа тем временем льется, журчит. Выходит, кто таков не знаете? знаете? не знаете? И уж совсем случайно, не знаете, по какому случаю, по какой, то есть, причине он за дверью прячется? Может быть, нездоров? А ну, как нездоров, тихоня? Не захворал ли? И по какому случаю? Что то совсем спрятался, тихоня, не знаете, в связи с чем? Непременно тихоню вставляй в каждой фразе. Тихоня для простого человека – что красная тряпка для быка. Если тихоня – непременно что нибудь мутит, затевает. В представлении простодушного человека, такие то тихони и обирают. Саранча. С виду неприметные, но их же тысячи, миллионы. Пестренькие, неприметные. Жуют себе, жуют втихаря. Жуют и множатся. Нам за ними, конечно, не поспеть. Но, пытаться надо. Что ты? Бездна. Колодец бездонный. Тоннель. Без лампочек. Внимание. Вон еще один маячит на той стороне. Делает вид, что собачку выгуливает. Такую собачку не то, что в дом, в зверинец не возьмут, побоятся. Улыбочка – получите и распишитесь. Слушай, сколько хвостов! Выходит, мы на верном пути. Теперь жди снайпера. Шутка. Кому ты нужен, пес облезлый? Здрассьте. Так, пора газету покупать. Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое. Во мне жизни – на понюшку табака. Шутка… Герани издохли. Надо бы горшки выбросить. Уже болотом попахивает… Что ты смотришь на меня, таращишься? Старенький старичок налопался пельменей, идет греться на солнышко, пузо отращивать. В январе? С ума ты сходишь. «Спорт», пожалуйста. На черта мне «Спорт»? Стоп! Кажется, тот самый дом. Не может быть! Похоже, что тот. Скажите, женщина, это что за дом? Вот ищу один дом. Там еще елки во дворе жгли. Вчера. Много народу собиралось, люди, животные. Не видели? Даже не знаю, как объяснить. Вроде праздника никакого не было. Обычный день. Вы, я вижу женщина простая, мне бы с вами поговорить. Нет? Ну, простите. Все равно спасибо. Улыбочка. И вам улыбочка, молодой человек. Здрассьте. Сколько же вас, ходочков? Что то я такого внимания к своей персоне не припомню. Ну, что, тот самый дом. Ноги сами привели. Что и требовалось доказать. Вот и кострище. Не забыть собрать окурки. Не знаю зачем, положено. Улики. Спокойнее чувствовать себя буду, если соберу. Ритуал. Разложу на газетке. Зря я, что ли, газетку покупал? Это бесконечное зачем по любому поводу, откровенно говоря, раздражает. Всё, кажется, добрался. Восьмая квартира. Ну, хоть что то. А мы ему маневр. Начнем, скажем, с девятой. Тук, тук. Тук, тук, откройте. Полиция. Здрассьте. Ради Бога извините, вы не могли бы мне помочь? Только не бойтесь. Я без оружия, и я – простой человек. Следователь. Зачем брякнул про оружие? Словом, бояться меня не нужно. Зачем брякнул про оружие? Бывший следователь. Лояльный человек. Не горячая голова. Зачем брякнул, что бывший? Сейчас горячих голов пруд пруди. Сам не переношу. Буквально плюнь наугад – попадешь. Зашипит, что твой карбид. Мы в детстве так развлекались. А вы развлекались карбидом? Карбид, селитра, это все очень опасно, но запах, откровенно говоря, приятный. В детстве приятным казался. Да и теперь. Но вы детям не давайте. Ни в коем случае. Прячьте. Постарайтесь спрятать. Хотя это не просто. Детки нынче пошли юркие, пронырливые. У вас есть дети? У меня тоже нет. Трех. Или четырех. Я хотел трех детей. Или четырех. Не сложилось. Как то, знаете, не сложилось. Вся жизнь в бегах. В прямом смысле. Девять дырок. Когда знакомлюсь, иногда шучу таким образом – Павел Петрович, девять дырок. Кому интересно, поймет, согласитесь. Преступность растет, нарастает. Ни по дням, по часам. Как опухоль. Или гриб, забыл, как называется, в банках выращивают. Вы не выращиваете? напрасно. Полезная вещь. Очень. Говорят. Было бы время, непременно завел бы. Это только кажется, что всё тихо, спокойно. Вы меня спросите, я вам скажу. Так что вы очень правильно сделали, что дверь не сразу открыли. И это большое везение, что открыли всё же. И то, что открыли именно мне. Горячие головы на каждом шагу. А я борозды не испорчу, и дров не наломаю, будьте уверены. Можете не сомневаться. Не тихоня, конечно, но человек старой формации. С пониманием. Вы еще не раз в этом убедитесь. Предоставлю вам такую возможность, в свете разворачивающихся событий. Как говорится, у каждого свой Конец Света. Фигурально и в общечеловеческом масштабе. Пошутил. К вам не относится. Вы – простой человек, приятно посмотреть. И я простой человек. Поладим. И я человек лояльный. И всегда таким был. На допросах всегда куда нибудь во дворик выводил. Из добрых побуждений. Чтобы решетка на окне не смущала. Свежий воздух, птички, все такое. Не соловьи, конечно, и жасминов не держим, за жасминами ухаживать надо. Но все равно. Знаете, после камеры и воробей соловьем покажется. Но это не допрос. Допросов вообще не будет. Обещаю. Я – бывший следователь. Но следователь. По призванию. По призванию и образу мысли. Если хотите, духовный сыщик, если можно так выразиться. Не стану скрывать. Конечно вы под подозрением. Но это не означает, что вы под подозрением. Вы только у меня под подозрением. А меня бояться не следует. Вообще никого не бойтесь. Теперь можно. Иногда, согласитесь, преступление проще предотвратить, чем не заметить. Да, пожил. Многое случалось. Девять пулевых отверстий. Во мне девять пулевых отверстий. Более сорока хирургических операций. Пересадки, всё такое. Можно сказать, совсем новый человек. Обновленный. Если бы мы с вами в юности встречались, вы теперь меня не узнали бы. Я и сам себя порой не узнаю. Подойду к зеркалу и вспоминаю – где же я этого малого видел. Ха ха. Пошутил. Как видите, чувства юмора не растерял. Это, согласитесь, вселяет некоторую надежду. Некоторую. Согласитесь, без шутки нынче не прожить. Вот вас обманывали, унижали, и теперь обманывают, унижают, но вы же не замышляете месть? Кто то скажет, терпила. Негодяи так говорят. А я скажу, выдержка. Я и сам лишний раз пистолета из кобуры не вынимаю. Разве что последнее время нервы сдавать стали. Усталость. Пальнул. Один раз. Ночью. Не так чтобы ночью, скажем, в темное время суток. Никого не поранил. Да и не было никого. Показалось. Почудилось. Нынче по ночам безлюдно. Кажется, что и нет никого. Кажется, злоумышленники все спать улеглись. Это иллюзия. Сверните в первую попавшуюся подворотню. Да и сворачивать не нужно. Просто зажмурьтесь, и всё. И всё. Так что бояться меня не нужно. Простой человек. Вижу, вы тоже простой человек. Представить себе не можете, насколько приятно. В наши дни, когда каждый из себя что то корчить пытается. Скромности ни на грош не осталось. Злонамеренности хоть отбавляй, а вот, чтобы скромность, лояльность, покорность? Покорность – не то слово. Ошибка. Благорасположение. Вот, как у вас. Благорасположением буквально светитесь. Вообще очень хорошо выглядите. И не вздумайте захлопнуть дверь. Бывает, знаете, захлопывают прямо перед носом. Но вы так не сделаете. Вы – простой человек. И перед вами простой человек. Я, знаете, тоже простой человек. Я бы даже выпить вам предложил, но как то не сообразил захватить. Не знаю, есть ли у вас поблизости магазин. С удовольствием выпил бы с вами. Вот, вспомнилось, году этак в восемьдесят втором портвейн привезли. А вы помните? В пузатых таких бутылочках? Ну, ничего, в следующий раз. Я думаю, мы с вами еще не раз встретимся. Я, собственно, что? Зачем пришел то? Выпить – это в следующий раз. Того портвейна не обещаю, но что нибудь подходящее раздобуду. Я умею выбирать. И пальто хорошее выберу, если понадобится. Мы, простые люди выживать научились, что что, а выживать то научились. И в потемках, и на виду. Соседа вашего упустил из восьмой квартиры. Не то, чтобы упустил, но потерял. Вот, хотел с ним встретиться, покалякать о том, о сём. Приходил давеча, никто не открыл. Почему то никто не открыл. Он кто, ваш сосед? Как его звать? Ну да, все правильно, Стравинский. Как композитора. Любите Стравинского композитора? Да, нам, простым людям, порой бывает трудно понять. А, может быть, и понимать не нужно. Все, знаете, какие то наигрыши. Сюжета нет. Не понятно, что сказать хотел, высказать. Какое время года? Какие события описываются? Вроде бы о деревне рассказывает, колокольчики, да петушки, да, кажется, деревни то самой и не видел никогда, Стравинский этот. И вообще фамилия замысловатая, подозрительная. Но, знаете, кажется, у нас здесь прижилась. В каком смысле? Да, что то много их больно стало. Многовато для Бокова. И вроде бы не родня. Не знаете, у вашего Стравинского братьев нет? Что то их многовато стало. Чует мое сердце, этот Стравинский – та еще штучка. Это я все о композиторе, вспомнил вот, успокоиться не могу. Какая то разруха в нем, знаете. На нервы действует. Нервы – ни к черту. Мне бы что попроще. «Веселей ребята, выпало нам», например. Вам нравится? И мне нравится. А вы вообще с вашим соседом встречались? знакомы?.. Погодите ка. А он у вас не альбинос, случаем, сосед ваш? Подумалось, а что, когда это не два человека, а один человек? Иван Ильич. Тоже Стравинский. С Иваном Ильичом, доктором встречаться не доводилось? Глупость, конечно, но отработать все версии нужно, согласны? Вообще, лучше, когда и вопрос понятен и ответ. Не знаю, как вас, а нас так учили. Два человека – это два человека. Один человек – один человек. Это как с ногами. Две – значит две. Одна – так одна. А так, чтобы две как одна или наоборот, чтобы нечто среднее, так не получается. Не бывает так. Устал. Ночь бессонная. Видите, круги под глазами. У вас тоже, кажется, круги? Не спите? Тревожит что то? Нет? Ошибаюсь? Ну и что он, ваш Стравинский? Где он, где да где? То есть, как съехал? Быть не может. Точнее, быть, конечно, может, но не хотелось бы. Когда? Пять семь лет назад? Быть не может. Я буквально вчера к нему приходил. И не только я, многие приходили. Знакомые его, животные. Много народу было. Не обратили внимание? Такая толпа подозрительная, а вы не обратили внимание? Да, буквально вчера. Вчера, к слову, какой день был? Как суббота? Погодите. Как, суббота? Сколько же я проспал? А сегодня, что, воскресенье? Совсем зарапортовался. Вот вы говорите, пять – семь лет. Да. А шестерочка куда подевалась? А может так получиться, что вы его не встречали? Он никуда не съезжал, но вы его не встречали. Не случалось как то, не выходило встретиться. Нет? Да, семь лет, наверное, многовато. Но вы помните минувший четверг? Спрошу иначе. В этот четверг не заметили ничего необычного? Ну, не знаю, много шума было, из ракетницы стреляли, костер жгли, одноногий полковник на коне, птеродактили, что там еще? Шумели, песни разные. Толпа, одним словом. Столпотворение. Вавилон. Содом и Гоморра. Гога и Магога. Нет? Странно. Думаю, не банда. Ячейка, вероятнее всего. Нет, это я про себя, не обращайте внимание. А знаете, вы мне очень помогли. Большое спасибо. Кое что уже вырисовывается. И Гогу, и Магогу, всех накроем, не сомневайтесь. Старайтесь пока кроме меня дверь никому не открывать. Вот вы говорите, шестерочка, а я как раз шесть лет тому назад развелся. Точнее так, жена ушла от меня. Бросила. Уже не жалею. Первоначально жалел, даже плакал, признаюсь, а теперь – ничего. Уже привык к одиночеству. Ни перед кем отчитываться не нужно. Но я ее не осуждаю. Она со мной настрадалась. Я же пою вечерами. Такая слабость. А голоса нет. И слуха. Медведь на ухо наступил. Чувство юмора – великая вещь, согласитесь. Ну, что? Питаюсь в столовой. Отличная столовая. Пельменная, скорее. Всегда светло, музыка хорошая. Вот, как раз «Веселей ребята» передают нередко. Услышу, потом целый день в голове крутится. Радиоточка там. Всегда исправна. Чистенько. Туда и семьями приходят. С ребятишками. Официантка Зоя. Хорошая. Душевная. Официантка, она же буфетчица. Хорошая. Порой кажется, будто восемьдесят второй год вернулся, честное слово. Помните восемьдесят второй год? А я почему то хорошо запомнил. Я в восемьдесят втором такого портвейна откушал, до сих пор вкус во рту стоит. Португальский, настоящий. Порто. Латинскими буквами. Ну, что, пойду бычки собирать. Разложу дома на газетке, высушу. Я и газетку по случаю купил. «Спорт». Спортом не увлекаетесь? Я тоже не люблю. Если сосед ваш обозначится, дайте знать. Нет, звонить не нужно, я сам заходить буду. Подмигните или шепните. Любой знак, я пойму. Я тут неподалеку расположусь, понаблюдаю. Время от времени захаживать буду. Вам теперь спокойнее будет. Как нибудь вина выпьем, споем. Так что я вас завербовал. Пошутил. Я, на самом деле, просто так зашел. Шел мимо, дай, думаю, зайду. Жена ушла. Друзей растерял. Скучно, знаете. Допросов не будет, не беспокойтесь. Не те времена. Те времена уже не вернутся. Вы – славный. Расчувствовался. Простите. Всего доброго. Всех накроем, не сомневайтесь. Будьте покойны.

Чтобы там не говорили, место подвигу всегда – пожалуйста. Даже если и деньги, и хайп, и всё такое. Фенечки больше не в моде.

  1. Стравинский И. Ф. Колесо

Прозрачный от вдохновения Игорь Федорович Стравинский чрез стекло веранды рассматривает большое деревянное колесо, отдыхающее на водянистой травке неподалеку от слепящей веранды, в которой, точно в аквариуме Игорь Федорович Стравинский, не человек, но фигура табачного дыма, сизая согбенная фигурка, прильнув к стеклу, изучает золотое от солнца большое деревянное колесо. До изумления большое и до боли в сердце золотое колесо.

Не то ли это колесо, что было замечено на несостоявшемся четверге у Сергея Романовича? С уверенностью сказать нельзя – мешает солнце.

Обратите внимание, в представленной композиции единственным реально существующим объектом является до изумления большое и до боли в сердце золотое колесо. Все остальное, включая Игоря Федоровича – сферы, атмосферы, чад и небытие. Как и музыка сама. Имеется в виду настоящая музыка, а не пожарный марш того же, скажем, колеса, когда бы оно вдруг сдвинулось, когда можно было бы придумать, куда его пристроить, дабы оно покатилось с клекотом или гулом.
Придумать, как использовать такое вот выдающееся колесо, наверное, могли бы древние вавилоняне, на худой конец, древние римляне, но встретить таковых теперь решительно невозможно. Разве что на четвергах у Сергея Романовича, да и то сомнительно. На поверку таковые могут оказаться ряжеными или умалишенными, или то и другое одновременно.

В укромном уголке Игоря Федоровича вавилонян не держат. Здесь всегда пианиссимо. Только иногда пиано. Главным образом – пианиссимо.

А всегда ли колеса нуждаются в том, чтобы их пристраивали, приделывали, прилаживали? То колесо, что было замечено на несостоявшемся четверге у Сергея Романовича, например, было само по себе колесо, и, кажется, вовсе не нуждалось в прилаживании. Ни в прилаживании, ни в римлянах, ни в турусах. Да и не факт, что пожаловало оно именно к Сергею Романовичу. Вполне могло попасть в компанию четвержан совершенно случайно. Катилось себе по делам – тут, откуда ни возьмись, толпа. Задержалось из любопытства или чтобы перевести дух. Может статься, проехать не было никакой возможности. Последнее – скорее всего. Не будь толпы – катилось бы себе и катилось. По делам. А, может, просто прогуливалось, кто знает? В любом случае то, первое колесо, назовем его, чтобы не путаться, колесом агностика Стравинского, было довольно деятельным колесом. Колесо же композитора Стравинского очевидно не подает признаков жизни. Сияет себе на солнце и больше ничего. Долгонько уже сияет. Вывод – скорее всего мы имеем дело с разными колесами. Хотя, согласитесь, с уверенностью утверждать что либо в наше время, по крайней мере, легкомысленно.

Долгонько уже Игорь Федорович наблюдает за колесом. Впрочем, само колесо его не интересует. Сияние, думаю, тоже. Видите ли, мир композитора Стравинского, как и сам композитор Стравинский, столь зыбки и эфемерны, что любой объект или явление, будь то колесо, сияние, будь то мы с вами, да хоть все четвержане с римлянами и вавилонянами, да хоть все жители Земли, вместе с птицами и гадами морскими постройся сейчас перед ним на лужайке в аккурат напротив веранды, он и ухом не поведет. Так что до изумления большое и до боли в сердце золотое колесо здесь по ошибке.

