Артем Серищев, рассказ «ПОЕЗД/КОНВОЙ»

Рассказ участвует в литературном конкурсе премии «Независимое Искусство — 2019»

ПРОЛОГ.

Зачем кто-то один?

Потому что так нужно.

Просто нужно, чтобы с нестабильностью астата

каждый день внутри рождались и рушились мечты и планы,

и в душе зрело восстание.

Я решился совершить это путешествие в пещеру своей души.

И на пути ждет расщепление. На атомы собственного сознания.

   Поезд идёт на полном ходу без остановок. Пять общих вагонов. Деревянные скамьи. Окна раскрыты. Зима. Метель. Снег с яростью расстреливает стального зверя, заметая рельсы, чтобы сбить с пути. Машинист не видит почти ничего в свете фар.  ЭР-1 1962 года выпуска, зеленого цвета, выжженного прошлогодним солнцем, ползет по стальным рукавам в кромешной тьме. В головном вагоне лишь один машинист. Нелегкая ночь впереди. 12 часов до восхода солнца. Много номеров шариковой ручкой корявым почерком на белом листе. Рядом с каждым номером имя. Числа указывают порядок. Женщины и мужчины. Просто тела с именами? Нет, не сегодня и не для него. Не молод и не стар. Не свят и не грешен. Лицо закрыто. В зеркале глаз лишь тьма и снегопад. 

— Что ж, понеслась нелёгкая. Пора собирать ребятишек, старик. (Машинист так нежно называл свой поезд)

По клавиатуре забегал большой палец с четко отпечатанным следом, видимо, от широкого и массивного перстня. Гудки.

***

ГЛАВА I. СБОР ПАССАЖИРОВ.

   Пассажир 1. Аня. Из черной Субару WRX волной накрывало танцевальной музыкой. Толпы молодых людей на дорогих иномарках собрались на очередной тусовке. Она приехала со своим очередным бойфрендом. Очки Рэй Бэн и манера общения выдавали в нем очередного пустого «бунтаря» под современный тренд. На ней очередное откровенное платье. Оголенная спина и ноги приковывали внимание. Она – часть толпы. Она бывает в постели почти каждый день. С тем или с этим. Они любят дорогую выпивку и грязь. Она – та самая чья-то «примерная дочь». Отец устал бороться со всем происходящим. А может уже и не борется давно. Мать устала от отца и находит на губах других мужчин не найденное раньше или потерянное. На счету дочери всегда большие суммы денег. «Золотая молодежь» окружает её, подруги втягивают в русло современной жизни не бедных и потерянных молодых людей. Ей двадцать пять. Но что осталось от неё в те двенадцать, когда так много было в голове светлого и, наверное, сказочного. Когда была она одна. Наедине с собой. Но ей так хотелось бежать. От себя. От семьи. Виски. Текила. Абсент.  Словно цепи на нежных запястьях. Он или его друг. Или кто-то из тех парней в Армани. Вспоминала иногда отца и маму, еще влюбленных друг в друга. Эти семейные праздники, выезды на природу. Теперь этот дикий шум. Эти тела, эти слова. Кожаные салоны, ксеноновые фары, татуировки на телах плохих мальчиков. Это сводило её с ума. Но это опустошало её. Это подменяло настоящее. И вот снова мягкие диваны. Алкоголь. Танцы пьяных подруг. Десятки молодых людей с Айфонами, брендами и пафосом. Она снова закинула два «колеса». Виски. Еще парочку таблеток. Её снова без разрешения хватают за талию и тащат на танцпол. А её бойфренд уже заигрывает с другой девицей. Она — вещь. Она — кукла. Она — просто ноги и задница. Она – просто часть обстановки и средство убивать любовь. А ведь в детстве… В том далеком мире ей нравился мальчик из деревни. Он вечерами катал её на велосипеде и ловил ей светлячков и кузнечиков. И тот пряный воздух наполовину из аромата трав и цветов и наполовину из звездной пыли. Она закрыла глаза. Так ярко и четко возникла в голове маленькая девочка с небесными глазами, с растрепанными волосами в голубом сарафанчике. И на коже еще не было слоев тоналки, не было яркой красной помады на губах с инъекциями ботекса, а тело не стягивало пленом откровенное белье из Милана. И мама с папой так улыбались, так нежно обнимали друг друга. Она стояла, не двигаясь, посреди зала. Время замерло. Среди запаха смрада, дорогих духов, сигарет и выхлопов перегара, среди расширенных от кокаина зрачков и липких ладоней просто стояла маленькая девочка. А на другом конце у выхода ей махал рукой тот самый сероглазый мальчик, пытаясь пройти сквозь толпу пьяных и ругающихся молодых людей. Один из них толкнул парня. Тот ударился головой о край стола. Упал на пол. На его окровавленную голову стекал струёй коньяк со скатерти. Она очнулась и бросилась искать его там, помочь ему. Но не нашла. Она начала рыдать. Это ведь её детство, её душа. Это её сейчас втоптали в этот пол, избитый продажными и пустыми девками на лабутенах и псевдомужчинами без понятий о чести и моральной чистоте. Звонок телефона. Этот проклятый звук. Она хотела выкинуть его прочь и просто бежать в темноту. Но что-то остановило её. Она уже замахнулась, чтобы разнести его ударом о стену. Но опустила руку и нажала на экран наращенным ногтем в золотом лаке.