Вот вы говорите, не только вы, многие уважаемые и в действительности заслуживающие уважения исследователи и другие аналитики говорят, что ничего случайного, непреднамеренного в природе быть не может. Философы многие говорят, дескать, не все покуда найдено и объяснено, не все причины, следствия, не все закономерности рассортированы, но они существуют и торжествуют. Вне нас, не важно, торжествуют. А вот вам колесо, откуда не возьмись. Что в первом, что во втором случае – колесо. Нужды в нем никакой нет, что в первом, что во втором случае. Пользы, как выясняется, тоже. Конечно, может быть, наверное, наверняка во времена Питера Брейгеля старшего и Питера Брейгеля младшего колесо могло возбудить страх и вдохновение. Отчего нет? Милое дело. Исполать. Но в нашем то случае, как говорится, лишь бы ногу не переехало. Щерится безо всякого смысла. Размеры – чудовищные. Просто мусор и больше ничего.

Но и убрать его нельзя. Вот где парадокс. Игорь Федорович за колесом как будто не наблюдает, взгляд у него отсутствует, зрачки на злато не реагируют, скажу больше, не сочтите за чудачество, самого Игоря Федоровича, в том смысле как мы придумали его воспринимать – нет. Возможно, что и не было никогда. Однако же тронь это треклятое колесо, и все рухнет, рассыплется. А потом, не дай Бог, воспрянет, как это часто бывает у нас. Воспрянет, а какие очертания приобретет? И какие последствия? Это хорошо, если композитор Стравинский предстанет таким, как мы его придумали, этакой оляпкой капелькой, а ну, как Жар птица его выскочит из него? А ну – Петрушка?!

Условились не трогать – не станем. А лучше понаблюдаем, вернее, послушаем, как в Игоре Федоровиче складывается музыка. Когда бы он видел нас, а мы, соответственно – его, пусть даже не всего целиком, а только лишь одно его ухо, или пальцы, как будто специально созданные для ощупывания звуков, затея наша тотчас провалилась бы с треском. Стравинский тотчас застегнулся бы наглухо, выключил свой внутренний свет, а, справедливости ради, следует заметить, глаз его и так никто не видел, состроил бы улыбку в точности как у вышеупомянутой оляпки капельки, а руки засунул бы в трескучие карманы с театральными леденцами. Теперь же, когда ни нас, ни его нет, у нас есть возможность понаблюдать и послушать, как же в Игоре Федоровиче складывается музыка.

Ну, что? Приступим?

Как вы помните, композитор Стравинский чрез мутные линзы очков со своей веранды наблюдает за разомлевшим на лужайке композитором Римским Корсаковым в золотистой вязаной кофте и пузырящимися на коленях штанами от матросской робы. Как вы наверняка знаете, в отличие от колеса, Римский Корсаков Николай Андреевич одним своим видом всегда вдохновлял Стравинского Игоря Федоровича на сочинительство, и не обязательно в парадном мундире морского офицера, а даже в таком вот непритязательном обличие.

Верится, что жизнь после жизни освободит нас от саднящих условностей жизни до жизни после жизни.

Итак, Игорь Федорович наблюдает за Николаем Андреевичем, хотя это только так кажется, что Игорь Федорович наблюдает за Николаем Андреевичем. На самом деле ему достаточно одного беглого взгляда на сей освещенный солнцем повалившийся улей, чтобы тотчас мысленно отправиться далеко от этого и прочих мест.

Улей – шутка с намеком. Дело в том, что обыкновенно спящий на травке Римский Корсаков всегда окружен хороводом медовых песенок, точно улей – хороводом медоносных пчел. Вот, как раз, зная эту особенность, Игорь Федорович, как только видит задремавшего учителя друга, тотчас старается отправиться далеко от этого и прочих мест, как нибудь отвлечься или зажмуриться. Иногда даже затыкает уши, чтобы, не приведи Господи, не заразиться одной из таких мелодий и не повториться впоследствии.

А еще, случается, на полянке чуть поодаль устраиваются поедать клубнику итальянцы кастраты со своими голосами, голосистыми гондолами и не менее голосистыми гондольерами. Венеция всегда где то рядом. Итальянцы кастраты, оказывается, обожают клубнику. Хорошо, что Игорь Федорович не видит их. Ни разу не видел, потому что первым всегда является друг учитель, не всякий раз, но, чаще всего в ослепительно белом мундире морского офицера. С блаженной миной раскидывает руки и, растопырив длинные пальцы, точно созданные для ощупывания звуков, падает в ароматные травы. После чего Стравинский зажмуривается, затыкает уши, и только потом уже собираются итальянцы с клубникой, голосами гондолами и гондольерами. После трапезы, конечно же, поют. По счастью русские композиторы ангельского пения не слышат, ибо один спит, другой – уже далеко от этого и прочих мест.

И поскольку наш герой, Игорь Федорович, находящийся теперь далеко от этого и прочих мест, в то же время не покидает веранды, как бы наблюдая за раскинувшимся в землянике другом своим и учителем Николаем Андреевичем Римским Корсаковым, у нас есть уникальная возможность понаблюдать и послушать, как затевается музыка. Но мы не станем этого делать по ряду причин. Во первых, подсматривать и подслушивать нехорошо, а, во вторых, это невозможно.

…ось, сон, воск, ось, сова, совы, осовели, осовели, сволочь, ось, влачим, ось, осовели, влачим, влачим, осовели, влачим, шесть, шесть, мох, шесть, мешок, мешки, мешки, влачим, мешки, влачим, мыши, мыши, мешки, подмышки, мешки, мешок, шина, мешковина, мешки, мешковиной, с мешковиной мешки, с мешковиной, влачим, шесть, ось, сова, осовели, шесть, шасть, влачим, молчим, влачим, сон, сны, сон, суть, смысл, суть, осовели, шесть, восемь, шесть, часть, восемь, восемь, ось, колесо, колесо, ось, восемь, колесо, ось, Ося, Ося, керосин, Ося, ч, ось, ч ч, Ося, колесо, колесо, сволочи, сволочи… вот, вот, вот и вот, вот и отплатила, оплатила, вот и вот, вот и отплатила Осе, вот и отплатила своему, горбатенькому своему, горбатенькому своему, керосинщику своему, керосинщику, Осе, Осе керосинщику, Осе, горбатенькому керосинщику своему Осе, напевному керосинщику своему… за сырость и любовь, сырость и любовь, любовь, за любовь, любовью за любовь, любовью за любовь… любовью за любовь, любовью за любовь…

Как заезженная пластинка крутится в голове у Николая Андреевича одно и то же, одно и то же, колесо из слов, косматое колесо из слов за минуту до погружения, за минуту до погружения в сон. Поблескивая на солнце, слезы катятся по впалым щекам, по впалым его щекам, по впалым его щекам и бороде за минуту до погружения в сон.
Поблескивая на солнце.
За минуту до погружения в сон.

Там я плыл по реке с занавеской в окне,
С занавеской в окне, с головою в огне…

Там ведь как? Всегда август. Поздний. С горчинкой.
Там все повсюду. Все всех знают и всё знают.
Хотите Каму? Пожалуйста.
Венецию? Пожалуйста…

И когда вы проникнетесь этой пустотой, каждой своей клеточкой пропитаетесь этой пустотой, представьте, вдруг – колокольчик, самый маленький, какой только возможно вообразить, просто не колокольчик, а игла, иголка, стружка ледяная прямо в сердце – вот что такое Стравинский Игорь Федорович.

Ну, и август, разумеется. Поздний. Август, веранда, август, пчелы, Римский.
Там же все повсюду. Все всех знают и всё знают.
Хотите Каму? Пожалуйста.
Венецию? Пожалуйста.

  1. Стравинский И. Ф. Морока

Игорь Федорович. Звуки твердые, твердые. Твердый знак. Скрипичный ключ. Скрип. Скрипка. Стравинский. Что то от страуса. Страус травку щиплет. Чудное животное. Горделивое. Говорят, трус. Трус, говорят. Голову прячет. Правильно. Всё правильно. Инстинкт. Инстинкт самосохранения. Хранит себя. Царственный. Хранит царственность. Главное – не видеть. Живой. Вроде бы живой, а страха уже нет. Хитрости, хитрости. Стравинский. Фамилия замысловатая. Хитрая. Рояль. Твердый знак. Игорь, рояль. Изгибы. Рояль весь в изгибах. Строгий, стройный, замысловатый. Уж мне все эти глупости. Все эти выдумки, придумки. Живые, неживые. Рояль. Что рояль? Король? Рояль – король? А Игорь? Живой? Получается, что живой. Нет пределов. Нет. Выходит, пределов нет. Сколько можно прокручивать это в голове. А где голова? А голова где? Корона где? Король? Живой? Забыли. Забыли короля. Как Фирса. Фирс. Как Фирса. Забывают. Всегда забывают. Фирса забыли, меня забыли. Всех забывают. Забыли. Вот оно что? Ах, вот оно что? Аллегро. Живой, visa versa. Живой – не живой. Живой. Все живы. Все живы покуда, слава Богу. И рояль. Почему нет? Почему бы и нет? Живой, конечно. Плешивый, правда. Плешивый. Ха. Правда, плешивый. Бедный. Бедненький. Ха. Любовь. Плешь, плющ. Череда. Числа? Нет. Чисел нет. Вне чисел, пожалуйста. Пожалуйста, без чисел, пожалуйста. Октава. Октава, будьте любезны. С третьей цифры. Да, да, сразу с третьей. Альты. Будьте любезны. Чуть чуть. Что? Череда. Да. Череда. Чемеричная вода. Трезвость. Бекар. Четверг. Четыре. Без чисел, просил. Только размер. Исключительно размер, и то – про себя, пожалуйста. Если не трудно, про себя, пожалуйста. Ну, что там? Черная? Черное? Черная, гладкая рояль. Рояль. Рояль черный, гладкий. Нет. Цвет, цветок не уместен. Не уместен с. Фуксия ваша. Эта фуксия ваша не уместна с. Фуксия, лилия, фуксия, тигровая лилия. Фа. Фа диез. Диссонанс. Тигр. Диссонанс. Лилия и тигр. Не здесь. Только не здесь. Здесь окно, видите ли. Окно. Не знаю. Окно и окно. Не знаю. Вот окно. Бездонное, скользкое. Вот бездонное, скользкое. Лить, скользить, плакать. Притяжение. Ми. Простор. Просторное. Просторное окно. Ми. Голубое. Ми бемоль. Лазурь? Лазоревое. Нет. Цвета нет. Не будет, пожалуйста. Какое то время не будет, пожалуйста. Свет? Не знаю, не знаю. Глубина. Знаю. Октава. Нет, нет. Ни лед, ни зеркало. Лед. Может быть, может. Возможно. Жжет. Карамель. Лед жжет. Карамель. Горим. Диез. Понимаете, вся эта стать, стройность, стать – это из последних сил. Честное слово – из последних сил. Терпкое все. Терпкое, терракотовое, поры, корочки, озноб. Сам по себе. Ты – сам по себе, озноб – сам по себе. На стенах, на потолке. На лице, на снимке, повсюду. Изморозь. Случается. Терция. Можно. Можно, конечно, можно, еще как можно. Но. Иногда. Лечь. Бемоль. Лечь. Бемоль. Лечь. Ля. Нет, правда, надо бы, надо бы. Фа, ля, до диез. Капли, капельки Стаккато. Чуть чуть. Надо бы, надо бы. Тянуть, протяжно, потянуться, протянуться. Легато. Вдоль, по вдоль. Нега. Не знаю. Там. Там, за окном. Растаять. Слиться, растаять. Нет. Холод. Холодно. Там, за окном холодно. Небо. Поле там? Поле, колокольчики, колокольчики там? Стога, столбы, стога там? Шествуют. Шествуют, шествуют. До, ре, фа, ля, ля бемоль. Междометье. Синкопа. Сноп. Снопы. Синкопа. Что? Что? Линии. Знак. Линии. Треск, трещит, треск, бекар. Молния. Искорки, искорки, печиккато. Зажмуриться. Зажмурьтесь. Закройте глаза, зажмурьтесь. Нельзя, нельзя. Если хочется – нельзя. Если так – лучше зажмуриться. Слышите треск? Слышите? Зажмурились? Слышите? Уж тут уж звук или без звука. Звук. Молния. Звук или без звука? Звук, звук. Трамвайчик. Трещит. Трамвайчик. Линии, лезвия, пламя. Белое. Сию минуту. Сию минуту. Кондуктор. Киев. Питер. Дым. Золото. Медь. Пуговички медные, сумка. Живая. Выдумки, опять враки, выдумки. Человек рассеянный с улицы Бассейной. Шляпа – дырка на голове. Сумка живая, а трамвайщик мертв. Мертв, мертв. Видите? Не видите? Мертвенный. От молнии мертвенный. Умер, стало быть. Все, все умрем. Умер. Модерато. Линия. Диез. Конечно. Так и знал. Как чувствовал. Знак. Диез. Дурной знак. Враки, выдумки. Октава. Тянемся, тянемся. Легато. Небо. Легато. Небо мокрое. Искра. Небо мокрое. Нет искры. Нет больше, нет больше. Нет боли. Ушла, ушла. Три четверти, четыре четверти. Боль ушла. Посидим маленько. Посидим. Посидим маленько. Сейчас, сейчас. Отдохнем. Колокольчики, будут колокольчики. Лето. Около. Околица, около, лето. Где? Там, в небе. За небом. Не распахнется, нет. Просочится. Зажмуриться. Обязательно нужно зажмуриться, чтобы колокольчики. Колокольцы, колокольчики. Сейчас, сейчас. Где? За окном? Нет. Дудочки? Да. Жалейка, дудочки. Пора, пора. Петухи, петушки, петушата, петухи. Утренние. Васильковые. Васильки. Петухи. Васильки. А где?.. столы. Где столы беленые? Столы беленые долгие. Долгие долгие, беленые столы. Соленья, клюква. Соленья, клюква. Кровь. Капелька. Самая капелька. У петушка. Гребешок. Нет, кровь. Капелька. Все белым бело, только кровь. Капелька. Совсем ничего. Маета, мята, исподволь. Протяжно, исподволь. Легато. Легато. Молоко, млеко, Русь. Русь. Русь Святая. Васильки да колокольцы с колоколенкой. Не там, где трамвай. Трамвай в сумерках. Был. Диез. Прямо под носом. Был, да сплыл. так думать будем. Пока так думать будем. До, ми, соль. Для ясности. Понятно? Понятно вам?.. Всё. Полынь. Полынь трава. Трава? Где полынь, где столы беленые? В небе. Опять. Там в небе. Опять. В океане небе. Что там? Медузы, рыбки, рыбы. И большие тоже. Вот большая попалась. А вот большая попалась. Не попалась. И не кусалась. Никогда. Все эти прибаутки, песенки, ручки, ножки, пальчики. Петушки на рушнике. Блестит на солнышке. Большая рыба блестит на солнышке. Лето. Солнышко. Так думать будем. Вот именно сейчас. Именно сию минуту. С шестой цифры, пожалуйста. Глубоко – глубоко. Вода чистая. Чистая чистая вода. Мутная немного. Чистая, но мутная. Немного. Бывает, и не такое бывает. Трамвай и колокольцы, например. Вишь как? Чистая, мутная немного. Венеция немного. Кода. Пахнет кожей. Венеция. Море. Морем пахнет. Болезнью, болезнью морской пахнет. Уже медуз нет, рыб нет, колокольцев нет. Колокольчики. Колокольчики зато. Глаз не оторвать, но глаз не открывать. Помни – глаз не открывать. Глаз, глаз. До, фа, ля, си бемоль. Си бемоль. Сода. Трезвость. Бекар. Трещит. Опять трещит. Опять трамвай. Короб, коробочка. Красная с желтым. Синяя с желтым. Ржавая коробочка. Скрежет, заусенец, заноза, память, vice versa. Память, мять. Дуга. Нянчимся, нянчимся, помним, поминаем, упоминание, напоминание, мнем. По сердцу. Прямо по сердцу… Ну, вот. Петербург. Ленинград. Успел. Ленинград – успел, застал. Игла, иглы, кольца. Петербург горд. Станция Петербург. Прибыли. Ми. Морока, марево. Петербург. Дилижанс, транс, диссонанс. Только спрыгнул, только только соскочил, сошел. Голенький. Голеньким прыгнул. Прыг скок, воробушек. Стаккато. Лавка. Тотчас лавка. Керосин. Керосинщик. Всё в керосине, все в керосине, в мареве. Трамвай, Ося, все. Йося, Ося, Аннушка, Андрей, все в мареве. Все и всё. Туман, допустим. Обыкновенно. Октава. Семечки лузгают или просто гуляют. В мареве. Во мгле. Ни зги. Ни зги не видать Невидаль, Нева. Река, да, Нева, да. Но неба нет. Угораздило же? Неба нет. Не там небо. Небо то не там. Вот ведь что получается. Пар, только пар. Нет неба, бани. Марево. Игла. Выстрел. Фортиссимо. Трезвость. Нашатырь. Октава. Пауза. Не сметь! Глаз не открывать, не сметь! Пауза. Венички. Венчики, венички, а венички где? Бабоньки, пострелята где? Румяные, да белесые, да всякие где? Пострелы где. Рыбы небесные, медузы небесные, колокольчики. Вот, вот. Подними голову. Головушку то подними. Что? Протяни руку, пальчики. Не бойся. Пальчики протяни. Что? Молоко? Молоко, молочко? Молоко, молочко парное, пар, парная, пар. Пауза. Здесь пар, там пар. Пауза. Ни зги. Тремоло. Слышишь? Слышишь, слышишь? Кукушка? Ни зги. Пауза. Ну и где? Где ваш стольный град? Стольный, застольный. Нет, как нет. Дунул ветерок, облетел пушок с одуванчика. Смёл мел, вымел. Пауза. Маемся. Конечно, маемся, чего уж там? Так и маемся. Туда сюда маемся. Легато. Пожалуй. Пауза. Что? Ритм? Конечно, конечно. Прошу простить. Покорнейше прошу простить. Сердечко биться должно, сердечко. Конечно, конечно. Вот уже колотится. Колотится, колотятся. Колотушки, голытьба. Там голытьба, здесь голытьба. Ледяные куколки, ледяные пальчики. Ледышки, огурчики, девочки, мальчики. Холодно. В небе холодно. На земле холодно, и в небе холодно. В небе, под небом, за небом. Повсюду. Медуз видели? Рыб видели? Что, смотрели? не зажмурились? Зажмурились. Видели. Верю. Видели. Колени, коленочки. Острые, холодные. Россия – матушка. Конечно, конечно. Клюква, соления, конечно, конечно. Полынь, да. Звезда. Звездочка. Бери, черпай. До утра бери, черпай горстями. Звезды, звездочки. Бедные. Крохотные. Икринки. Искорки. Жалость. Это уж как повелось. Это уж непременно, обязательно. Это – по касательной. С любовью, что ты, что ты? С любовью. Бемоль, бемоль. Три четверти. Три. С первой цифры. Ивушка. А ивушка? Нет ивушки. Трамвай. Диез. Мертвяка везет. Ох! Мертвяк светится, что твоя лучинка в окне. Окно большое, холодное. Арктика. Антарктика. Черепаха, vice versa. Черепаха ледяная. Петербургом зовут. Враки. Выдумки. Вечер. С грозой на макушке. Ледяная. Ледяная гроза, ледяная. Не уснуть. Особо то не уснешь, не раскиснешь. Плакать некогда. Оплакивать некогда. Не вода. Нет. Дыхание. Бог. Божественное. Прости, прости. Небо, небо, небо, небо, небо. Прости, прости. Никогда. Никогда. Ни в коем случае. Ни при каких обстоятельствах. Ритм. Сердечко. Чижик. Кочки. Вот эти кочки, четвертые, половинки, кочки, травы пучки. Кочки, клочки. Лучок. Жизнь. Здесь жизнь. Нет? Нет? Вне нас. Без нас. Оно как получается? Вот уже нет, а ритм – да. Столбы, столбики, столбцы, капли, буквицы, следы, многоточие. С грозой на голове. Ха. Трамвай. С грозой. Поехали с орехами. Покатились тихонько. Стучит, постукивает. Ребрышки, ребрышки. Дымком тянет. Гроза. На голове. Всегда. Змееносец. Всегда. Знак. Смертельный знак. Укус. Укус, уксус. Терпеть, терпеть. Терпение. Пауза. Пауза. Пауза. Четыре четверти. Увы и ах. Рвется, рвется, на полосы, полоски. Кап, кап, капельки. Кратность. Краткость. Кротость. Доколе? Доколе? Всегда, vice versa, всегда, vice versa, всегда. Благодать. Нет. Благодать – другое. Вагоновожатый. Все же старик. Как и я. Старик, старики, старухи. У самого моря. У самого синего… реки. Диез. Другой, нежный. А так бывает? Я вас спрашиваю? Уснули, что ли? Так бывает?.. Все же, все же. Всё, всё. Покатились, покатились. Поехали. Покатились помалу. Гололед, тропка скользкая. Поворот, приворот, от ворот. Катимся. Скоренько, скоренько. Гамма, гамма получается. Гамак. Гам. Гамма, не ищи. Здесь не ищи. Здесь нельзя. Слушать это нельзя. Открывай! Открывай глаза! Пошире. Широко открывай. День. Не белый – страстной. Со свистом. Где трамвай? Был трамвай, где трамвай? Кузнечик? Вот тот кузнечик на жердочке? С наковаленкой? Головка спичечная, чирк, и нет. Чирк, и нет его. Нет больше. До нас, вне нас. Без нас. Чирк – и нет нас. Видишь, как получается? День, день, чижики. Динь дон. Петрушка, рукавичка атласная. Нос, на семерых рос, одному достался. Горчица да иголки. Пуговички медные. Кондуктор, враль, притворщик. Глаз смеется. Глаз то смеется. Обдурили дурака на четыре кулака. Прощай, всё, прощай, душа моя. Здравствуй, море… Река, опять река, речушка, реченька… А так вот оно и идет. Идет, идет. И мы идем, смолу жуем. Шествуем. Коротко, кротко. На солнышке, под солнышком. Ночью, изволите видеть, трамвай случается. А так, что сказать? Синкопы, синкопы. Птица разная. Бьется, вьется, тоже смеется. Чижики. Чижик. Вишь, бьется? Водки просит. Потрепыхается, перестанет. Перепелочка, vice versa. Зачарованные. Зачарованные, vice versa, зачарованные. А как иначе? Помалу, помаленечку. Помаленечку – не так больно. А синкопы – обязательно. Это уж обязательно… Гроза иногда. Не без этого…

  1. Дом. Шар

мой дом в дому моем шарообразно
окутан сумерки и звук беззвучной шалью
мой дом случаен дом где Фирс повешен шар
и пуговка звонок молчат и лик и потолок
единственный старик молчат и кот шарообразно
уже пора молчим шарообразно
все все вчера позавчера и завтра
вот вот где тают радость тает свет и радость
ушли шурша и шевеленье потолок
укрыться кот клубочек шар но потолок
меловый мошки памяти беспамятства огромен
при пустота накрыт беспамятство огромен
сладкоголосых книг поклонов Фирс огромен
обрящу чужероден и огромен Фирс
пустых страниц сладкоголосых книг
когда то кот и кит и проводы и книг
купание кота купание корыт
уже не вижу потолок изрыт
купанье рам зачем уже не вижу
фигуры теплые еще ушли конечно
ушли еще живыми и шурша и с Богом
ушли давно позавчера ушли конечно
ушли летящие шуршащие и с Богом
потом любовь студеная уже иная ветерок
студентик ветерок сюжет бездарный
не стоит слов сюжет бездарный
пружина рая детство помню плохо
и Фирс не помнит за сюжет бездарный
но помню слов зрачки и свист бездонный
случаен ветер дом я сам старик бездомный
уже глазурь неуловимо узелок
на будущее никого не помню
мечталось море никого не помню
как Фирс а больше никого не помню
сиял или парил и птиц не помню
скрипит не Фирс не шаг и не студент но шар
унылая пора стеклянный чай и запах тает
укрыться капельница обратились в пар
мечталось похвала халва не помню
мечталось птицы обратился в пар
кран убегает капельница пар и вор
жизнь за стеклом немытым дом и шар
мечталось обратились в вату
как повелось и пол дощатый
нет проку в облаках и в птицах проку
нет не было не спится клюв не спиться б
испарина и так и без стакана слов и ток
без проводов без зеркальца струится
змеиным увлекая в небосвод где птицы
но инородные тела но ядовиты трели
теперь и прежде равно волны и сквозняк
на этот раз для старика смертельный
наотмашь молния курить и натощак
упал и черт с ним мало ли нас было
и не было стишков тюрьма другое дело
тюрьма сума улов и мыло
упал и черт с ним мало ли нас было
еще один близнец и отраженье
как будто умер умерли мы все умрем
для поцелуя небосвод и водоем
как будто тусклый покатился шар
но вот назвали Фирсом и не забывают
сам не дает забыть обрящете огромен
при пустота корыт и пустотой накрыт
ни гул ни бел беспамятство огромен
возможно шевеление газет и только
кот заячья губа как ток и рот и только
назвали Фирсом сшили узелок огромен
огромен узелок и Фирс огромен
обрящете огромен и не тает
что удивительно ну вот шуршащий век
случайный дом случайный человек
всегда на счастье проходили мимо
над нами подо мной сквозь Фирса
чрез Царств и птиц не важно лишь бы мимо
чрез кот клубком и нас куда то мимо
пичуг и небосвод всегда страшатся
прозрачности и тишины

  1. Крыжевич. Монпансье

Сергей Романович проснулся от того, что почувствовал на себе чей то пристальный взгляд, сопение, еще какие то осторожные округлые звуки. Некоторое время он лежал, притворяясь спящим. Довольно скоро правая рука стала предательски затекать. В голове застучали молоточки. Смутная тревога, верная спутница похмелья, заворочалась под ложечкой. Почувствовав, что дольше так продолжаться не может, Стравинский резко повернулся, отбросил одеяло. На стуле подле кровати, безвольно опустив плечи, сидел как будто потерявший в размерах Крыжевич, вымученно улыбался и сосал леденец. Всегда голубые глаза его, подернувшись влагой, сделались пасмурными, серыми. Небритый, со свисающей к кончику носа серебряной прядью и коробочкой монпансье в руках еще вчера моложавый и строгий отец теперь напоминал старушку на паперти. Гость не спешил начать разговор, и немая сцена показалась Стравинскому вечностью.

Наверное, он ждет от меня каких то объяснений, – подумал Сергей Романович. – Но мне совсем нечего сказать. И я не желаю ничего говорить. Да и не знаю, что сказать. И вовсе не обязан. Разве что случилось несчастье? Но я не знаю, какое именно несчастье случилось. И мне теперь нельзя несчастий. В теперешнем состоянии я не тот, кто может утешить, подбодрить. Какая глупость требовать утешения от человека, который спит и невозможно болен к тому же. То, что со мной происходит – болезнь, иного слова не подобрать. Всякое иное слово, эпитет – это не понимать, не желать понять. Всякий иной эпитет – целенаправленное унижение и ложь. Теперешнее положение мое – сумеречная болезнь. Каюсь, позволил себе накануне, но поводом тому вселенская тоска. И тоска не от того, что выпил, но выпил от того, что тоска. Такая же болезнь как оспа или проказа. Намного хуже ангины и грудной жабы. Особенная болезнь, коварная, неповоротливая и скользкая. В любое мгновение может случиться удар. Апоплексический или другой. Только начинаю успокаиваться, потеть. Мне теперь волновать нельзя ни в коем случае. Пару раз во сне сердце замирало. О, это такие звоночки! Как на театре. Второй звонок, третий звонок. Два уже было. Дальше – известно что. Но кого это заботит, кроме меня самого? Вампиры, хищники, мясники, китобои, собачники, каннибалы. Ходят и ходят. Вот зачем он пришел? Что ему нужно от меня? Разве не видит он моей катастрофы? Что всем им нужно от меня? От меня уже ничего не осталось. Туманность, больше ничего. Немного кислой влаги на подушке, больше ничего. Хочу быть один! Хочу спать, слышите вы? Сейчас снова лягу и отвернусь к стене. И что угодно со мной делайте. Пить ужасно хочется. Пойду, напьюсь, и немедленно лягу. Во рту Кулундинская степь. Напьюсь, если получится добраться до водопоя. Если удастся.

Превозмогая слабость, стиснув зубы, Сергей Романович, в глазах шутихи, поднялся, подошел к столу, припал к носику чайника, сделал несколько судорожных глотков. Руки не выдержали, чайник с мертвенным лязгом грохнулся и покатился, орошая пол черными кляксами. Едва Стравинский успел добраться до кровати, как комната опрокинулась вверх дном, и мертвенный Крыжевич вместе со стулом вознесся куда то под потолок. Еще странно, что леденцы не просыпались из его коробочки.

Похоже, что падение чайника, точнее, произведенный этим падением шум, побудил гостя выйти из летаргии, – Вы меня, конечно, безусловно, простите, уважаемый, уважаемый Сергей Романович… Не думайте, я все вижу. Вижу, как вы недомогаете, но дверь была открыта, а выбора у меня нет, ибо дело мое, прямо скажу, касается жизни и смерти и не меньше… Так что я решился. И, не смотря на тяжелую болезнь, прошу выслушать меня, отца своей дочери, и, по возможности, ответить на его, мои вопросы… Волнуюсь и сбиваюсь, ибо всерьез озабочен тем обстоятельством, что не смогу получить от вас ответов. Так что ответов может и не оказаться. Знаю, насколько вы погружены в себя и не только. В частности теперь, когда пребываете в особенном сне и упадке. Но иного выхода не вижу, так как решение нужно принимать безотлагательно, твердое, по возможности, решение… Либо отказаться от него, что тоже поступок… Речь, как вы, наверное, уже догадались, пойдет о моей дочери Юленьке. Верю и надеюсь, что вы ее помните, так как расстались, с ее слов, совсем недавно… Вас не смутит, если я буду сосать леденцы? Это единственное, что хоть как то утешает меня… Прежде я курил, и помногу, но с этим покончено, навсегда… Впрочем, сигарет я тоже купил по дороге, так что если не справлюсь при помощи леденцов, возможно закурю… Вы не будете возражать, если я закурю?.. Да, пожалуй, прямо теперь и закурю.