— Да. Кто это? (девушка)

— Аня? Аня! Послушай меня. Только внимательно. И спокойно. Не важно, кто я. Важно, кто ты. Ты помнишь тот венок из одуванчиков у реки? Тогда еще началась гроза, родители искали тебя. А ты пряталась с Сережкой под деревом. И он поцеловал тебя. Но ты никому об этом не сказала. (голос машиниста не был старческим, скорее голос парня лет двадцати пяти)

 — Кто ты? Сережа? (голос Ани дрожал, всё снова бурным потоком ворвалось в помутненное сознание, тушь потекла по щекам маленькими черными ручейками)

— Нет. Но мы сможем всё вернуть и всё исправить. Ты хочешь снова стать той папиной Капелькой, которой помнят тебя родители? Да или нет? (Машинист)

 — … Да. Я хочу назад. Я так устала.  (Аня прижимала ладонями телефон к уху и рыдала без остановки)

 — Не плачь. Через 10 минут к северо-востоку на выезде из города недалеко от заброшенной железнодорожной станции будет идти поезд. Вспомни эту станцию — с неё маленькой еще ты садилась с родителями на электричку до деревни. Остановка на 1 минуту. Не больше и не меньше. Откроется дверь первого вагона. У него нет номера. Бери ключи от машины и быстро езжай туда. Время пошло.  (Машинист положил трубку)

    Аня бросилась к диванам, схватила сумочку. Ей дорогу преградил еле державшийся на ногах парень со словами: «А куда это наша доченька собралась? Паша сказал, что ты так хороша в постели. Огонь. Да, Паш? Надо проверить. Как обычно пошли в твою любимую кабинку в туалет». Он схватил её за запястье. Другой парень взял сзади за плечи и поволок обратно на диваны. Один из официантов, наблюдавший за ней от самого её прихода, сорвался с места и направился к ней на помощь.  Он отбросил одного из парней, второй нанес ему удар кулаком в лицо.  «Беги!!» — крикнул парень-официант, осыпаемый ударами. Аня побежала к выходу. Она выбежала в одном платье на заснеженную парковку, запрыгнула в свой BMW, и через секунду машина сорвалась с места, разметая в стороны мягкий снег. Начиналась метель. За ней выбежали несколько парней. Субару и Вольво отправились в погоню за беглянкой. Оставалось всего три минуты. Она летела сквозь снег. Субару догонял. Водитель пытался прижать BMW к обочине. Наконец поворот. Она уже видела огни идущего поезда. Колеса заглатывал снег. Субару застрял. Его обогнал Вольво и остановился. В него пересели двое. Вольво снова направился за ней. Наконец, BMW оказался у платформы. Старая электричка, такая же как в детстве, остановилась, открылась дверь первого вагона. Аня бежала по сугробам на туфлях, падая, снова поднимаясь. За ней из Вольво бежали трое молодых людей. Один из них достал травматический пистолет и начал палить в воздух. Всего три метра оставалось до нее. А до двери поезда еще метров десять. У нее уже не было сил. В проеме тамбура показался силуэт в тулупе. Он крикнул ей: «Ложись!».  Аня упала в снег. Раздались выстрелы. Он стрелял догоняющим по ногам, а стрелку из травмата пуля прошила плечо. Пистолет упал в снег. Затем машинист спрыгнул на платформу, подбежал к Ане, взял её на руки, занес в вагон. Потом скрылся в кабине машиниста. Двери закрылись. Поезд тронулся. За окном осталось настоящее, такое серое и скверное. Она не знала, ни кто машинист, ни куда держит путь этот таинственный и безымянный старый электровоз. Но она верила, наконец и впервые. Верила в то, что впереди будет светло и тепло. В вагоне было очень холодно. Она закрыла все окна. Но печки не работали. У Ани началась паника. Она стучала в дверь машиниста. Но тот молча курил. Дверь так и не открылась. На его лице была маска с прорезями для глаз и рта. В глазах стояла вечность. Аня легла на скамейку, поджав почти к самой груди ноги в туфлях с побитыми каблуками. Так в позе эмбриона, вся дрожа, она почему-то ощутила незнакомое ей чувство свободы. Она с отвращением смотрела на свои черные чулки и накладные ногти. Она стала отрывать накладные ресницы. Ей не жалко было ни дорогой баварской машины, ни денег, ни круга людей, которых она оставила. Ей было жаль лишь родителей, которые станут её искать и не найдут. Страх. Свобода. Холод. Улыбка на поджатых губах. Это побег. Через тринадцать минут уже следующая остановка. А машинист уже набрал номер второго пассажира.

   Пассажир 2. Иван. В переходе уже никого не было. Изредка проскакивали подростки в тоненьких куртенках и адидасовских кроссовках. Вот мужчина средних лет пробежал с букетом роз, завернутых в газету. На ходу бросил несколько монет в картонную коробку. Бабушка медленно вразвалочку прошла мимо, остановившись на несколько секунд рядом с парнем. По её старому, но по-прежнему красивому и очень доброму лицу скользнула задорная улыбка.  Под гитару по переходу разносился Вячеслав Бутусов «Песня идущего домой».