Крыжевич достал из кармана сигареты, закурил, закашлялся, – Вот теперь и у меня голова закружилась. Давно не курил. Бросил. Навсегда. Сейчас пройдет. Головокружение пройдет… Вот, уже легче, как будто… А вы закурить не желаете? Разговор предстоит не из легких. Никогда бы не подумал, что мне предстоит участвовать в такого свойства разговоре… Кое что случилось, уважаемый Сергей Романович. Случилось такое, что уж теперь я – другой человек, потерянный человек, и конечно могу говорить что угодно и кому угодно… И делать что угодно… Вот какие перемены во мне произошли… И я скажу вам, уважаемый Сергей Романович, просто обязан сказать следующее. Последнее время вы тоже немало переменились. Еще вчера я путался в догадках, что причиной тому, но сегодня, сдается мне, нашел ответ. Точнее, ответ сам нашел меня. Сдается мне, что причина у нашей с вами беды одна. Может быть, я ошибаюсь. Если ошибаюсь, простите великодушно. Заранее и наперед. Будучи потерявшимся человеком, вы сумеете понять другого потерявшегося человека, недавнего заоблачного мечтателя и благородного отца… А сказать мне предстоит неприятное… Вот сейчас скажу, и больше к этому не вернусь… Тема интимная, сокровенная, тема, о которой не то, что говорить, думать опасно. Это все равно, что выскочить на улицу в чем мать родила. И в других обстоятельствах я бы ни за что не решился, но теперь, когда от нас с вами потребуется отчаянное внимание, немыслимая избирательность чувств и прочих резервов, промолчать не имею права и не могу… Вам бы, конечно, выпить немного, освежиться. Прилив мечтательности, неожиданных конструкций и смыслов, возможно, и породил бы спасительную идею. Но что если эта идея окажется фуком? Тогда не останется надежды. Совсем. Одна лишь черная бездна. Хорошо, когда звезд полна, а если ветошь, да тенета?.. Известно, нам было бы куда как проще, если бы вы были во хмелю. Не на пике, конечно, но, так сказать, слегка окрыленным. Выпивший человек способен проникнуться тем, что трезвый никогда в себя не пустит. Знаете, когда на Руси запивают? Если двери распахнуть надобно. Вы человек содержательный, понимаете, о каких дверях идет речь. Беда одна – в такой дом настежь разные персоны заглядывают. И не обязательно люди. Это уж вы и без меня хорошо выучили… Так что водка, дорогой Сергей Романович, к сожалению, тоже не выход… Предложить вам взамен, увы, ничего не могу. Не знаю, честное слово… Может быть, действительно, поэзия? Первое, что пришло в голову… Нет. Не знаю… Говорю вам это как человек, злоупотреблявший в прошлом. Осознанно и целенаправленно. Безрезультатно. Точнее результат был, но не тот, что ожидался. Перемежающийся ступор и скудоумие – вот все мои достижения. Делайте выводы, если можете, пока перемежающийся ступор и скудоумие вас не накрыло… В самый неподходящий момент могу замереть на людях с идиотским, согласно показаниям очевидцев, выражением лица и вывалившимся языком. Как у собаки в июле… Согласно показаниям очевидцев… На людях, во время серьезной дискуссии в присутственном месте. Особенно во время серьезных дискуссий. От напряжения, что ли?.. Я все, знаете, истину пытаюсь найти. Встречаюсь, спорю, учу, сам учусь, делаю выводы, хожу в гости, реже у себя принимаю. Собрания, общества стараюсь не пропускать. Выводы противоречивые, подчас взаимоисключающие. В особенности всё, что касается грядущего апокалипсиса – дат, деталей, заинтересованных лиц и прочее. Далеко не со всеми соглашаюсь. Нахожу свои аргументы, отстаиваю часто непопулярную точку зрения. Драконов, хоть и видел собственными глазами, у вас же во дворе, но не признаю… Глупость, конечно. Апокалипсис уж грянул давно, уж пепел разметало, а мы все встречаемся, спорим… Господи, каким же смехотворным выглядит теперь всё это дребезжание и толчея! Полный, безоговорочный разгром, Сергей Романович! Медицинский факт, как говорится. Сам собой раздавлен унижен и попран!.. Еще ступор. Вот как с ним попрощаться? Буквально вчера наблюдался характерный эпизод во время беседы с дочерью. Минут сорок дураком был. Соседи неотложку вызвали. Диагноз прежний – скудоумие. На латыни это как то иначе называется, красивее, но, суть дела не меняет… Всё. Больше к ядовитым темам не возвращаюсь. Не думаю, что был убедителен, но обязан был сообщить вам свои соображения и диагноз, хотя бы из чувства цеховой солидарности. Я ведь, Сергей Романович, тоже лирические стихи писал. Еще до запоев и позже. Клио, Эвтерпа, Талия, Мельпомена, Терпсихора, Эрато, Полигимния, Урания и Каллиопа посещали меня. Порой поочередно, а иногда вместе собирались. Каждая в золотом дожде. Теперь, случись встретиться, я их, скорее всего, не узнаю, а вот свечение неземное отчетливо помню… Где вы, кружевные времена, когда молодость и беспечность еще не казалась пустым звуком, а скудоумие вызывалось по желанию, исключительно для того, чтобы насладиться страстью или дружеской беседой?.. Теперь я буду плакать, но это не должно смущать вас. Поплачьте и вы вместе со мной, если захочется, потому что дальнейшая история, та история, ради которой я, собственно и пожаловал к вам, будет весьма и весьма печальной… Вот же, старый пень, не предложил вам леденцов. Не желаете? Да, конечно. Какие там леденцы?! Понимаю и сочувствую… А начну я, пожалуй, вот с чего. Вы не можете не согласиться с тем, что мы достаточно долгое время жили без ужаса. Оказывается, это смертельно опасно, жить без ужаса. Дошло до того, что карающий меч в сновидении явился мне в виде столового ножа. Будто бы я суровую нить на палец наматываю, наматываю… а откуда нож взялся и по какому случаю уже не помню. Да и сообразил то только теперь, что это был карающий меч. А так – нож и нож, каким шпинат нарезают. Вот тем же способом естественно и постепенно и вся картина мира распалась на фрагменты. Разучились отличать тьму от света, пороки от добродетели, мужчин от женщин. Всё нынче кажется нам равнозначным и равновеликим… Вы, Сергей Романович, если со мной не согласны – спорьте. Мне это важно. Если трудно говорить – знак подайте любой, я пойму… Хотите верьте, хотите, не верьте, я, Сергей Романович, больше не знаю, что есть порок. И это уже не гипербола. Сегодня я до самых недр осознал и прочувствовал свое падение… А начну я, пожалуй, вот с чего… Закурить не желаете? Разговор предстоит не из легких… Да, конечно. Какое там закурить?! Понимаю и сочувствую… Речь пойдет об одной юной особе, начинающем фотографе, назовем ее одним из уже упомянутых мною романтических имен… скажем, Клио… Впрочем вы довольно скоро догадаетесь, какую именно особу я имею в виду… Собственно, я в самом начале выдал ее. Клио – это так, из любви. Видите, остерегаю по инерции даже имя. Уберегал от всего – от дождя, от солнца, от насекомых, от подруг, мужчин… На первых ее фотографиях были изображены какие то омерзительные личинки. Дальше последовало выеденное яйцо, представленное во всевозможных ракурсах. Апофеоз – обмылок, притулившийся на краешке затопленной раковины. Теперь, когда опасная мозаика почти что сложилась, до меня дошла, наконец, причина такого выбора… И где, интересно, она нашла этих личинок?.. Стоит ли говорить о том, что испытал я, когда увидел снимки? Разумеется, тогда я был не готов, ожидал пейзажей, натюрмортов, взрослых состоявшихся насекомых, в конце концов. Бабочек, пусть даже кузнечиков. И вдруг – такое. Это сейчас я могу в полной мере оценить пророческую глубину собранных ею образов, дар предвидения, прощальный стон целомудренности… Я теперь плачу, но вы на слезы мои внимания не обращайте. Это – стариковское. Мне раскиснуть никак нельзя. Наверное, можно еще бороться, но я не знаю, как и с чем. Во мне вопросы и отчаяние… Что такое девственность? Какова ее истинная ценность? Мне казалось, что девственность эквивалент достоинства, источник безоблачной радости, незамутненного восторга. Мы это с Юленькой обсуждали и довольно часто. Мне казалось, она слышит меня и разделяет мои воззрения. Это читалось в ее глазах. С одной стороны мне хотелось, чтобы ее детство продлилось как можно дольше, в то же самое время я мечтал о счастливой партии для нее. Присматривал кавалера, так казать. Вот мы и возможных претендентов обсуждали. Боялся каждого из них. Всплывали такие изъяны и секреты! Однако продолжали обсуждать. Точнее так, она безропотно соглашалась принимать участие в навязанных мной разговорах. Из дочернего уважения, не больше. Может быть, скорее всего, из жалости. Скорее всего, она и не слушала меня, старалась не слушать. Представляю себе, какое отторжение в ней вызывали пошлые мои резоны!.. Вот что такое атеизм, Сергей Романович. Десятилетия без Бога не могли пройти бесследно! Даже формально верящие люди моего поколения не умеют верить, ибо души наши не наполнены ожиданием большой радости. Себе, о себе, мне, моё… Мелкотемье. Слепота. А ведь всё во всём, только не ленись, разуй глаза. Вот я только что доказал, что и на кухоньке можно сыскать смысл и знаки. Была бы воля и стремление… Но мы выбрали жизнь в подполе. Без особого принуждения. Подпол – наша малая родина. Обвинять некого. Да… Усердно оберегая близких, заражаем их своими страхами. Нет? «Добрыми намерениями» не оттуда? А страхи имеют свойство материализоваться. Раньше или позже. Закон Паркинсона, кажется. Доказано, видите, в закон произведено. Ну, да ладно… Я, Сергей Романович, собственно, зачем пришел то? Скажите, вы видели Юленькины фотографии? Те, что она сделала у вас? Нет, наверное. Она и мне их не показала… Она мне ребеночка показала. Представьте, носила в себе ребеночка. Никто не знал. И она не знала. Думаю, о беременности догадывался только сам ребеночек, но, по известным причинам, сообщить об этом не мог до поры до времени. Странное дело, малыш и теперь молчит. Смотрит испуганно и молчит. И есть не просит. Правда, поел… Странное дело, грудного молока у Юленьки нет, так он обыкновенное молоко из холодильника поел, да с таким аппетитом… Вертится, вертится вопрос, кто отец? Покоя не дает. Никак не могу победить в себе пошлости и любопытства. Знаю, ребенок в доме – счастье несказанное, какая уже теперь разница? Иному отцу лучше и не быть отцом… Случаются такие отцы, не только дитя, вся семья без глаза. Но бес нашептывает, узнай, выясни, что за отец? Каков собой, состоятельный человек или дырокол, корневой или перекати поле, каких взглядов, к чему склонен, может быть, либерал или патриот, какой национальности? Спросить у молодой матери не решаюсь, чтобы не оскорбить. Наряду с недоумением, по прежнему в глазах ее упорно читается невозможная невинность. Уж я и не знаю, что думать… А может такое быть? тема то в воздухе висела, то и дело разговоры о замужестве, все такое, вот и… беременность. По причине особой концентрации, так сказать… Девица то уже в летах, Сергей Романович. Этот факт тоже имеет значение… Или нет? Или должен всё же быть отец?… Может быть, вы что то знаете? Как никак, родила Юленька в вашем доме?.. В вашем доме?.. Не думаю, что она обманывает, она никогда не лгала мне… Ну же, Сергей Романович, мы уже беседуем! Давайте уже что то с этим делать, что то решать. Гаркните на меня, что ли? Скажите, что мне все это привиделось! Скажите, хотя бы, что вы здесь ни при чем и выставите за дверь! Я ведь в горячке всякое думаю, и про вас в том числе!.. И дурные поступки просятся. Как бы преступления не совершить, Сергей Романович… Простите. Поставьте себя на мое место и простите. Сам не знаю что говорю. Откуда слова то такие берутся?.. Послушайте, а может быть, что это не ее ребенок?.. Послушайте, а, может быть, это – ваш ребенок? Она же от вас принесла его? Простите, простите… Вижу, вы так и не заговорите со мной… Хотите, я схожу в магазин, водки вам принесу?.. Вот, что такое атеизм, Сергей Романович! Делайте выводы, если можете… Она его так любит. У него по три пальчика на руках и ногах, а она его так любит!.. Видите как? материнский инстинкт опередил мечты… Мечты то едкие были. Это я отравил. Кругом виноват… Как думаете, я смогу его принять, полюбить?.. Пойду, буду гулять, пока без сил не свалюсь. К вам в другой раз загляну, когда вы уже окончательно поправитесь… Да вот в следующий четверг и встретимся. Хотя какие теперь мне четверги. С ума бы не сойти. А хорошо было бы, когда бы мне это пригрезилось, правда?.. Ну, не буду вам мешать. Простите, что потревожил… Ухожу… Всё, ушёл.

  1. Белый город. Бесплодие

Отправляясь на свидание к Горбунку Климкину, голубоглазый Крыжевич рассуждал следующим образом, – Ведь что такое сумасшедший? Естество и независимость во всем, в суждениях, поступках. У сумасшедших особая искривленная стать, в данном конкретном случае горб, невозможная походка, уши, глаза, рот. Особенно глаза. И рот. Глаза, что твой птичий базар, если подольше посмотреть. Или, напротив, соломенная пустыня… А руки? Что они, бывает, вытворяют своими руками?.. Сумасшедший лишен предубеждений, нравственных оков. Свободный человек – вот что такое сумасшедший. В то же время он не может быть подвержен осуждению, наказанию, ибо логика его вне понимания, понимания, скажем так, обывателя. Лучше сказать, среднего человека. Не люблю этого сального слова «обыватель». Впрочем, «средний человек» вряд ли лучше… А всё гордыня. Вот как ее побороть?.. Ну, да ладно. Не о том. Нужно сосредоточиться. Итак, безумец – вне порицания. Чист всегда. Свободен и чист. Чистота и свобода – удивительное сочетание, немыслимое. Безумец вне осуждения, вне подозрения. Мы это помним, осознаем. Пока осознаем. Но грань между нами стирается, исчезает. С каждым годом, с каждым днем истончается все больше. Их инородные лица уже не кажутся нам столь инородными как прежде, до французской революции… А кто, собственно, революции делает? Сумасшедшие и делают… Да, убогие – наше достояние. Достояние и спасение. И в моем случае – спасение… если не погибель… Конечно, дело моё – дрянь, гадость, грех великий грех. Но я не вижу иного выхода. Да его и нет – другого выхода. Так что будем считать, грех во благо… А что, не так? Да разве есть что нибудь этакое на свете, чего бы родитель ни сделал ради своего дитяти? Да если это благородный родитель, он и жизни своей не пожалеет… О, когда бы моя смерть выправила положение, я бы с радостью расстался с жизнью!.. Однако с чего начать разговор? А не важно. Всякое мое предложение не будет слишком, потому что говорить мне предстоит с безумцем. Так что всякая невозможная идея будет к месту. Хоть Ave Cesar, хоть на Луну – пожалуйста… Вот она – независимость. Нет, не случайно мы с таким упорством ищем свободы. Может быть, действительно, с Луны и начать?.. А что, если он только представляется слабоумным? намеренно представляется слабоумным? Зачем? Не дано знать. Провокатор, шпион… Спрашивается, и кто из нас сумасшедший?.. А вот что у него в рюкзаке? Отчего он не расстается со своим рюкзаком?.. Да нет же, рюкзак как рюкзак. Вот как раз то, что он с ним не расстается – подтверждение и примета. Еще глаза, рот… А что если моя просьба окажется для него неприемлемой? Что если он высоконравственный безумец? юродивый? У нас же их всегда было пруд пруди!.. Нет, не может быть. Блаженные на стравинские четверги не ходят, они у церквей с голубями подаяния просят… хочется надеяться… Нет, нет, мой чудак – не юродивый, скорее – гений. Сразу бросается в глаза. У него и рюкзак гения, и походка гения. И сам он – сплошной вопрос и озарение… Что же с Юленькой будет? А ничего не будет. Потоскует. Это уж как повелось. Уж без этого никак. Без страдания как то уж совсем не по людски было бы. Ничего, ничего, время лечит… Бытует, конечно «Бог дал – Бог взял», но это как то выше моего понимания. А, между тем, говорить надо именно так, во всяком случае, в уме держать… Что поделаешь, дочка, Бог дал – Бог взял. В чудеса никогда не верил, однако же, вот оно… Главное, не дрогнуть. Дабы не растревожить, не насторожить… А Горбунок, что, Горбунок? Гений съест, должен съесть. У гениев всё в разум уходит, на сантименты ни времени, ни сил не остается… Так и так, скажу, дорогой Климкин, чрезвычайные обстоятельства. Что нибудь в этом роде. Главное, не дрогнуть, не растревожить, не насторожить… По хорошему отрепетировать надо было бы, да когда? В таких делах как раз поспешность требуется. Кто знает, надолго ли меня хватит? Я ведь тоже человек. Не из железа скроен. Ну да обо мне теперь в последнюю очередь… Решено, Бог взял, на том и стоять буду… Главное, спокойствие соблюдать. Спокойствие, легкое недоумение. Дескать, чудеса, да и только. Именно на чудеса напирать. Вот, попал в водоворот чудес. Полтергейст. Сумасшедшие до полтергейста охочи… Так и так, дочка, что поделаешь, Бог дал – Бог взял, Бог дал – Бог взял… А, может быть, и не было никакого ребеночка?.. Ничего, ничего, потоскует, да и отвлечется. Уж здесь я помогу, расстараюсь. Надо больше ее нахваливать. Фотографии ее нахваливать. Снимки, конечно, чудовищные, но тут нечему удивляться, она так устала без счастья… А что если гений проговорится? Надо бы слово с него взять. Слово идиота. Вот ведь как звучит. Смешно, когда бы ни было так грустно… А с чего это он проговорится? Для какой надобности? Разве он не понимает, на что идет?.. если, конечно клюнет… А вот и не понимает… Прочь дурные мысли. Откроется, значит, так тому и быть. Привиделось, придумал. С дурня какой спрос? На то он и дурень, чтобы небылицы, да нелепицы сеять. Услышал о горе, и давай обыгрывать так да этак. Даже странно было бы, если бы он такую нелепость упустил… Только бы все сложилось как задумано… Да, гореть мне в Геенне огненной, так все там будем. Что, разве бывают праведники? Как то мне встретить такого человечка до сих пор не довелось… Грех греху рознь? Глупости всё. Кто это установил? Где прописано? Всякий грех, если вдуматься – смертный. Еще один другого за собой тянет. Всегда клубок, всегда бездна. Такая воронка и омут! Даже без того, что я теперь затеял, меня вполне сковородка ждет… А если он ребеночка себе оставит? Отвлечется от недостижимых стремлений, немножечко на землю опустится, заботу почувствует?.. А, может быть, отцовская забота как раз то, что ему нужно, дабы придти в себя?.. Да, он может стать хорошим отцом. А почему нет?.. Может быть, для него ребеночек как раз мечта и радость?.. и выздоровление… Уж если он придет в себя, точно не проговорится. Глядишь, дельце то мое солнечной стороной повернется. Надежда слабая, конечно, а вдруг?.. И все счастливы, и случайная мать, и новый отец. И мне утешение… Ой, да разве сами мы определяем свою волю, судьбу, движения души? Разве сам я затеял всё это? А кто же? Сам, конечно… Это я так думаю, положено так думать, а на самом деле?..

Как и было условлено, Климкин ждал благородного отца в песочнице. У Горбунка в расписании значилась игра в песочнице. Можно было бы, конечно, встретиться в Парке культуры и отдыха с планетарием и пивом, как предлагал Крыжевич, но предстоящий разговор представлялся мелким, так что он решил не изменять своему плану.

Как и было запланировано, благородный отец начал беседу с провокационного вопроса, дабы убедится в том, что он не ошибся в своем выборе, – Вы по прежнему думаете, здравствуйте, что всё возможно? здравствуйте.
– Что за вопрос? не понимаю… О чем вы спрашиваете меня? не понимаю. Потрудитесь объяснить или так оставим?
– Как то у Стравинского вы обмолвились, что всё возможно. Это уж давно было. Что, будто бы ничего невозможного не бывает, и всякое удивление по разным поводам есть глупость или невежество. И больше ничего… Вот я запомнил, размышлял над этим. Думаю, спрошу при случае, обязательно спрошу. Вот как только встречу вас, первым делом спрошу. Даже снилось, как я вас спрашиваю, а вы мне отвечаете.
– А что я вам ответил, не помните?
– Не разобрал. Как то вы неразборчиво отвечали. Во сне так бывает, иногда слов не разобрать. Одно впечатление. Потом этот забыл, потом и сам вопрос как то затерялся. Потом вдруг опять вспомнил. Уже не скажу, при каких обстоятельствах.
– Счастливый человек.
– Почему?
– Располагаете свободным временем.
– Отнюдь. Хлопот много, и только прибавляется с каждым днем.
– А теперь?
– Что?
– Вопроса своего не забыли?
– Какого вопроса?
– А тема действительно интересная. И вопрос непростой, с двойным, даже тройным дном. Я такие вопросы люблю. С удовольствием отвечаю, нередко сам себе задаю. Что скажете?
– В каком смысле?
– Вопроса своего еще не забыли?.. Готовили его, нянчили. Обидно было бы забыть. Не забыли?.. А вы, часом, не больны?
– Почему вы спрашиваете?
– Так с вас пот ручьем льется.
– Ах, это? Да, простыл немного.
– Счастливый человек. Простуда – милое дело. Иммунитет крепнет. А я вот никогда не простываю. Даже обидно… И пот – это хорошо, очень хорошо… Анекдот такой есть. Беседуют как то врач с покойником… Не слышали?.. Нет, не к месту. Вообще никчемный анекдот… Цинизм. Кругом столько циников стало, обратили внимание?.. Ну, да ладно. Отвечаю на ваш вопрос… Ждете моего ответа? Или он вам по правде ни к чему?
– Жду.
– Игра.
– Как?
– Ответил на ваш вопрос. И еще добавлю для убедительности – по крайней мере, во всяком случае, как бы, всегда и во всем… по крайней мере игра, во всяком случае игра, как бы игра, всегда и во всем… Спозаранку. Еще глаз продрать не успели, уже играем. И ночи без сна. Без ночи, без сна. Сами не понимаем. Многие говорят… кто такие многие?.. говорят, дело делаем. Что? Прямо так и говорят. У самих лица суровые, пунцовые. Бледные тоже встречаются. Бледнолицые братья. Мел. Пионы. Улавливаете?.. Пионы – это уже о женщинах. У них свои игры. Пионы, прочие цветы. Не случайно. Оставим за скобками, но нити не теряем… что предпочитаете? суровую или мулине?.. В сущности, всё одно. Одна идея, одна модель. Все мы, уважаемый, из одной глины слеплены. И Климкины, и Крыжевичи. Кем? Я знаю, вы знаете, все знают, но опускают за ненадобностью. Говорят, мешает жить. С таким знанием жить трудно. Просто невыносимо. Говорят… Не знаю… Услышать друг друга, понять, при таком раскладе, казалось бы проще пареной репы. Однако же нулевая перспектива. Зеро. Ибо себя не слышим и не понимаем. Так что по мне, уж лучше игра. Игра всегда понарошку… Вы игрок? Игрок. Мы все игроки… Дайте ка рассмотрю вас как следует… Ага, ага. Нет, это не про вас. Интересно. Вот вы, Крыжевич, именно вы – не игрок. Редкостное такое исключение, как раз то, что требуется правилу. Правилу, правилам. Кто их устанавливает, не знаете?.. Вот и я не знаю. Никто не знает. Да и существуют ли они на самом деле?..
– Я как раз думал об этом только что. Действительно, кто? Правила. Еще попытался систематизировать грехи…
– Систематизировать. Смешное слово.
– Да, именно. У грехов же, как бы, своя градация. Смертные возьмем. А разве не смертные бывают? Ответа не нашел. Предположим, бывают. Те, что проще, мелкие, каждодневные. Вот всё это разнотравье, кажущаяся мелочевка равновелика или тоже уровни имеет? Как определяется вес, как взвешивают? В совокупности или каждый грех по отдельности?
– Не то говорите.
– Нет?
– Куда то в сторону вас занесло. Как будто сквозняком на секунду сдуло. Пропали из поля зрения. Только шнурок мелькнул, и всё, нет вас…
– Нет, нет, я здесь. Немного задумался, но уже вернулся.
– Быстро в себя пришли. Следует заметить, держитесь молодцом, несмотря на болезнь, волнение. Стойкий человек. И в отчаянии головы не теряете.
– Спасибо. Вы находите, что я в отчаянии?
– Конечно. Любой на вашем месте, кого не возьми… Вы, вот что, вы, дорогой мой, углекоп альбинос, черный пеликан. Не сердитесь. Именно вы именно на игрока нисколечко не похожи. Я бы даже сказал, полная противоположность… Это врожденное. Генетика, пропади она пропадом… Я вот думаю, как бы вас всё же не затоптали, дорогой мой. Не хотелось бы. Лично мне, теперь, когда мы познакомились поближе, очень не хотелось бы.
– Спасибо. Но кто? Кого вы имеете в виду?
– Так игроки же. О, они – знатные топтуны!.. Помните гадкого утенка?.. Но вам лебедем уже не стать. Увы или по счастью. В вашем конкретном случае фокус не удался. С такими как у вас сомнениями ни лебедем, ни факиром не стать. Даже на молочника не тянете… И мельницы ветряные – не для вас… Но вы это чувствуете. У вас, сдается мне, отменная интуиция. Интуиция игрока. Но – не игрок… Но вы не отчаивайтесь. Наблюдайте, созерцайте, не больше того. За стол не садитесь. Ни в коем случае. Ни при каких обстоятельствах. Усвоили?.. Ах, как хорошо было бы, когда бы усвоили… Между тем, игра – совсем неплохо. Видите, опять я за свое. Тема не выветривается. Что называется, застрял. Азартен… А тема любопытная, непростая, с двойным, даже тройным дном. Я такие темы люблю. С удовольствием развиваю, сам себе барьеры ставлю, преодолеваю… Это всё благодаря вам. Подарили зажигательный вопрос, сильный вопрос… Игра – баркарола, огоньки, волнение. Всегда Везувий. Небольшенький, но Везувий. Возвращает чувственность. Кроме того, как правило, можно остановиться. Только договариваться нужно на берегу. Это вы тоже должны усвоить, если все же решились за стол сесть… Решились?.. Решились, решились. Иначе бы и свидания не назначили, и не пришли… Значит так. Договариваться на берегу, именно что не берегу. Волга ли, Стикс – не имеет значения. В противном случае могут быть неприятности, и даже большие неприятности. А когда на берегу договорился – милое дело. Можно и придремать, и о своем подумать. Игра идет, а вы пузыри пускаете. Невыносимое удовольствие. Выпасть – не значит погибнуть. Во всяком случае, не всегда… Через раз. Ха ха ха… Но лучше смириться, умериться. Да и возраст у нас с вами такой, умеренности требует… Я несколько моложе, кажется? Так и есть. Но, все равно из одной глины… И возраст, и опыт… Однако же я, хоть и помоложе, чуть раньше вашего остывать начал. И, представьте, нисколько не жалею. Ничего не потерял, честное слово… Священная пора созерцания, осеннее колесо, пустой улей, Ангкор… А уж как бездействие телу приятно. Согласны?.. Хороший здесь песок. Как в Камбодже. То, что нам с вами надобно.
– Вы имеете в виду снег?
– Снег, да. А под снегом песок. Под песком Белый город. Возможно. Здесь, или в другом месте. Но без песка не обойтись. А знаете, что такое песок?
– Нет.
– Никто не знает. Зерна горных пород. Так говорят. Может быть, они и правы. Обозначить можно что угодно как угодно. Песочница, песок. Пух – еуы. Не слыхали? Хлебников предлагал переименовать пух в еуы. Чтобы из одних гласных. Может быть, он и прав… Тепла ищете? Угадал? А здесь как видите, пустыня. Такой ветер. Неприятное место. С виду привлекательно, намек на некую защищенность, уют. Видите – крыша, бортики. Манок, не больше. Никому и ничему верить нельзя. Пустыня. Думается хорошо. Но уснуть не решился бы. А вот что за пустыня, какая пустыня, не знаете?
– Может быть, Сахара? Первое, что вспомнилось.
– О своем думаете? Нужно успокоиться. так и до удара недалеко. Ну же, возьмите себя в руки. Боюсь за вас… А ведь вы угадали. Точно. Сахара. Вообще – Арктика, но под Арктикой, не исключено, Сахара. Скорее всего, Сахара… А если еще глубже копнуть – сахар. Рафинад… Не смеетесь? А ведь я пошутил… Не доверяйтесь своему горю. Обманет. И еще раз обманет. Лучше посмейтесь лишний раз. Даже если через силу. Это же только начать. Потерпите спазмы минуту другую, и настоящий смех пойдет. Это вы просто не пробовали. Даже и в чрезвычайных обстоятельствах. Думаете дураки почему так долго живут? А дураки ведь долго живут. Нет? Долго, долго, я знаю. Так почему же?.. Смеются. По поводу и без повода. Осмысленно, здраво, наперекор. Умнейшие люди. Никогда не приходило в голову, что дураки – умнейшие люди, цвет нации?.. Становитесь дураком, мой вам совет. Лебедем не вышло – дураком становитесь. Покуда и здесь не опоздали. В противном случае выберут, вычерпают, выпьют до дна… Как вам хлебниковский еуы? Забавно, правда? Вот Хлебников как раз дурачком был. Как то стесняются говорить об этом. А чего стесняться? Гордиться надобно. Согласны со мной?.. Вы вообще как к сумасшедшим относитесь? Смеетесь, обожаете или стесняетесь?
– Не скажу, что готов однозначно ответить. Видите ли, в детстве, еще мальчишками…
– Выходит, стесняетесь… А вообще вы – благожелательный человек. Я вас давно приметил. У вас и дочка красавица. Правильно?.. Располагаете к себе с первого взгляда. И начало беседы мне по душе пришлось. Это редкость, поверьте. Я разборчив. Вредоносный человек. Между нами. Колючка. Сволочь… Сразу же перейдем на «ты». Не возражаете?.. Не возражаешь?.. Как в деревне. Деревенские проще, доступнее, честнее. Не возражаешь?.. Так ты чего хотел то? Зачем я тебе?.. Человек в песочнице играет, снеговика лепить планирует, возможно, не исключено, хотя о снеговике только сейчас вспомнил, не важно, тут ты являешься с постной физиономией… Нет, не идет мне фамильярничать. Давай уж, как привыкли. Поздно нам сельчанами становиться. Слух режет. Тебе режет?.. А мне режет… Ну с, с чем пожаловали, милостивый государь? Так, все же лучше… Ну с, с чем пожаловали, милостивый государь?.. Только давайте на берегу договоримся – разговор исключительно по существу… Но это не означает, что вы мне так вот сразу пулю в лоб влепите. Если ваша история содержит элементы драмы или, не дай Бог, трагедии, подготовьте меня, как всякий учтивый человек, а уж затем как нибудь, подбирая слова, с улыбкой, чтобы я ничего не заподозрил, как нибудь иносказательно. Как будто бы вы – дедушка Крылов, а я – дети в Сокольниках. Условились?.. Условились?.. Для меня субъектов, объектов, временных интервалов, расписаний и проб не существует. Прежде – да, принимал в расчет, отвлекался, не скрою. Прежде я совестью мучился. Оно и сейчас иногда вспыхивает. Неприятные ощущения… Ну, что, будете правду матку резать? С чем пожаловали? Признавайтесь.
– Попытаюсь… Единственно, не знаю, с чего начать.
– А давайте ка с самого начала.
– Так всегда говорят.
– Всегда, да, всегда, всегда. Правильно говорят. Умные люди, то есть говорят, то есть дураки, то, что мы с вами вывели и порешили. И точка. О дураках больше не слова. Чтобы не повторяться и не накликать. Не для того мы с вами здесь сегодня собрались. Как в песенке. Давайте, начинайте. Вот я играю в песочнице, как будто ничего не подозреваю, тут вы являетесь. Откуда ни возьмись. С чем пожаловали? С чем пожаловал? Это я про себя думаю, а вида не подаю. Как будто увлечен игрой, а вас не замечаю. А на что вы мне? У меня свои планы. Но раз уж явились, не гнать же вас?.. Ну же, начинайте.
– Здороваться?
– Поздоровайтесь. А как же иначе? Хорошему человеку здоровья пожелать лишний раз не помешает. Да и не только хорошему, всякому человеку, даже колючке и негодяю. Это – обязательно, это уж как повелось. Не нам с вами традиции нарушать. Это зачтется. Обязательно. Стоит недорого, можно сказать, никаких затрат, а зачтется… Вы верующий человек? Ой, зря спросил. Сейчас это так не к месту. И вообще не к месту. Всегда не к месту. Согласны?.. Сразу же дымком потянуло, слышите? Или это песенка вспомнилась? Может такое быть?.. Паленым пахнет, Крыжевич. Ха ха ха… Как будто резину жгут. Или шифер. Шифер знатно стреляет. Такая случается канонада. Как будто война началась… А вот интересно, действительно началась, что думаете?.. Быть таки войне?.. Ну, что же вы?.. О чем вы хотели спросить? Может быть, здоровья пожелать, долголетия?..
– Здороваться?
– Можете и в третий раз поздороваться. Ничего страшного. Даже очень хорошо. Не тушуйтесь.
– Я вам денег принес… немного… а предложить стесняюсь.
– Что принесли вы мне?
– Денег. Немного.
– Вот как?.. А знаете, напрасно стеснялись. Деньги, конечно, несколько не моя тема, но если вы растолкуете, внушите, что они могут быть мне полезны и, главное, не опасны, я приму, даже с радостью приму… Зачем деньги, по какому случаю, и что такое эти деньги? Ну же, не тушуйтесь.
– Деньги – они и есть деньги.
– Начало убедительное, но, если можно, немного подробнее.
– Вы сможете купить себе что нибудь.
– Какой вы, все же, умница. Вот не ошибся я в вас. Не налюбуюсь. Уже дураком становитесь. Жаль только, что не всерьез пока, а только что от волнения.
– Волнуюсь, верно.
– Не нужно, честное слово. Я – хитрый человек. Иногда проверяю собеседника. Так, для себя, ничего особенного… Ну, что много денег то? Покажите.
Крыжевич достает из кармана пачку банкнот, перепоясанную резинкой.
Климкин цокает языком, – Ай я яй. Так вот они какие, ассигнации… Это я разыгрываю перед вами спектакль, как будто денег до сих пор не видел. Любите розыгрыши?
– Нет. Не теперь.
– Напрасно. А сколько здесь? Я сосчитать не сумею. Раньше умел, а сейчас разучился. Немного не в себе, умом скудею. Память, всякое такое. Но не будем о грустном. Так сколько здесь?
– Не знаю.
– Как же такое может быть?
– Не считал, честное слово. Откладывал на черный день в комод, но не считал. И теперь спешил, считать не стал.
– В рай хотите?
– Что, простите?
– Ну, люди, обыкновенно, в рай стремятся, верующие, неверующие, все. Не озвучивают, но подразумевают. Вы стремитесь?
– Не знаю, не могу сказать.
– А представьте, что нет никакого рая. И ада нет. Как вам такой вариант?
– Не знаю, не думал.
– Врете, думали. Все об этом думают. Итак, ни ада, ни рая, но и не пустота.
– А что же?
– Зев, предположим. Катаральные явления. Простуда, вот как у вас теперь. И гланды выглядывают в крошках ангины. Сейчас вам это легко представить.
– Нет, знаете, мое воображение оставляет желать лучшего.
– Наговариваете на себя.
– Вы деньги то возьмите. Возьмете?
– Разве что взять?.. Хоть немного поживу в сладости. Напоследок. Мысль постыдная, конечно, но дюже хочется, если честно… Вот вы грешки упомянули. Мелкие случаются, правда ваша. Знаете, кого они мне напоминают?.. Мышек. Люди мышек не любят, хотя эти животные ничуть не хуже прочих. Странная избирательность, кошек обожают, а мышек травят. За что, спрашивается?.. Свет включишь – они, мышки, грешки, то бишь, прячутся, как будто и нет их вовсе. А стоит запустить темноту, тут как раз их время. Шебаршат, вольничают… А счастье все равно никак не наступает… А знаете, почему? Слишком мы умны для счастья. Глупы беззаветно, следовательно, умны… Я все время путаю добро и зло, но, в отличие от вас, Крыжевич, не осознаю этого. Так что мне легче живется. То есть мне деньги ваши взять легче, чем вам их мне предложить. Правильно? Я когда еще совестью мучиться начну, а вы уже теперь потом обливаетесь. Прав?.. Знаете, я вам еще один хороший совет дам. Вы на людей то не больно оглядывайтесь. Они неживые. Не знают об этом, думают, что живут, думают, вот эти хлопоты и есть жизнь. Будете на них равняться, таким же станете. Смело шагайте, Крыжевич. Решили сунуть мне взятку? Или как это называется, аванс?.. Суйте, не стесняйтесь. Плевать, кто там что подумает. Живите, как будто на кладбище зашли. Попроведывать знакомцев или просто тишиной насладиться, помолчать… Слова ведь безжалостны. Однако говорить приходится. Деваться некуда… Ну же, давайте ваши ассигнации, пока не передумали, и шагайте смело.
– Куда?
– Это уж вам самому решать. Я вам только в общих чертах маршруты обрисовал. На самом деле их много больше. Белый город можете больше не искать, он здесь…