 —  Я шел к себе домой, я шел по мокрым лужам, по скользкой мостовой ногами снег утюжил… (звучал глубоко и красиво голос исполнителя в старом пуховике c торчащим из распоротых швов пухом и вязаной шапке)

 — Красиво поешь, внучек. Холодно же, пурга начинается, отморозишь пальцы ведь. Давай домой собирайся (бабушка)

   Парень улыбнулся, но продолжал трогать струны гитары и голосовые связки, одновременно прикасаясь к струнам своей души.  Пальцы в обрезанных перчатках действительно начинали дубеть. По переходу гулял ледяной ветер. Но он продолжал петь. Да и идти домой не хотелось. Комната на окраине с кроватью, шкафом, стулом и тумбочкой была незавидным стимулом бросать такую ночь одну без своего верного кавалера. За спиной на стене красовалась красноречивая наклейка «Не курить». Но синий дым всегда согревал душу, а горячий фильтр грел пальцы. Когда он подносил пламя зажигалки к своей очередной из двадцати возлюбленной на три минуты, в его глазах можно было увидеть что-то далекое, похожее на удивительную вселенную. Особая пигментация радужки с детства наградила его глаза тайной и красотой. На голубом небе радужки были пятнами раскиданы карие островки, словно звезды посреди океана. Две ровные струи дыма через ноздри пробили морозный воздух. Пальцы вновь обняли струны, застыв неподвижно. Он не знал, что играть дальше. Вдруг стук каблуков. В переход спустилась девушка в компании мужчины в черном пальто. Он разговаривал по телефону. Другая рука крепко сжимала хрупкую ладошку девушки. И пальцы опередили мысли. Переливы мелодий сложились в романтичную и теплую музыку из композиции «Мумий Тролль – Такие девчонки».  И, не отводя глаз от девушки, проникая в зелень её глаз, но очень кротко и нежно, из губ раздалось как никогда раньше чисто и тепло: «И этот город останется так же загадочно любим. В нем пропадают такие девчонки. И нам оставаться ночевать в нем одним…» Девушка улыбнулась, проходя мимо. Мужчина продолжал все так же судорожно что-то выяснять по телефону. Уличный музыкант ощущал, словно она готова вырвать ладошку из лапы своего тирана и остаться с ним до рассвета в этом узком туннеле наедине с его душой. Но он ошибался. Она все так же сжимала руку спутника в ответ. Силуэты удалялись. А парень с океаном звезд в глазах, уставившись в бетон стены напротив, продолжал петь. Так, как никогда раньше. Так, как будто та девушка осталась и стоит напротив у стены, глядя на него упрямо и солнечно.  Сегодня не уснуть, а значит скоро шатание по городу. Скоро ночные выступления сменятся утренними. А утром сонные глаза студентов и юмор кондукторов в электричках. Снова тамбур. Снова этот знак «Не курить». А как тут не курить? Когда дым-брат всегда с ним. Что в нем? Она, они. Те берега и та девушка. Алкоголь. Много. Иногда даже слишком. И сейчас из горла бутылки снова коньяк. Дешевый, дагестанский. Лимончик. Теперь и пальцам теплее станет. И куда пропал тот голубоглазый мальчик? Да он все здесь же. Просто он все реже выпускает его. Просто все реже улыбка на губах. Просто это всё стало реже да и перестало быть тем  ВСЕМ.

   В переход спустилась компания в составе четырех молодых людей. Они матерились, распивали на ходу водку из стаканчиков. Тут один из них увидел музыканта, выпивающего коньяк.

 — Опа, гитарка и музыкант. Ну-ка сыграй нам. Че будем слушать пацаны? (парень из компании)

— Ребята, я всё. Мне пора уходить. Пальцы заледенели совсем. (музыкант)

— Так ща согреешься, старик. Давай-ка нам «батарейку» или это, давай нам чё-нить из Круга. Да, братва? Заценим блатняк в переходе под водочку. Опа, и под коньячок. Ты же не против, музыкант? (Второй из компании потянулся к бутылке коньяка в руке музыканта, но музыкант поставил бутылку на пол)

 — Я сказал, что не играю. (Музыкант начал убирать гитару в чехол)

 — Не, ну вы слыхали? Дерзкий какой. За падлу что ли для нормальных пацанов пять минут побряцать. (Первый из компании)

Музыкант стоял и молчал. Тут к нему подлетел третий из толпы и ударом ноги отбросил его к стене. Второй уже ударом кулака пробил в висок.

— Да ладно-ладно, парни. Пойдем быстрей, а то вдруг кто увидит. Погнали. Еще откинется здесь. Он дохлый какой-то.  (Четвертый из компании)

   С хохотом и улюлюканьем компания убежала из перехода. Музыкант спустя минуту вконец очухался, поднялся на ноги, закурил. Голова гудела. Звонок. Он не сразу понял, что звонит телефон. Редко такое бывает в его одинокой жизни. Да еще и номер неизвестный.

— Слушаю. (музыкант)

— Ну здравствуй, голубоглазый мальчик. Ты меня не знаешь. Я тебя знаю. (Машинист)

— Сомневаюсь. Я сам себя не знаю. (музыкант)

 — Это верно. Холодно тебе в городе среди чужих. Давай тогда туда. Где тепло и где свои все. Пора возвращаться домой. Пора покинуть эту мерзкую клоаку и выпустить своего мальчугана на волю. (Машинист)

— Какой дом? Что ты знаешь о мальчугане? Обо мне? Кто ты? (Музыкант)

— Завалил вопросами. Я сам не знаю, кто я. Но я помогу тебе. Давай хватай гитару и на электричку. Только не на свою. Через десять минут подойдет поезд. Не пытайся найти направление. И не ищи других пассажиров на платформе. Я открою переднюю дверь первого вагона. Стоянка ровно минута. Беги, Ваня, беги. (Машинист повесил трубку)

     Ваня глотнул из бутылки, положил гитару в чехол. Собрал мелочь из коробки и бросил в карман. Он дышал быстро. Столько вопросов. Но ему нужно просто бежать. Позвонил какой-то мужик, и теперь надо взять и бежать на какой-то чертов поезд, идущий непонятно куда и непонятно откуда!? Надо? Надо. Необходимо!!!

 — Да к черту!!! К черту тебя, проклятый город! К черту вас всех, ублюдки! (кричал музыкант через подступивший к горлу ком). Он воткнул вакуумные наушники и на полную громкость трек Земфиры «Самолеты» с его такими волнующими и согревающими не раз строками:

«Сколько в моей жизни было этих самолетов,

Никогда не угадаешь,

где же он не приземлится.

 Я плачу за эти буковки и цифры

Улечу на этом кресле прямо в новости

Давай, я позвоню тебе еще раз

Помолчим, поулыбаемся друг другу».

     Он бежал. Сквозь снег. Сквозь холодные объятия света уличных фонарей. Мимо витрин, мимо окон. Холодный воздух заполнял легкие. Он боялся опоздать. «Дурак!» – кричал он сам себе. Но откуда такая уверенность в правильности своего выбора?! Её не было раньше. Но сейчас. Её слишком много, чтобы слушать разум и следовать зову города. Город вообще не любит отпускать своих пленников. Но этот. Он другой. Он уже подбегал к платформе. Поезд стоял. Словно призрак, на последнем пути. Ноги устали. Через рельсы было невероятно тяжело перепрыгивать и перешагивать. А их десятки. Открытая дверь манила светом тамбурной лампы.  По звуку, напоминающему вдохи-выдохи, Ваня понимал, что электропоезд скоро тронется. Он уже из последних сил прорывался через сугробы. Наконец ступени. Он прыгнул прямо на них, подтянулся на руках и заполз внутрь. Двери закрылись. Иван лежал и пытался отдышаться целую минуту. Весь потный, мокрый, он смеялся, перевернувшись на спину. Наконец поднялся, сидя на полу, спустив ноги на ступени. Закурил. Этот звук электрички, такой родной. Но сегодня он не навевает печаль. Сегодня это звук счастья. В наушниках  мелодичный трек на большой громкости.  Но вдруг он нажал на «стоп».  Ваня не слышал шагов Ани за его спиной за минуту до этого. Она просто села на пол на другом конце тамбура, так же спустив холодные ноги в чулках без туфель на ступени. Из туалета наносило смрадом. Из дверей вагона тянуло холодом и ночью. Дрожь пропала. Они сидели спинами друг к другу. Ваня не знал, что он не один. Она слушала.  Иван снял наушники. Потер ладони друг о друга. И начал исполнять свою любимую инструменталку из Обнаженного кайфа Каспийского груза. Эти переливы заполняли тамбур теплом и лаской одинокого сердца. Его пальцы по струнам творили что-то невероятное. Она ведь хотела сбежать, когда открылись двери. Даже вышла в тамбур. Но увидела бегущего парня и вернулась на скамейку. Теперь она просто слушала. По щекам обоих текли слезы.  Аня старалась не издавать ни звука и не шмыгать носом, чтобы не выдать себя. Ваня тоже молчал. Капли, скатываясь по щеке, падали за струны гитары. Наконец он убрал пальцы со струн. Резко встал и повернулся в сторону двери. Тут он увидел сидящую к нему спиной девушку без куртки, боявшуюся повернуться к нему лицом. Тушь ведь потекла, и она ощущала себя такой некрасивой сейчас. Его слегка шатнуло в сторону от неожиданности. Он сбросил с себя куртку со словами: «Ты замерзла. Возьми». Он снял свитер и помог ей одеть его. Затем снял перчатки и одел их на её ледяные руки. Курткой он укутал её ноги. Она продолжала сидеть.

 — Сыграй еще. Пожалуйста. (Аня)

 — Хорошо. Вот шапка, дай подложу тебе, так теплее будет. (Ваня)

Ваня сел слева от нее.

— Можно сигарету? (Аня)

   Иван достал сигарету. Дрожащие пальцы взяли белый цилиндр с табаком. Она сжала её губами, красив в красное фильтр. Он поднес пламя зажигалки. И он увидел. Эти глаза. Блестящие. Красивые. Манящие. И бездонно отчаянные. Достал коньяк. Протянул ей бутылку. А сам  вновь достал гитару. И начал играть «Выхода нет» Сплина. Он стал петь в аккомпанемент гитаре. Она улыбнулась на секунду.  Её губы повторяли в унисон: «Скоро рассвет, выхода нет, ключ поверни и полетели». Её голова сама собой клонилась к плечу незнакомца. И, наконец, мягкие и ароматные волосы оказались на его плече.  Через пару минут электропоезд стал замедлять ход. Ане с Иваном нужно было вернуться в салон вагона. А машинисту пришло время принять третьего пассажира.