Горбунок, поплевывая на пальцы, пересчитывает деньги, – …двадцать шесть, двадцать семь… много, это хорошо… двадцать шесть… Нет, не получается. Что, в самом деле? разве я бухгалтер какой? И потом, тут уж что то одно, либо учет, либо сладкая жизнь… Вы зачем, Крыжевич, таким бледным сделались? Денег пожалели? так возьмите назад.
– Нет, нет, что вы. Это вам показалось, нисколько я не бледный. я о дочке своей, Юленьке вспомнил.
– Наконец то. Уж я думал, так и не вспомните.
– А разве вы всё знаете?
– Знаю, что вы неразлучны, а тут, вдруг, один пожаловали. Не нужно семи пядей во лбу быть, чтобы сообразить. Речь пойдет о дочери. Скорее всего. То есть, предположение. Что, угадал?
– Угадали.
– Вам пора бы ее замуж отдать.
– Это так. С этим замужеством я уже голову сломал. Уже и фотоаппарат ей купил, на стравинский четверги вожу, ну, вы знаете, присматриваюсь…
– Надеюсь, меня в расчет не берете? У меня слабоумие, имейте в виду.
– Нет, нет, вы – умнейший человек…
– Оставим. К делу, Крыжевич. Мне пора снеговика лепить.
– Не знаю, как сказать… Словом, у нас образовалось нечто наподобие младенца.
– Как это?
– Младенец, только необычный. Ничего подобного я не встречал. Каким образом он образовался, представления не имею. Я Юленьку водил к гинекологу. Он подтвердил девственность. Стало быть, младенец подброшен. Дочь уверена, что это не так. Ребенок неизвестно на кого похож, незначительные уродства, однако с каждым днем все больше привыкает к нам. Хотя спит. Вот с самого рождения еще ни разу не просыпался. Но, судя по выражению лица, привыкает. Улыбается. Улыбка осмысленная, счастливая, такая, что мороз по коже, потому что мы тоже привыкаем… Дальше. Одинокую девственницу с ребенком выдать замуж невозможно. Ибо это непостижимо. Повергает в ужас. Даже меня повергает в ужас. Предположим, разведенная женщина, мать одиночка – здесь все логично поддается осмыслению, но девственница?! Что же ей теперь отдаться первому встречному, чтобы впоследствии не вызывать кривотолков? Что делать?! Это счастье, что мы живем не во времена инквизиции. Нас попросту сожгли бы на костре.
– Заблуждаетесь. Время – категория относительная. Время придумано с тем, чтобы хоть как то примирить нас с так называемой действительностью. Вот вы вспомнили инквизицию, следовательно, она с нами, никуда не исчезала. Вот мы с вами сейчас мило беседуем, а тем временем Джордано Бруно сжигают на костре. Или Жанну Д’Арк. или вас. Никакой метафизики – квантовая теория. Просто берете лист бумаги, и сгибаете пополам.
– Я не об этом.
– А я – об этом. Раз уж пришли, так внемлите. Разве вы не слышали упреждающего запаха гари? И тотчас эта ваша история с аутодафе. Случайность, по вашему?
– Простите. Форменным образом, схожу с ума. Простите, у меня, похоже, бред. Понимаю, что брежу, но ничего поделать не могу. Не вижу выхода.
– Но вы же обратились ко мне? Разве это не выход?
– Не знаю, не знаю. Климкин милый, я в отчаянии! Помогите!
– Какой вам представляется моя роль?
– Исключительно заглавной. Если не вы – никто… Сейчас слезы польются. Ком к горлу подкрадывается. Если разрыдаюсь, не обращайте внимания. Я теперь часто плачу, но стараюсь не на людях. Ухожу, прячусь. А теперь боюсь не удержаться.
– Я пойму. Я слезы правильно оцениваю и даже поощряю. Слезы – это очень хорошо. Великая польза от слез. Так что, если заплачете, только порадуюсь за вас. От всего сердца.
– Скажите, может быть, у вас есть бесплодные знакомые? Я слышал, теперь так много бесплодных семей – ребеночка хотят, а ничего не выходит… А детских домов побаиваются. Наследственность, все такое. Понять можно. Что если младенец от маньяка или убийцы. Теперь так много маньяков и убийц… бесплодных семей, маньяков и убийц…
– Бесплодие… Погодите, как вы сказали? Бесплодие? Да, да. Бесплодие. Вот оно, то слово. Если бы вы знали, как долго я его искал… Ай, да Крыжевич!.. Спасибо вам. А я еще хотел сфилонить, спрятаться от вас. Не хотел идти к вам на встречу, честное слово. Недобрые предчувствия. Я своей интуиции доверяю. Больше чем себе самому. А вы – вон что, а вы подарки мне приготовили! Да какие подарки!.. Удивительная, потрясающая, знаменательная встреча!.. Бесплодие. Ну, конечно! Именно бесплодие.

Перед тем как небо окончательно накрыло землю, наступило бесплодие. Даже жители Белого города покинули город, так как вода его высохла и лавки опустели. Высохли груди у кормилиц. Чем кормить инфантов сих, чем?
Собаки вытянулись вдоль себя и приготовились умирать.

Пытаюсь вести дневники будущего с комментариями и обоснованиями. А начинается у меня все как раз с того момента, когда вы подсунули мне деньги. А я взял. Что есть для меня погибель. В прямом и переносном смысле… Нельзя мне денег то брать. Вот ведь что… Но это не ваша вина. Вы этого знать не могли. Да и я не знал, пока вы слово это не вспомнили. Бесплодие. Изволите видеть, Крыжевич, я в считанные минуты на ваших глазах сделался бесплодным. Вы искали бесплодного человека? Вот он – перед вами, неизлечимо бесплодный человек… И смертник… Теперь умру. Совесть убьет меня. В прямом и переносном смысле… В страшных мучениях… Приходите ко мне на похороны, Крыжевич. Народу много не будет. От силы пара – тройка человек. С дочкой приходите. Если повезет, вы с дочкой вообще одни окажетесь. И помните. Вы – единственный свидетель моего гражданского подвига… Знал, что пропаду, но взял, чтобы прочувствовать и примером своим упредить…
– Взяли что?
– Деньги ваши. Я же пояснил.
– Но если вам этого нельзя, верните, да и все.
– Поздно. Решение принято, поступок совершен, бездна разверзлась. Не заглядывайте в нее. Мне уже можно – вам нельзя. Не хотите же вы дочку сиротой оставить. Вот теперь мое положение хуже вашего. Вот что такое игра… А вы, Крыжевич, в рубашке родились. Впрочем, новичкам всегда везет. Неоспоримый факт.
– А вам самому не хотелось бы заиметь сынишку?
– Как?
– Сынишку заиметь.
– Сынишку?
– Сынишку, сына, наследника.
– Будущего спутника в скитаниях, молодого друга, что закроет глаза?.. Я погибну приблизительно через неделю. Может быть, чуть раньше. Думаете, успеет подрасти? Вы же о своем младенчике толкуете?
– За неделю – вряд ли, конечно, подрастет.
– А если я две недели протяну? У меня травы целебные собраны.
– Маловероятно.
– Думаете?
– Маловероятно.
– Не знаю, не знаю. Мне бы взглянуть на вашего младенчика.
– Так он у меня с собой.
– Так и знал! Вот вы мне не поверите, а я так и знал! Ну же, скорее, где он там у вас, доставайте!

Крыжевич расстегивает пальто, шарит рукой за пазухой. Тщетно. Буквально на глазах волосы его обильно покрывает седина, из носа по ниточке сочится кровь, – Непостижимо!
– Что такое?
– Нет младенчика.
– То есть, как нет?
– Нет, будто и не было… В газету был завернут, подвязан лямкой туго… Я проверял, то и дело проверял. Дома проверял, из дома вышел, проверял, пока шел, проверял, то и дело проверял. Не может быть.
– Не может быть.
– Не может быть.
– А вы, часом, не шарлатан, Крыжевич?
– Не может быть.
– Вы же погубили меня, Крыжевич! Кто научил вас этому?
– Выпал. По дороге выпал. Выскользнул, ускользнул, проснулся и бежал.
– Вы же не меня, вы мечту разрушили, Крыжевич! Будущее разрушили, Крыжевич!
– Не может быть.
– Кто послал вас?

Крыжевич срывается с места, бежит, спотыкаясь. Слабеющий голос сливается с порывами ветра, – Я найду его, слышите, я, во что бы то ни стало, найду его…

Горбунок ложится в снег, сворачивается клубочком, – Ай, да Крыжевич. Убил, и был таков. Всех убил. Младенчика убил, дочь свою убил, себя убил, меня убил, и был таков! Ай, да Крыжевич. Убил, и был таков. Убил, и был таков. Убил, и был таков.

  1. Стравинский С. Р. Рыбы

Снова нет тебя, снова нет моего Тамерлана. Где ты бродишь, кочевий человек?.. Страха не знает. По лезвию, по краю бродит. Живет на слух, идет на запах. Одно в голове – день, да ночь, сутки прочь. Так все выглядит. Так безопаснее. Для всех. На самом деле ждет. Чего? Да он и сам не знает. Не исключено. Да, собрался, сгруппировался, налился. Струна. Тетива. Зачем? Не может иначе, не умеет. Заложено. Предопределено. Предписано. Положено. Если вдуматься, мы все чего то ждем. Кто в тишине, кто ревет внутри себя. Как, интересно, белуги эти ревут? Пару раз слышал, как в животе у него урчит. С голодухи или от нетерпения. Так или иначе, в глаза лучше не смотреть. В такие глазки лучше не заглядывать. Сгореть можно заживо. Иногда затухает. Что то такое кошачье. Или пепел. Кострище. Ветерок подует – перестанет. Независимая жизнь. Невыносимо независимая жизнь. Как и у меня. Только я – человек невнятный. Только я прячусь, а он ходит. А я редко хожу, выхожу, хожу. Спрятать свою невнятность не умею, потому не вижу смысла. Так оправдываю себя. Оттого, что прятаться не умею – весь как на ладони. Голенький. Вот людям нравится такая беспомощность. Нагота. Вот они и выделяют меня. Понять не могут – любопытствуют, тянутся. Себя во мне прочитывают. Как то живет человек, рассуждают. Совершенно невнятный человек, и ничего, живет. Выживает. Бормочет, рассуждают. А вдруг в нем что то особенное, замечательное, спасительное? Создал же Господь такую игрушку. Шарик с дырочкой, бубенчик, дудочку бессмысленную! Не узнаёт никого, потому что не запоминает. Не желает утомляться, вглядываться, впускать, проникать, проникаться. А если так и надобно? А если так – хорошо? Свободен же? Свободен… Свобода – эта такая мечта несбыточная. Одеялом с головой укроешься, а в затылок дышит кто то. Обратно не получается свободы. Что за человек такой?.. Где ты бродишь, Тамерлан?.. Мы с ним оба глухонемые. Вот именно, ближе близнецов. Даром, что я прячусь, а он ходит. Ходит, пусть ходит. В добрый путь… Надежный. Вот, вот, надежный. Этого не отнимешь. Опасный, но надежный. Головорез, но добряк. Последнюю рубашку отдаст. Кто сказал, что головорез? А разве нет? А ты присмотрись. А кто? кочегар, разве?.. Растет. Каждый день растет. На сантиметр – на два подрастает. Однажды каланчой станет. Водку пьет не меньше моего, но без отдачи. Ни печали, ни радость. В добрый путь. Зачем пьет? И утрами не болеет. Растет. Еще говорят, они водку не пьют. Опять же, песни в нем крутятся. Песни или молитвы. Что то одно. А, может быть, и то и другое. Щемящие и неизбывные. Молоко с кровью… Слышно иногда. Когда молчим. Мелодии нет, так – на одной ноте. Зов в нем поселился, не иначе… Песни или молитвы. А, может быть, и то и другое… Вот я его песни слышу, а он моих стишков не хочет. Плохие стишки. Сам знаю. Стишки это разве моё? Моё – водка, котлеты. Рад бы от стишков избавиться. Да не умею. Ничего не умею… Надо об Алешеньке забыть, вот что. И этого не умею. Надо бы как то забыть, забыться. Пропажа. Он еще слабее. Совсем слабенький. Хоть и обжора. Так – зияние, запятая. В добрый путь… Поспать, что ли, покуда? Вот еще спать полюбил… Вообще все какие то бесприютные, неприкаянные, если вдуматься. Набросили мешковину мокрую. Уж, почитай, лет десять как. Если не больше. Старость, частокол. Или с похмелья ною. А так, шарманщики какие то, шаромыжники, тихоходы, плешь. А, может быть, речь такая стала, как рябушка… Вот интересно, почему он, такие как он, любят усекновение голов? Просто обожают. До дрожи. Баранина. Традиция, сияние, дзин нь! А все равно друг. Бранится, но наливает… Тянутся по причине невнятности. Тамерлана бы не выследили. Там среди них сыщик один. Да не один, чует мое сердце. Шнурки развязаны, хлястик болтается. Канюка ни с кем не спутаешь, сразу бросается в глаза. В левом лице тик – того и гляди, пристрелит. Это у них – запросто. Тамерлана сразу пристрелит. В глаза заглянет, тотчас пристрелит… И меня заодно… И пусть. Пожил. Пожили. Пожил. Сколько веревочке не виться… Закономерно. Закон. Законодатели. Рано или поздно. Дзин нь! В добрый путь… Оно так и бывает – копится, копится, потом – дзин нь! Во мне, кстати, не копится, все как в сито уходит, но это не важно, если, к примеру, пятница. Однажды пятница настает, тут и спорить не о чем. И так каждую неделю. Есть те, что предчувствуют, готовятся. Понедельник, вторник, среда, четверг… Суббота – это уже из другой оперы… В понедельник еще молодцом, еще вытанцовывает, волосы напомаживает, а в среду глядь – глубоко пожилой человек… Пожилой человек – это какой возраст должен быть?.. Известка. Таз эмалированный. Лампочка перегоревшая. Солнце, конечно, сверкает, как ни в чем не бывало. А уже в помещении, хоть в сенях, хоть в сарае – мыло и мозоль. В лучшем случае пес облезлый в углу тень лакает. Вот и жизнь прошла… А таз – это, чтобы ноги греть. И блевать по утрам. Из песни слов не выбросишь. Хотя петь и без слов можно. Так даже лучше… Почему ноги мерзнут? Все время мерзнут. Хожу мало. Тамерлан ходит много – у него не мерзнут. И водка ему не впрок. В душе я почтальон. Но не рыбак. Не рыболов. Рыба, скорее. Рыбы мы с тобой, Тамерлан, вот что… То и дело знобит. Нездоровый человек. К примеру, очень по детству скучаю. Наперсточек. Носочек, пять пальцев, круги по воде. Лопухи лапы. Осы да стрекозы… Кто то сказал, что нездоровые люди склонны к философии. Дескать, нездоровые люди склонны к выводам и обобщениям. Дескать, дар. Солнцедар… А поэты, те – дурачки преимущественно. Правда, правда. Круглые притом. Эх, Пушкин! Кто сказал? Хармс? Сказал и пропал. Сказал, вышел и пропал. Хармс. И Пушкин вышел и пропал. Оба пропали. Слово не воробей. А не брякни Хармс, глядишь, Александр Сергеевич жив остался бы. И по сей день жил бы. Хармс, поросячий глас!.. Кто там еще? Желтков? Таточкин? Чуднов? Ращупкин? Венц? Заплетыкин? Губошлепов? Чиквитадзе? Горидзе?.. Мафусаил, Тимофей, Махатма, Саид, Чувак, Ким, Ли, Кентукки, Иона, Митрич, Фока, Леонид, Варвара, Варвар, Виола, Клест, Клейст, Манька, Савл, Калигула, Панкрат, Гонкуры, Дионис, Душка, Минерва, Валентин, Валентина, Алонс, Герман, Бык, Элизабет, Пит, Трумэн, Жизель… Кто такие? Откуда? Не знаю. Ума не приложу… Плюшкин? Пушкин? Кто? Кто еще сам себя высек, голову срубил? Вдова какая то? Все беды от баб, Тамерлан. Их сторонись. Ты парень видный. Не нужен тебе гарем. Плюнь на это дело… Тебе пою, тебе, Тамерлан, пою. Мелодия, конечно, для тебя чужая, напев скворечный. Скворушка, сверчок поет тебе. Это я так себя умаляю. Так принято. Это – в нашей традиции. Для значительности. Как будто для значительности. Или наоборот. Всякую мысль поворачивать нужно. Так и этак. Как котлету. Уничтожил себя, и тут же утешился… Вообще то, знаешь, неизвестно, что там, у меня за пазухой. Сухарик или заточка. А то леденец. Смешно. Леденец – смешно. Но по существу. А леденец то мятный. Так что однажды взлечу, вот увидишь. Еще как удивлю тебя! Сам себя удивлю! Да, мы – такие, Икары и Дедалы земли русской. Тут бы и в пляс пуститься, да ножки отказали! С печки – бряк! Вишь как? Но припасено, помни. Что? Сам не знаю. Да разве мы сами закрома да пазухи набиваем? Хоть ты, хоть я… То, что лампочка сгорела, я тебе уже докладывал… То – хомут, то – бубенцы. Вишь как?.. Но я тебя не боюсь. Вот тебя именно не боюсь. Хочешь сдать меня в сумасшедший дом? Так разве я против? В добрый путь. Но, Тамерлан, не обижайся, пока размеров каланчи ты еще не достиг. И я покуда не готов. Не готов к чистому. Нельзя, нельзя. Вот ты думаешь, Тамерлан, наверное, думаешь, Тамерлан… Почему, думаешь, Тамерлан, я с тобой не расстаюсь? Никак расстаться не могу, не желаю. Думаешь, в самом деле, сверчок хозяина себе нашел? Так нам, сверчкам, хозяин не нужен. Водку наливаешь, от людей прячешь – оттого что поем оба, всяк свое? Всякое такое?.. Думаешь, канон и острота? Я тут тебе на остроту намекал. А оно – совсем наоборот. Лишены мы с тобой и того и другого. Тяготясь тяготеем. Так рыбы друг дружку по запаху находят. Разные, понурые, тяжелые оба, но тяготеем. Молчим. Друг дружке знаки подаем. Звездочки да кружочки. Молчание – золото. Только мы с тобой знаем. Больше никто. Я пытался их научить, но они не слушают. Не слушали, неслухи… Все умрут… Жаль, откровенно говоря. Немного жаль. Надоели хуже редьки, но я к ним все равно привязался… Не полюбил, нет. Я никого не люблю, себя не люблю, разве вот тебя только, да Алешеньку немного… Не полюбил, но… привык, что ли. Но двери больше не отворю. Не хочу обманывать. Никого. А и нет никого. Некого обманывать… Вот и тебя нет. Вишь как? В добрый путь… Радостное волнение. Как то волнами радость накатывает. Откуда ни возьмись… Предсмертная радость – вот что это такое… Все умрем, не сомневайся… К слову сказать, бессмертны оба. Ты, да я. Объем и парадокс. Еще Алешка, допускаю. Вот Алешка – молчит. Молодец. Всегда молчит… Молчал. Украли моего Алешеньку. В семью заманили… Украсть младенчика – это у них на раз… Между тем весна скоро, чумичка. Война в воздухе стоит, как собор, напоминание. На каждом шагу пяточки, да семечки, аж голова кружится. А мы с тобой бредем как непогода сквозь деревья, Тамерлан. Как рыбы. Две гулкие рыбы. Точнее, ты бредешь, а я мысленно сопровождаю… Где ты бродишь, Тамерлан? Сил уже нет ожидать, честное слово.

  1. Дневальный. Климкин

Кухонька в доме Веснухина. Шаткий столик. Клеенка с выцветшими маками, сизый стакан, хлебные крошки, желтоватый иней на окне.
Полковник, Горбунок, голова Арктура.
Закута. Изнанка и сиротство.

– Все же, как вы меня нашли? – прячась в лоснящийся халат, пунцовый Семен Семенович, весь в каких то желваках и прорехах, пытается справиться с ознобом. – На самом деле мне это совсем не интересно, будьте любезны. Нашли и нашли, будьте любезны. Хорошо, что нашли. Так что я рад вам, имейте в виду. На меня внимания не обращайте. Недомогание. Так что я – совсем не то, что вам явлено. Да вы меня знаете. Мы же с вами уже встречались? И не раз. Вне ристалищ тоской и болями обуреваем. Это вы еще вен моих на ноге не видели. А я весь таков, изволите видеть. Сплошная вена. Нога утомленного путника. Никто воды не подаст. Ничего, как говорится, высыплет, легче станет. Так что, будьте любезны. Так что я до шуток охоч. Бабы уже меньше интересуют. Покуда Полина Ивановне не слышит. Ха ха ха. Все там будем, не сомневайтесь. Ну, так что? Что скажете, будьте любезны? А случается, заикаться начинаю. С утра, сразу после пробуждения начинаю, остановиться не могу, пока не забудусь. Случается, да. Болен, изволите видеть, будьте любезны. Вот оттуда это «будьте любезны»? Привяжется же, мать перемать! А в остальном, как говорится, учтивый кавалер. При шпагах и ножнах. Дожить бы до утра. Простите. Я когда болен – все в доме болеют. Включая кота. На войне это хорошо знали. Кому война – кому мать родна. Всё сожгли. Уж как умели. Немного неловко, но в самый глаз, будьте любезны. Из песни, как говорится, не выбросишь. Когда болен – все болеют. Быстро выучили. Все. А у меня еще кот проживает. Почуял вас и спрятался. Животное чуткое, нежное, хозяйкой избалованное. Мерзавец. Судя по всему, всех переживет. О таких усищах только мечтать. Для кавалерии весьма полезно. Пагубное пристрастие к валерьянке имеет. Матерится виртуозно. Ну, да вы еще услышите, если повезет. Ему бы саблю маленькую и в окоп. Ха ха ха. Солдатский юмор особый. Голова едва что держится. Горький смех, горький, чего греха таить. Однако справляемся как то. Не хлебом единым. Вот я теперь с вами говорю, а в голове облака да колючки, дорогой Климкин. Вы же Климкин? Угадал? А нет ли у вас с собой спиртного, дорогой Климкин? Спрашиваю наугад и без надежды. Хотя было бы очень кстати. Уж мы бы фейерверк устроили! Канонаду. Боитесь канонады? Так как насчет спиртного? По глазам вижу, не носите с собой. Вот, позволил себе бестактный вопрос. Простите. Хотя галантный кавалер. Из первой десятки не выходил. На войне знали. Огненные точки все мои. Так вы их называете? Безбровые. Не боись. Хотя выпить было бы теперь очень к месту. Нет, нет, негоже. Надо остановиться. Полина Ивановна сердится. Не ровен час прогонит. Нехорошо. Обижусь, прокляну, или чего похуже. Нрав у меня необузданный. Неуправляем бываю. Не часто – всегда. На войне это хорошо знали. Старались подальше держаться. Поиграл, как говорится, и паиньки. Или баиньки? Что скажете? То то и оно, крыть нечем. Не меня особо внимания не обращайте. Слушайте лучше Арктура, моего боевого товарища. Вместе щи хлебали. Кому щи – кому сено. Уж так повелось. Никто не виноват. А пуля одна на двоих. В кавалерии так. А уж там – и мазурка и полонез. Польша совсем из берегов вышла. А так всегда было. И нечему удивляться. Еще крылышки эти. Полина Ивановна такие крылышки делает – пальчики оближешь. Но запаха не слышу. Затаилась. На нее молиться нужно, а мы – вишь что? Ну, ничего, обойдется, Бог даст. Мы – везучие. Хотя, чего скрывать, грешники великие. Вам не дует? От сквозняка то подвиньтесь. Ничего, всё не выдует. На войне не такие сквозняки, кот ученый. А Полина Ивановна, чего греха таить – чудесная женщина. Золото, не человек. Слиток. Такую женщину обижать – грех. Генералиссимус. Чан Кайши. Мудрейший человек, доложу я вам, был. Я для себя так решил, если упаси Бог, обижу ее, вольно или невольно – тотчас себя прокляну. Или чего похуже. Она, конечно, женщина терпеливая, но всякому терпению бывает предел. Так что даже очень хорошо, что вы прибыли с пустыми руками, Климкин. Мы все вам за это чувствительно благодарны. Все. И кот признателен, хотя носа не кажет. Я, случается, ему по пьяному делу, наступлю на хвост или лапу. Гневается. Панибратства не терпит. На неделю может замолчать. Не понимает, что я не по злой воле. Мерзавец. Притом, умнейшая, должен заметить, тварь. Хитёр, бестия. Чистый египтянин. Но, тоже алкоголик. Все сколько нибудь значимые люди – алкоголики. У них, у котов страсть к валериане генетикой предусмотрена. Думаю, у египтян валерьянка вместо водки была. Как говорится, на заметку ученым. Вы не ученый, Климкин? А производите впечатление ученого. Полина Ивановна, нет боле сил терпеть, честное слово! Умру – как выносить будете? Сто килограмм живого веса. Благо – одна нога. А когда вторая отрастет? Я надежд не теряю! Полина Ивановна, сжальтесь, голубчик! – подмигивает Климкину, – несет, радость моя. Везувий. Шествует медленно, со значением. Как всякий катаклизм.

Шуршащей тенью выплывает округлая смиренная Полина Ивановна. Достает из передника бутылку, наполняет стакан и вновь растворяется в матовой пустоте.
Катарсис.

– Благодетельница! – в глазах полковника играют слезы. Намеренно громко, дабы невидимая благодетельница слышала, – Не дозволяет погибнуть. Как достойно наградить?! Не знаю. Нет такой награды! Только что преданность и любовь, преданность и любовь! Святая! Таких и нет больше. И не будет больше. Врожденная солдатка. И салют, а, случись, и вдовство ей к лицу. На слезы мои, Климкин, не обращайте внимания. Могу разрыдаться, запросто. Сентиментален. Разделите со мной нектар? По глазам вижу – не выпиваете. Воздерживаетесь или болеете? Бестактный вопрос. Простите. Не обессудьте, долго держать не могу, нуждаюсь. Ваше здоровье.
Семен Семенович вытирает слезы и, опережая перспективу, взмывает над собой.
– Это – как первый поцелуй, – доносится с высоты восторга, – пьется исключительно стоя и маленькими глотками. Не верьте тем, кто залпом советует. Исключительно маленькими глотками. Даже если теплая. Теплая даже слаще.

Согревшись в безднах, полковник возвращается помолодевшим. Румянец на щеках, витийствует, урчит, – Вот и Феникс, и радость. Много ли утомленному путнику надобно для небывалого счастья? Случается охватишь, а оно ускользает. А все равно нектар. Хоть слева направо, хоть наоборот. Тут, главное, не терять. Впрочем, потери делают нас чище. Кому, как не вам знать. Согласны, согласны со мной. А вы в беседу вступайте. В беседу вступать нужно как в студеную воду. О себе забыть требуется. Раз и навсегда. Ног не замочив в реку не войдешь. Кому что, а вшивому баня, как говорится. Ну, ничего, свыкнитесь. Согрелись на сквозняке то. Ха ха. Говорите, говорите, меня не переслушаешь. У меня за годы бездействия, знаете, накопилось. Полегчало. Первая – главная. Кто страдает – меня поймет. Вы говорите, говорите, Климкин.
Климкин, – Насилу.
Полковник, судя по выражению лица, все еще смакует тягучую негу, – Как вы сказали?
– Насилу нашел. Вы спросили, как я вас нашел? Вот я ответил.
– Жаль, что вы не выпиваете, Климкин. Вам незнакомы красоты воскрешения. Как, кстати, вас звать? Что же это, Климкин, Климкин, разве такое годится? Не в строю всё же.
В диалог вступает Арктур, – Весьма спорное замечание.
Климкин отвечает, – Между собой вы зовете меня Горбунком, я знаю. Из за рюкзака, я знаю. И не обижаюсь. Так и впредь называйте, ничего страшного.
– Надеюсь, вы понимаете, что это любя?
– Да я не ропщу. Горбунок и Горбунок. Какая, в сущности, разница?
Веснухин не отступает, – А как матушка вас называла?
– Кузьмой. Кузей.
– Прекрасное редкое имя. Что привело вас к нам, Кузьма?
– Кузьма, надо же! А я предвидел. Нечто подобное должно было произойти. Выходит, не ошибся я адресом.
– О чем вы?
– Так, размышляю. Я задумчивый человек, часто размышляю, придумываю всякую всячину. Вы уж меня потерпите, я скоро уйду… О чем? Всё просто. Давно не слышал своего имени. Сызмальства и не слышал. Спасибо вам. Нет, не ошибся я адресом.
– Что привело вас к нам?
– Так я вам денег принес.
Нелепое заявление Климкина, как и следовало ожидать, не принимается всерьез и повисает в воздухе. Так что, после небольшой паузы полковник снова спрашивает, – Так что привело вас к нам, Кузьма?
– Я же сказал, принес вам деньги.
Семен Семенович в некоторой растерянности, – И много?
– На мой взгляд, немало. Хотя я не пересчитывал.
– Что это?
– Подобие подарка.
– Пожертвование?
– Можно и так сказать.
– И зачем вы их, с позволения сказать, принесли?
– По моему разумению, вы могли бы купить на них что нибудь полезное. Новую попону или сена, например.
– Нет, нет, вы меня не поняли, зачем вам?.. что это все же? пожертвование, подарок?.. не важно, зачем вам дарить деньги?
– Просто так. Вы милые люди, неиспорченные люди. Я должен был.
– Кому?
– Без адреса. Просто должен. Вот выбрал вас. Искал именно вас.
– А самому вам, что же, не нужны деньги?
– Нет. Я подумал. Я хорошо подумал. Мне денег не нужно. Я не смогу к ним привыкнуть. И я бы очень хотел отдать их. Именно вам. И, пожалуйста, не отказывайте мне.
– Что случилось?
– Ничего особенного. Можете мне верить. В понимании обычного человека ничего особенного. Это всё мои фантазии. Неприятные, темные фантазии. Откровенно говоря, я не хотел бы говорить об этом. Пожалуйста, можно я не стану посвящать вас в детали? Просто возьмите, и всё… Вы могли бы купить попону…
– Нет, дорогой Климкин, так дело не пойдёт. Вы должны рассказать нам всё. Без утайки. У нас так заведено.
– Настаиваете?
– Настаиваю.
– А если мои доводы покажутся вам неубедительными? А мне очень очень нужно передать вам деньги.
– От кого?
– От себя.
– Если ваши доводы покажутся нам неубедительными, Климкин, вы уйдете вместе со своими деньгами к себе домой. Или к чертовой матери. Это уж как пожелаете.
На лице Горбунка грустная улыбка, – Риск.
– А без риска никак.
– Упустил из вида, что вы военачальник, командарм.
– Не командарм, но не помнить нас, командармов, и в годы тишины – серьезная ошибка, Кузьма. А в годы тишины – в особенности. Вы уж меня простите, я – прямой человек. Никогда не забывайте тех, кто всегда рядом. И за столом, и в тишине, и в грозовую, как говорится, минуту. Не ровен час, полыхнет.
Полковник вытягивает шею, – Полина Ивановна! Час пробил! Будьте любезны!

Полина Ивановна, уже не мираж, но вполне земная, действительно, с бликами горящей избы в зрачках, шумно водружает бутыль, и покидает кухню, на сей раз с высоко поднятой головой.

Веснухин вновь наполняет стакан, – Везувий пробуждается. Что скажешь, Арктур?
– Пробуждается, полковник, как есть пробуждается.
Полковник Климкину, – Женщина трудной судьбы. В гневе чрезвычайно опасна. Сравнение с вулканом не случайно. Если повезет, сами сможете убедиться. Бывает, и на улице настигнет. Соседи знают. Уже выучили ее. Ничего, некоторое время продержимся. Продолжайте, Климкин.
– Может быть, я уйду, да и дело с концом?
– Нет, нет. Теперь уже поздно. Теперь уже придется все рассказать. Предлагаю вам все же выпить для храбрости.
Горбунок зажмуривается, набирает полные легкие воздуха, протягивает руку, – Давайте.
– Вот так бы сразу!
Климкин опрокидывает стакан, таращит глаза, закашливается.
Полковник громыхает, – Да разве так я учил? Маленькими глотками, маленькими! Не важно! Все равно молодец! – пьет из горлышка, – Ну, теперь держись! Давай Кузьма, жги!
С этими словами, по видимому, растратив последний запас энергии, Семен Семенович роняет голову на грудь и погружается в дрему.