   Пассажир 3. Олег. Он – киллер. Не любит говорить – главное его преимущество. Он же недостаток. Потертая кожа куртки в унисон коже салона уже не первый год принимает в свои объятия тренированное тело владельца и смолу с никотином с его тяжелыми выдохами. Нет дома. Нет друзей. Его время – ночь. Его Бог всегда внутри. Это он сам. Его ангелы – отец и мама. Он часто заезжает к ним. Он улыбается. Недавно он привез им пару щенков хаски. Чтобы им было веселее, пока его нет рядом. Они не знают, что происходит потом и до. Они думают, что с того дня всё прошло. Но не прошло. И если сегодня он пьян, то у него снова исповедь. И снова эта боль. Никакой романтики. У него своя правда. Он не был таким. Он был студент. Он был замечательным сыном. Он нес свет в глазах. Затем литературный институт, статьи в газеты. Стихи. Такие прекрасные и легкие.  Улыбчивый парень, он не оставлял равнодушным к себе никого. Он женился. Он был так влюблен. Он просто весь растворился в своей Вере. А Вера. Откуда она? Она из провинции, девочка-умничка, скромная и красивая брюнетка с карими глазами. Это другие так думали. А он знал, что она из другого мира. Но за несколько минут не стало той жизни. Ничего не осталось. Авария. Он ехал с ней к его родителям. Смех и шутки. Они снова играли в «угадай мелодию». Снова пели, снова две ладони сплетались в одну.  И их любимая композиция группы Krec «Еле дыша».  В этот раз снова дискуссии по поводу выбора имени будущим детишкам. Вера еще не беременна, но они стараются. Они хотят мальчика или девочку – лишь бы здорового и счастливого ребенка. Салон был пропитан счастьем. Но они открывали стекла настежь, чтобы выпустить его наружу. Оно переполняло солнцем и теплотой. С летних полей ветром приносило ароматы трав и цветов. Ночь была прекрасна. Он никогда не превышал скорость. Отец научил его водить всегда аккуратно. И он не отводил глаз от дороги. Вдруг Олег стал тревожен.

 — Что такое, родной? (Вера)

— Впереди кто-то едет, но его словно бросает по всей дороге. Я поеду потише. Блин, и обочины почти нет, не уйти с дороги. Пусть проедет.  (Олег)

— А если все-таки Артем. Или Александр. Артем Олегович. Как тебе? (Вера)

— Да, родная, звучит (Олег)

    Её рука снова так нежно и мягко, словно лапа кошки касалась мочки его уха. Но тревога не покидала его. Просто хулиган какой за рулем или ямы может впереди.

    Огни приближались. Вдруг пропали. Был подъем в гору. Олег прижался вправо. Вдруг из-за холма на огромной скорости вылетел джип с включенным дальним светом. Он вышел прямо на полосе Олега, на «встречке». Вера успела лишь сделать глубокий вдох перед криком. Олег выкрутил руль бюджетного седана влево, надеясь уйти от прямого удара. Не успел. Трехтонный внедорожник с тремя семерками снес их, откинув в глубокий обрыв. Не сработала подушка безопасности пассажира. Вера умерла мгновенно. Олег пролежал год в больнице. Она снилась ему. Ему начали колоть транквилизаторы вместе с обезболивающим.  Виновник ДТП оказался местным крупным владельцем строительного бизнеса. Он был пьян в ту ночь. Все его пассажиры остались живы. И все заявили, что он был трезв и транспортное средство отклонилось из-за технической неисправности в автомобиле, вследствие чего произошел выезд на встречную полосу. Дело даже не возбудили, не выявив состава преступления.  Да это было и не важно. Олег вышел из больницы. Он провел год, ежедневно тренируя свое тело. Еще год на обучение владению оружием. Он продал всё. Он ни с кем не общался, кроме мамы и отца. Через три года он вышел на основного конкурента того самого владельца строительного бизнеса. Предложил ему убрать его. Сначала никто не стал с ним разговаривать. Но он смог договориться о встрече. Тот согласился за пятьдесят тысяч долларов. Олег сказал просто: «Деньги только после исполнения заказа. Мне нужна машина Ваз и чистый пистолет ТТ».  Через день ему выдали всё необходимое. Еще через день Кадиллак Эскалейд нашли в лесу. В нём обнаружили три тела.  Машину подожгли вместе с телами. Но рядом лежал пистолет. Никто не смог установить личность киллера. ТТ было невозможно «пробить» по базе. Олег получил обещанные деньги. Двадцать клиентов, двадцать заказов. Разные города, съемные комнаты. Этой ночью он возвращался от родителей. Как же он устал.  Он снова поднес пистолет к виску. Но её рука, невидимая, но такая теплая, снова опустила его руку. Он убрал пистолет. Олег подъехал к торговому центру, заглушил двигатель. Снова купил себе бутылку. Снова он идет по ночному городу. Сегодня заказ. Кто этот человек? Сын местного депутата. Кто заказчик? Сегодня он сам. За что? За грязь. За эту богатую и пустую жизнь. За все те пошлые фразы, которые тот бросает вслед девушкам. За то, что в его Порш Кайене давно не осталось добра и света. Он смотрел в небо, он улыбался. Он улыбался ей, своей родной и единственной звезде. Вера. Его маленькая и любимая девочка. Он накинул капюшон. До загородного дома оставалось недолго. Шел снег. В этот момент в доме обреченного на смерть царила обычная атмосфера пиршества. Элитный вискарь из бара.  На стеклянном столике кокаин. У Олега ТТ за поясом. Без глушителя сегодня. Он подошел к особняку. Дождался, пока машина с охраной отъедет. Сынок снова послал ребят за алкоголем и друзьями. Нажал на кнопку звонка. Кто-то вышел во двор.

 — Кого занесло сюда? Чё надо? (кто-то за воротами)

 — Я курьер от Виктора Николаевича. Просил передать сыну документы и деньги. Либо старшему охраны. (Олег)

     Как только сработал механизм открытия дверей, Олег зашел, быстро приблизился к парню, ударом ноги отбросил его. Затем зажал ему рот рукой и резким движением провернул шею до щелчка. 

      Он достал пистолет, зашел в дом. Через минуту все молодые люди лежали на полу. Девушкам Олег дал команду идти на выход. Дениса он оставил напоследок. Он нашел его в туалете. Молча направил пистолет прямо в область лба и нажал на курок. Тело упало. Олег опустился на пол по стене, вытянув ноги. Через пять минут он услышит звуки сирен. Через десять минут спецназ в двери и окна. Он ведь не положит пистолет на пол. Олег поднял голову, направив серый взгляд в белое полотно натяжного потолка. Горячий ствол коснулся низа подбородка. Указательные пальцы обеих рук вцепились в спусковой крючок. Вера. Такая тоска по ней. Но страх. Такой жуткий страх, что там дальше ничего нет. И он даже не сможет ночами сквозь слезы улыбаться, глядя на их совместные фото. Такими чистыми, такими открытыми и сияющими счастьем глазами затирать взглядом пиксели на мониторе в сотнях тысячах просмотров. Он проводил пальцами по её шее, прожимая дисплей, оставляя горячие разводы. Крэк. Камень лица размельчало бабочками-улыбками. Эйфория. Русская рулетка. Один на один с самим собой. В один миг вокруг крошились стены, осыпалась штукатурка с потолка. Он садился в угол, поджав колени. И вдруг солнце. Такое яркое. Вокруг лес. Ветер гуляет по кронам деревьев. И она идет к нему. На ней розовый сарафан. Цветы в волосах. Она смеется. Она садится рядом и кладет свою ладонь в его. Она шепчет ему на ухо: «Наши девочки. Диана. Каролина…» Он сжимает её крепко-крепко. Он не спорит. Он плачет. Она касается своей бархатной щекой его щеки. Легко отпустить человека? Нелегко, когда он дорог. А как отпустить того, кто и есть ты? В ту ночь не стало их обоих. У него лишь обрывки души. Нравилось ли ему убивать? Нет. Виски прожигал горло. Зрачки расширены. В них бездна. Пульс давно перешел на сотню с лишним.  Снова паразиты под кожей. Снова раздирать её ногтями до крови. Всего десять минут. Она уходит. Снова. И после нее серые стены. Депрессия. Разбитые руки. Зверь внутри ревел. Зверь внутри требовал кровь. Он – пророк. Он должен очистить от грязи эти улицы. Он скупал её любимый парфюм и распылял его по всей комнате, чтобы она пропахла её запахом. Он втягивал его так, словно это и есть его кислород. И сейчас он снова твердит упрямо: «Вера. Девочка моя. Родная моя. Маленькая моя. Не уходи. Я устал здесь. Где ты сейчас?!». 

  Мир Олега состоял из нескольких вещей. У нас это сотни, порой тысячи, к которым мы привыкаем и которые появляются вновь и вноь, меняясь беспрестанно. Единицы одежды, машины, предметы обихода, украшения, элементы мнимой роскоши. Все то повседневное, что обычно приносит нам ощущение стабильности, ощущение комфорта, какие-то амулеты, часы. То, что покрывает нашу кожу, что занимает наши глаза, наши мысли. У него же было всего лишь несколько вещей. Фотография. Точнее три фотографии, которые не давали ему остановиться, которые не давали ему забыть о том, что было и  том, что происходит сейчас. Пистолет, уже со стертой рукояткой, который он постоянно чистил до блеска. Движения уже были отработаны до автоматизма. И давно. 

Обойма полная. Он нажимает на спуск. Глаза широко открыты. Осечка. И вдруг звонок на телефон. Олег так и сидел неподвижно. Он схватил трубку.  На момент ему показалось, что выстрел был, и он уже где-то там. И это «там» существует. И ему звонит его Вера. И она снова начнет разговор с «Мур-мур» и улыбнется. А через трубку к нему через динамик поднимется эта улыбка сладкой негой до дрожи по всему телу. Он взял трубку. Но молчал.

— Олег. Это не Вера. Но я знаю, я все знаю. И я помогу тебе встретиться с ней. (Машинист)

— Где она? Ты видел её? (голос Олега дрожал, ломался, словно всё тело поросло льдом)

— Терпение, мой друг. Для начала прорывайся через окружение. Через кухню уходи в гараж. Ворота автоматические, открываются только изнутри. Там мерседес. Для своего сыночка папаня купил бронированный. Так что смело педаль в пол и по дороге, ведущей из города. Она идет вдоль железнодорожных путей. Так что ищи ближайший переезд. Там я замедлю скорость состава. Запрыгивай в первый вагон. У тебя 10 минут. Понял? (Машинист)

 — Да. Конец связи. (Олег)