Понемногу придя в себя, Горбунок обнаруживает, что кухонька наполнена неземным свечением, а ее мелькающие рябью обитатели, полковник и голова коня – ничто иное, как совесть, и совет, и избавление, и уж теперь великий грех скрывать от них что бы то ни было, ибо материализовались они в его жизни единственно с целью утешить, наставить и повести, – У меня еще полон рюкзак алмазов. Но алмазы – это на потом, для дела. Это не то, что деньги. Другое, совсем другое. Но если нужно, я вам и алмазы отдам. Только скажите. Мне не жалко. Мне для вас ничего не жалко. Вы – славные неиспорченные люди. Потому что кони – это те же люди, только крупнее и мечтательнее, что ли. Хотел бы я встретить живого пегаса, ибо бесконечно верю, что они существуют, и наша встреча еще предстоит. Уверен, что Баллас прячет парочку пегасов. Баллас – это такая Новая Атлантида, я сегодня отведу вас, и Полину Ивановну, и кота, и вы убедитесь, проникнитесь, и вам не захочется возвращаться никогда. Я слышал и прежде, что водка лечит, но как то не представлялось возможным убедиться. Необыкновенная ясность ума и восторг помыслов.
Арктур, – Полковник по этому поводу говорит – уж я вам мысли то подсоберу.
Климкин смеется, конь ржет.
Горбунок продолжает, – Не жалко, я себе еще найду. Там, в Балласе алмазов множество. И вы найдете. Я научу вас искать. Это не трудно… Завтра пойдем, сегодня, наверное, уже поздно. Вы и представить себе не можете, как всем нам будет хорошо, будет хорошо, будет хорошо… Вот вы не верите, а я знаю способ. Никто не знает, а я знаю. Чувствую. Брести с фонарем, печально, безнадежно, точно это и не фонарь, вовсе, а паучья жила или помазок. И вдруг мреющее свечение. Мреять. Брадобрей. Брод. Не пустые слова. Вот вы не верите, а всё – не пустые слова. И голуби. Мириады голубей. Прошлого больше нет. И будущего тоже. Потому что вот оно, будущее, сегодня, сейчас. А без этого, согласитесь, и жить не стоило. Спасались любовью. Кто как умел. Но любовь, вы же знаете, сочится и тает. Письма – в топку. Рано или поздно. Там в Балласе писем множество. И самолетиков, и корабликов. Можно умереть от счастья. Я, когда в первый раз столкнулся со всем этим – тотчас умер. Взаправду. А когда вешние ручьи или море навещает? Жемчужное свечение, сон, явь, движение в окнах. И окна имеются, не думайте. Встречи, уединение – что душе угодно… А теперь, пожалуйста, возьмите у меня деньги и я пойду. Я, видимо, пьян. Опьянел, видимо… Я прежде не пил никогда, не знаю, что это такое.
– Полковник в таких случаях говорит – пьян да умен, два угодья в нем.
– Ах, да! Вас интересовало происхождение денег? Я бы не хотел, но раз уж так складывается – извольте. Всё предельно просто. Мне дал их один человек. Просто так. Выдал и убежал. Как… олень. Или лань. Хотя я живых ланей не встречал, но очень хотелось бы. Думаю, в Балласе непременно водится парочка ланей. А оленей прежде хорошо на ковриках изображали. Синюшные такие коврики, помните? Бесконечно приятные на ощупь. Из плюша или не плюша. Не бархат, конечно. В Балласе бархата много. Гладишь такой коврик, и представляешь себе, что гладишь вовсе не коврик, но самого оленя. Вот не пришло в голову дать тем олешкам имена, а они, думаю, нуждались… Отвлекся. Воспоминания. Что мы без воспоминаний. Хотя так было бы, наверное, проще. Но мы простых дорог не ищем. Я думал, что я один такой, а вот поговорил с вами сегодня и подумал, нет, не один. Нас таких, по крайней мере, трое. А с Полиной Ивановной и котом – так пятеро. Жаль, что кот отказался с нами трапезничать. Ведь мы трапезничаем? Трапезничаем… А тот человек? Что можно сказать? Человек как человек. С тайной. Не без этого. Подошел, деньги сунул и убежал. Сунул и тотчас убежал. Как олень. Но не гепард. Не гепард, нет. Любите ли вы гепардов, Арктур?.. Тот человек на гепарда не был похож. Бегал не так быстро. Хотя старался, этого не отнять. Хотел все же, наверное, на гепарда походить, но это, согласитесь, не так просто… А ваш кот, к слову, быстро бегает?
– Быстро, когда хочет, но нас с полковником ему не догнать.
– Значит ваш кот тоже не гепард… А тот человек? Что сказать? Обыкновенный человек. Несчастный по своему… А вам хотелось бы знать, как его зовут?.. Невозможно. Да, я знаю его имя, точнее, знал, но позабыл.
– Полковник не простит.
– Позабыл тотчас, как только он убежал. Но не в этом дело. А дело в том, что деньги то я взял. Понимаете?.. Не понимаете?.. А я этих, как и прочих других денег брать не должен. Не имею права. Вот если бы я их нашел – другое дело. И то, не факт, что взял бы. А в этот раз взял. Вот как будто это был не я, а совсем другой человек.
Веснухин пробуждается, – Какой человек? Какой такой другой человек?
Климкин поясняет, – Очень просто. Вот как вы, Семен Семенович, при моем появлении заявили, что это как будто совсем не вы, а некто другой явлен.
– Я так сказал?
– Да, но не в этом дело. Теперь вы спросите, по какой причине денег брать я не должен? Что это за особенность такая – денег не брать?
Полковник, – Именно так и спросим.
– Хорошо, я откроюсь вам. Дело в том, что я… сейчас не смейтесь, это очень серьезно… дело в том, что я – своего рода Пифия , пуп, лампа Дештура. Теперь понятно?.. Вот она, главная тема проступает. Лейтмотив. Все что я рассказал вам прежде – ауфтакт, не больше. Так что же это за тема? справедливо спросите вы меня. Я отвечу. Тема невинности, девственности, если хотите… Давайте без дураков. Разве прежде, когда такое было возможным, оплакивали мы свою девственность всерьез? Разве те, что писали правила, те, что обозначили девственность как благодетель высшего ранга, не стремились сами как можно скорее избавиться от нее? И вот, пожалуйста, сегодня целомудрие презренно, и это декларируется во всеуслышание… Фарисейство, скажете вы, ханжество. Нет. На этот раз – обвал. Надеюсь, факт падения неба нет смысла доказывать? Достаточно заглянуть в колодец, или применить копченое стеклышко. Как при затмении. Словом, практически все ушли на ту сторону. Переведи меня через Майдан. Помните? Сейчас эта фраза имеет уже несколько иное значение. Неважно. Согласитесь, кто то должен был остаться. И так все рухнуло, должна же была остаться хоть какая то надежда. Сказочный Горбунок или реально существующий, да хоть сам горб или тень его. Шучу. Словом некто, всяк по своему трактует, сочинил избавление в виде некоего дневального. Для начала. И, в качестве страховки, разумеется. Так уж вышло, что дневальным оказался ваш покорный слуга. Вот и весь сказ, и причина моего визита… Кто сообщил мне о том, что я – дневальный? Никто. Я мог бы вам соврать, сказать, что это голос или голоса. Нет. Все сложилось как то само по себе. Однажды посмотрел на себя со стороны, я это умею, и осознал. А историю с голосами я для докторов берегу, точнее, для одного доктора, Стравинского Ивана Ильича… Ну, что дальше? Через некоторое время, как и должно, разверзлись так называемые горизонты. И новый Стравинский не замедлил себя ждать. Это уже наш с вами общий знакомый. И общество как то сложилось, общество четвержан, близнецов, урожденных девственников. В духовной ипостаси. Их стать и дивные черты. Откуда это? История знала примеры. Но как давно это было?.. И вот теперь. Я предвидел, и предвижу. Потому – Пифия. Все – не просто так. Такое богатство духовное. Я даже задыхался первое время. От избытка. По вечерам температура до сорока, не то что. Так и сложилось общество близнецов. Я про себя так нас называю – близнецы. Хотя на самом деле близнецы – те Стравинские, агностик и доктор. Еще есть композитор, может быть, слыхали? Не исключено, что вся эта симфония им замышлена. Мы же не знаем, кто он. Мы вообще, если честно, мало что знаем. Чрезвычайно ограничены в возможностях. Так что Стравинский, тот, что композитор, много больше, чем композитор. До какой степени – пока трудно сказать, но, интуиция подсказывает, то о чем мы думаем, только оболочка. А внешность обманчива. Практически всегда. А иначе, откуда и зачем два других присланы? Это выше моего понимания, да я и не пытаюсь. Лишь контур обозначил. В общих чертах. Три контура. Триединство. Так и живу по течению. Мне нельзя иначе. Я просто погибну, если схвачусь за корягу или вдруг захочу на берег. Так и жил, как плыл, пока не явился тот самый человек, имя которого я забыл. Провокация. Понимаю. Испытание. Понимаю. Соблазн. Даже не соблазн, всё как то само по себе получилось, он дал – я взял. Ну, что? Теперь, как видите, иду ко дну. Если уже не на дне. Что то лягушек не слышно. Но за этим дело не станет. Так что если вы не откажете мне, вы не только меня, всех нас спасете. А без дневального никак.
Полковник спит крепко. Арктур, напротив, весь внимание, в его словах читается скепсис, – Все это, дорогой Кузьма я уже слышал, изучал. Не это, так другое. Все, о чем вы говорите, Кант предугадал, разложил по полочкам и завещал нам в виде одной фразы – «ничто не ново под луной».
– Разве это Кант?
– Шекспир. Его ученик.
– Но Шекспир, мне кажется, жил задолго до Канта?
– Разве Сергей Романович не учил нас тому, что время – категория относительная, а, в отдельных случаях, даже вредная?.. Хотите Канта? Извольте. Я Канта знаю наизусть. Вот послушайте:
Мы не можем мыслить линию, не проводя ее мысленно, не можем мыслить окружность, не описывая ее, не можем представить себе три измерения пространства, не проводя из одной точки трех перпендикулярных друг другу линий, и даже время мы можем мыслить не иначе, как обращая внимание при проведении прямой линии (которая должна быть внешне фигурным представлением о времени) исключительно на действие синтеза многообразного, при помощи которого мы последовательно определяем внутреннее чувство, и тем самым имея в виду последовательность этого определения. Даже само понятие последовательности порождается прежде всего движением как действием субъекта (но не как определением объекта), стало быть, синтезом многообразного в пространстве, когда мы отвлекаемся от пространства и обращаем внимание только на то действие, которым определяем внутреннее чувство сообразно его форме. Следовательно, рассудок не находит во внутреннем чувстве подобную связь многообразного, а создает ее, воздействуя на внутреннее чувство. Но каким образом Я, которое мыслит, отличается от Я, которое само себя созерцает (причем я могу представить себе еще и друг не способы созерцания, по крайней мере как возможные) и тем не менее совпадает с ним, будучи одним и тем же субъектом? Каким образом, следовательно, я могу сказать, что я как умопостигающий (Intelligenz) и мыслящий субъект познаю самого себя как мыслимый объект, поскольку я, кроме того, дан себе в созерцании, только познаю себя одинаковым образом с другими явлениями, не так, как я существую для рассудка, а так, как я себе являюсь? Этот вопрос столь же труден, как вопрос, каким образом я вообще могу быть для себя самого объектом, а именно объектом созерцания и внутренних восприятии. Наше познание себя действительно должно быть таким, если признать, что пространство есть лишь чистая форма явлений внешних чувств…
Нуте с, что скажете, Кузьма? Разве не то же самое? Разве не описаны здесь ваши воззрения, воззрения того провокатора, что всучил вам деньги, мнимые страдания, сумятица на пустом, как выясняется, месте?
– Не то, нет, нет, другое…
– Разве образ дневального не возникает в вашем сознании, когда слышите вы эти слова?
– С этим не поспоришь, но… Надо подумать, надо хорошенько подумать… Я потрясен, я действительно потрясен.
– Выпейте еще.
– Нет, нет, ни в коем случае.
– Ведь как Кант позиционирует дневального? Его дневальный – константа, то, что есть, было и будет всегда. Разве не так?.. А теперь скажите, у кого вы приняли эстафету, дорогой Климкин?
– В каком смысле?
– В самом прямом. Кто до вас был дневальным? Проведите мысленную линию. Нащупайте, найдите его, загляните ему в глаза… А что, если в них вы прочтете безмятежность? А это непременно будет безмятежность. Лично я в этом не сомневаюсь.
– Как же небо, что опускается на землю?
– А что если это мы возносимся к небесам?.. И еще. А что если вы не дневальный вовсе, но самый обыкновенный человек? Не обижайтесь. Вопрос закономерен. Вы сами должны были задать его себе… Что если мы вовсе не то, что есть на самом деле? Вот о чем призывает нас подумать Кант. Вот то, что пытается нам объяснить Стравинский. Молча проговаривает то и дело. Вслух, но про себя. Вот какая мысль посетила полковника перед тем, как он уснул. Успокоился и уснул. Успокоился потому что это очень спокойная мысль.
– Нет, нет, я чувствую, нет, я знаю…
– Понимание приходит не сразу, Кузьма… Знаете, что я вам посоветую. Сами купите сена и принесите его нам. Если хотите, попону. Еще я люблю яблоки. Зимой они просто необходимы лошадям. Если действительно захотите сделаться нам братом – купите водки полковнику. Ящик. Не знаю, сколько у вас там денег. Фартук Полине Ивановне, коту – валерьяновых капель.
– Да, я рад, буду рад, несказанно рад, но в таком случае я окончательно свыкнусь с деньгами. Ведь мне будут давать сдачу. Начнется круговорот. Это уже буду не я. Меня просто не станет. Пузыри по воде, сухие ветки, лягушачьи лапки. Вы предлагаете мне смерть, вот, что вы мне предлагаете, Арктур… Нет, нет, простите, я не смогу, пока не могу. Не готов, совсем не готов… Простите, я пьян, я в смятении, все же пойду, если вы не возражаете.
– Оставайтесь, поздно уже. Вы нам понравились. Мы вас любим.
– Нет, нет, благодарю. Прощайте.

Роняя по пути какие то предметы, Горбунок бежал под марш молоточков в голове, – Кант, Кант. Еще чувство вины, обиды. Ему казалось, что он летит в пропасть, уже видит терпкое дно. Климкин зажмурился, предвкушая удар, и вдруг, на выходе, прямо у подъезда угодил в объятия паранойяльного следователя Павла Петровича С. Сыщику – радость, Горбунку – спасение. Судите сами. В поисках Стравинского С. Р., Павел Петрович раздобыл адрес Веснухина с тем, чтобы при помощи полковника попытаться ухватить ниточку ядовитого клубка, что смастерили кровопийцы и содомиты всех мастей на горе подлинным, честным мастерам, которые… не важно. И вдруг – на тебе, Климкин, еще один заговорщик, спешит прямо в руки. Разве не удача? В свою очередь, Горбунок, уже потерявший надежду избавиться от порочных денег попадает в объятия следователя, который, воленс ноленс, просо обязан принять их во благо, назидание ли… не важно. Вот и спасение.

Следует заметить, идея найти Павла Петровича уже приходила в голову Горбунку, и не раз, но липкий страх тотчас поглощал ее, оставляя на душе привкус гадливости с беспокойством пополам.

– Как же хорошо, что я вас встретил, Павел Петрович, – затараторил Горбунок. – Не иначе провидение направило вас мне навстречу, Павел Петрович. Вы же Павел Петрович, я не ошибаюсь? Это – не просто так случай. Согласитесь, было бы странно встретиться двум четвержанам в столь неурочный час случайным образом. В малознакомом месте. В сумерках. Или уже ночь? Ночь, наверное. Прекрасная ночь. Лучшая ночь в моей жизни. Гуляете? Притом вы не подозреваете, а я искал вас. Последнее время только и занимался тем, что разыскивал вас. Вот и теперь, перед тем как встретиться, думал о вас. Если даже и не успел подумать, не сомневайтесь, не прошло бы и минуты, как подумал бы. Последнее время, о чем бы я ни думал, логическая цепь моих рассуждений все равно и непременно приводила к вам. Потому и разыскивал. Правда, следопыт я никудышный, вам не чета, однако надежды не оставлял. Зато вот теперь награжден нашей встречей. Ах, какая встреча! Бесконечно рад! расцеловать вас? Так бы и расцеловал. Натерпелся, знаете ли. Но теперь все будет хорошо. Правда? Ну, конечно. Милый, милый Павел Петрович. Ищущий, да обрящет, так, кажется, сказано? Истина! Вместе с тем, Павел Петрович, не скрою, некоторые сомнения терзали меня. Терзали, терзали, что скрывать? От вас разве скроешь? Какие сомнения? В сущности, чепуха, но мне важно. Так кажется. Какие сомнения? Например, я до сих пор и не знаю, государственное вы лицо или промышляете частным образом… Это вопрос, Павел Петрович.
– Какой вопрос?
– Государственное ли вы лицо или промышляете частным образом?
– А вам как хотелось бы?.. Климкин, если не ошибаюсь?
– Не ошибаетесь. Но теперь Кузьма, снова Кузьма. Так нарекли меня при рождении, а теперь, буквально только что вернули.
– Что?
– Имя. И вас, Павел Петрович. Такое событие. Это сложно понять, гамма чувств, воспоминания… Теперь смело можете называть меня Кузьмой.
– Так что вы хотели от меня, Климкин Кузьма?
– А вы от меня?
– В каком смысле?
– Вы разве не меня искали? Мне показалось, что мы оба искали друг друга. То есть я вас, но и вы меня. Показалось? Ошибся?
– Теперь уже не знаю…
– Но я не обознался? Вы – следователь? Павел Петрович С.?
– Павел Петрович С.
– В таком случае вы искали меня, и не сомневайтесь. Я, знаете ли, своеобразная Пифия. У меня предвидения. Так что я вам очень, очень полезен. Многие моей пользы не видят, не желают видеть. Но вас на мякине не проведешь. Вы свое возьмете. Ведь так?
– Зачем я вам?
– Я хотел, нет, я обязан вручить вам, вам или государству, государству ли в вашем лице или просто вам, как честному и принципиальному служителю, в конце концов, просто человеку, вручить причитающуюся по праву определенную сумму денег, которая некоторое время дожидается вас. Некоторое время или давно, об этом история умалчивает. Так иногда случается. Как в данном случае, например. Могу только предполагать, но не вижу в этом особого смысла, ибо важен, согласитесь сам факт. Надеюсь и уверен, что прав, а также исполнен приятного волнения в предвкушении. За опьянение прошу простить, выпил, можно сказать, впервые в жизни, следовательно, опьянел. Следователь от слова «следовательно» или наоборот? Как правильно, Павел Петрович?
– Ничего не понимаю. О каких деньгах вы говорите?
– Немалых. Они у меня с собой, и практически готовы к выдаче. Скрывать не стану, имеются еще и алмазы, но у алмазов иное происхождение, и мне не хотелось бы пока касаться этой темы. С вашего позволения, разумеется. В свете грядущих событий, полагаю, вы догадываетесь, о чём, о каком, с позволения сказать, катаклизме идет речь, возможно, я вам действительно пригожусь. Как видите, я не склонен что либо скрывать от вас. И вообще предпочитаю не скрывать. Тем более, дело очевидное, да от вас таиться – занятие пустое. Все мы высоко ценим ваш профессионализм, о котором сложены, и в дальнейшем будут слагаться легенды. Так что, если пожелаете, алмазы также присовокуплю с благодарностью и надеждой.

– Ах, вот оно что?! Вот где собака зарыта! – осенило Павла Петровича. – Да это, брат ловушка! Живая ловушка. Поздравляю. Снова обскакали. Обскакали,