    Олег поднял пистолет. И быстро ринулся через кухню к гаражу. Спецназ оцепил дом. Подъехала охрана на Крузаке. Олег сел в Мерседес. Нажал на пульте кнопку открытия ворот гаража. Они медленно стали подниматься. За ними уже стояли пятеро бойцов с Калашниковыми.  Олег вдавил педаль газа. По бетону провернуло задние колеса с дымом от резины. Машина вылетела наружу. Бойцы начали вести прямой огонь по лобовому стеклу. Стекло осыпало паутиной трещин. Центральные ворота были открыты, но въезд загородил полицейский «форд».  Олег протаранил его, выкрутил колеса и помчался по дороге. За ним следом стартовал джип охраны и еще две полицейские машины. Олег смотрел на часы, оставалось семь минут. Спидометр выдавал сто пятьдесят, машину носило из стороны в сторону по заснеженной трассе. Колеса вздымали снег. До переезда ещё пять километров. Крузер увереннее шел по снегу и сокращал дистанцию. Автоматчик высунулся из передней двери и стал вести огонь по машине. Олег отключил габариты и ближний свет. Осталась лишь темнота. Он увидел переезд. К нему приближался электропоезд. За сто метров до шлагбаума Олег развернул машину поперек дороги. Сам выскочил и побежал. Водитель джипа не успел быстро среагировать, увидев в свете фар «мерседес», и протаранил его. Лэнд Круизер вынесло в канаву вдоль дороги. Один из бойцов успел выскочить из машины до столкновения. Он стал палить из автомата вслед Олегу. Но пули пролетали мимо в темноте сквозь снег, словно сама ночь ограждала Олега. Вот уже прожектор электрички и открывается на ходу передняя дверь. Он цепляется за поручень и закидывает свое тело толчком в тамбур. Двери закрылись. Поезд скрылся в снежной пелене. Олег молча поднялся. Он начал стучать в дверь к машинисту.

 — Где она? Отдай мне её! (Олег кричал. Он достал пистолет и пытался прострелить замок двери к машинисту, но не смог).

 — Он не разговаривает с нами, не пугай девушку, перестань палить (Иван вышел в тамбур и заговорил с Олегом). Я Иван.

     Иван протянул руку. Но Олег прошёл мимо молча в вагон. Он на ходу бросил взгляд на Аню. Она была испугана.

 — Олег. Прошу прощения (сквозь зубы скороговоркой выронил Олег)

Он сел на последнюю скамейку спиной ко всем.

 — Со мной никто не говорит.  Я ни с кем не говорю. Я вас не слушаю. Меня нет. (Олег сказал это холодно и медленно, не повернув лицо и на градус в сторону Ани и Ивана).

   Но Аня почему-то улыбнулась. В лице Олега в тот момент, когда он просил прощения, была человечность и настоящее мужское смущение. Ане стало теплее в куртке, перчатках и вязаной шапке. Ваня сел напротив неё.

— Ты замерз совсем из-за меня. (Аня потянулась снимать шапку с головы)

 — Нет, оставь. Прошу. (Ваня нечаянно коснулся её руки, но сразу убрал свою, будто обжегся).     

   Стояла тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием чугунных колес по полотну железной дороги. Но лицо музыканта стало тревожным. Так много хотелось сказать прямо здесь и незнакомцам. Он ощущал отчаяние Ани, он чувствовал боль и замкнутость Олега. По струнам вновь стали проноситься ветром его легкие пальцы. И вновь, как в том переходе, каждый вдох случайных или неслучайных пассажиров заполнило его глубоким и красивым голосом: «А за окном мелькают дни. Они как взлетные огни. Одни заметны с высоты. Другие вовсе не видны. А на дворе цветет весна. Она в кого-то влюблена. А этот кто-то за окном сидит и видит день за днем…»  Аня смотрела в черное окно. Олег и вовсе закрыл глаза. Но странным образом каждый видел то, о чем поет Ваня, исполняя песню Бутусова «Девушка по городу».  Весна. Солнце играет лучами на пяточках молодой и улыбающейся девушки. Она сегодня одна в этом многомиллионном городе. Она влюблена? А может еще только собирается влюбиться? Куда же она? И эту спешащую навстречу счастью и весне девочку видела Аня за окном среди темноты. Её увидел и Олег секундной вспышкой в сознании. Машинист слышал песню. Его губы на секунду выдали улыбку-искру. Он снова потянулся к телефону. Пора четвертому номеру подняться на борт.

   Пассажир 4.  Максим.  Галстук словно петля на шее. Ослабил слегка. Затем просто резко снял и выкинул в окно. Шелковый. Итальянский. Да х** с ним. Так легче. Скинул пиджак и бросил его на заднее сидение. К черту вешалку и чехол. Где сигареты? Мужчина лет тридцати пяти искал по карманам выглаженных брюк и среди всякой ерунды в бардачке мятую пачку Парламента. Ах, блин. Она же во внутреннем кармане пиджака. Столько движений и все на срыве. Сегодня безумный вечер. К черту всех этих старших и младших партнеров. Голубые воротники, розоворубашечники. С этой минуты пусть его толстозадые клиенты сами решают свои проблемы. Пора делать то, ради чего он получал диплом юриста когда-то и статус адвоката. Глаза той девушки не уходили из памяти. Мысли кружились словно снег за окном, обретая жизнь в его надрывном басе: «Предложили мне уговорить её сменить показания. Да хрен вам всем! Этот ублюдок сядет. Привезли этим шакалам в погонах деньги. Этому предложили. Меня только спросить забыли. Сборище сук. Я сам буду до суда оберегать её. Только суд будет над всеми вами, твари. Бедная девочка. А эти мрази. Суки! Ты видел, Бог? Где ты был? Я тебя спрашиваю!». Он замолчал, глотая слезы, прожигая легкие долгой тягой в пол сигареты. Вместе с дымом в открытый люк Кадиллака вырвался громкий и печальный выдох. Вчера он отправил все записи с «переговорами» в Москву в закрытом пакете своему надежному товарищу из «органов». Еще несколько дней, и она будет в безопасности. Но можно ли теперь верить всем. Поэтому прошлой ночью он отвез её к своему другу вместе с пожилой матерью. Все счета были опустошены. Макс отдал пакет с деньгами Юле. Выставил на продажу дом через своего доверенного. А этим вечером устроил разнос своему боссу. Теперь все всё знают. Теперь его ищут все: и адвокаты, и бандиты, и силовики. Под сидением переднего пассажира был пистолет. Максим не боялся больше. Он просто откинул спинку кресла и ловил на язык ледяные снежинки, залетающие в люк. За ним по городу уже мчалась колесница. Водитель и два бойца с автоматами. По телефону установили его дислокацию. Макс и не думал его глушить. Он улыбался. Хорошо, что вчера Колян все сделал по инструкции. И уже сейчас большой серебристый борт Боинга уносит ее от всего этого говна и смрада туда, где не действует юрисдикция страны плюшевых монстров и обезумевших зверей. Успели. Приора свернула под мосты прямо к пристани. Подъехала к Кади Максима. Двое в масках вышли и в упор разрядили по обойме, искрошив все стекла и салон.  Максим поднялся из сугроба, словно призрак, и начал вести огонь по киллерам почти в упор из пистолета до пустой обоймы. Одному прошило пулей грудь. Второму пуля прошла через шею навылет. Макс отбросил свой ствол. По иронии судьбы, его он приобрел у тех же «служителей закона». Он посмотрел на небо и направился к машине нападавших. Сел внутрь. «Что за дрянь слушают» — подумал Макс и выключил магнитолу.  Он вспомнил про телефон, оставленный в уже весьма нетоварного вида заряженном американце. Максим вернулся, достал телефон с пола. Но тут звонок с неизвестного номера. Отвечать или нет?

 — Слушаю. Если думаете, что так меня можно отправить на тот свет, то ничего подобного. Утром найдёте два тела под мостами. Публично заявляю, что я завалил пару быков с особой жестокостью. Хотя нет. С особой человечностью. А вот за машину обидно. (Максим)

 — Спокойно, сынок. Это не враг. Круто ты их положил. Дело хорошее сделал. Но нужно уходить. (Машинист)

 — Да кто ты такой? (Максим крутил головой, рассматривая округу в свете фар)

— Друг. Не трать свое время. Я не рядом. Девочка в безопасности. Самолет приземлился по расписанию. Николай с ними. Этот бравый моряк знает свое дело. Обещаю, что они не доберутся до нее. Та мразь сядет надолго вместе со всеми продажными псами. Но не в тюрьму. В Москве такие же суки. Меня больше волнует, что ты несчастлив, Максим. Я знаю, что мучает тебя. Пора домой, Макс. Пора стать счастливым. У меня предложение. (Машинист)

— Какое? (Максим закипал в дрожи всей пятерни пальцев, но этот голос его сотряс чем-то до боли знакомым) 

— По мосту, что слева от тебя, через пять минут пройдет электропоезд. Я делаю остановку на одну минуту. Хочешь найти себя – садись в первый вагон. Я хочу, чтобы ты стал счастлив, Макс. Поверь на слово старику. И твой старик передавал тебе привет. Он гордится тобой, ворчун. (Машинист положил трубку)

— Пять минут говоришь… Ворчун… Папа… (Максим опустил телефон с широко открытым ртом, которым он затягивал в себя жадно ледяную ласку зимнего воздуха)

   Адвокат поднял из снега автомат, затем достал из багажника кашемировое пальто, бутылку водки и канистру с бензином. Он облил обе машины и тела, отошел в сторону, прикурил и отбросил свой Зиппо. Вспыхнуло пламя. Он побрел вверх к мосту. Раздался взрыв. Вот и всё. В душе творился ещё больший беспорядок. Он выкинул телефон в сугроб. Через десять секунд подошел поезд. Максим хлебнул из горла литровой бутылки и поднялся по ступеням. Войдя в вагон, он увидел смотрящих на него Аню с Иваном. Олег так и не обернулся.

 — Всем привет! Макс. Ночка вообще супер. А вы кто? (Максим стоял в проеме тамбурных дверей с поднятым меховым воротником, держа в одной руке бутылку, а в другой автомат за самое окончание дула)

— Аня (Аня кивнула головой в сторону Максима с улыбкой)

Иван поднялся с места и протянул руку.

— Иван. Ночка и правда горячая. Особенно учитывая странного машиниста. Это Олег, он неразговорчив. Ты устроил там этот пожар, дед Мазай? (Ваня показал на Олега, а посмотрел в окно, за которым полыхало пламя)

— Зажечь — моя тема, братко. Это горит мое прошлое. Трогай, ямщик! Барин хочет к щастью и побыстрей. (Максим рассмеялся, занюхивая после очередного глотка воротом пальто)

— А это тебе зачем? (Олег, не поворачиваясь, выдавил сквозь зубы)

— Какой любопытный малыш. Это сувенир от плохих дядей. (Максим, развернувшись всем корпусом в сторону сидящего к нему спиной Олега, совсем зря ждал продолжения разговора от молчаливого и сурового незнакомца) Кстати, держи, красавица, а ты сам оденься, парень. Гитара у тебя. Пальцы надо беречь. Еще сыграешь нам. (Максим торопливо скинул с себя пальто и бросил его в руки Ване) Укутайтесь оба лучше.

— Спасибо Вам, Максим! (Аня ту же, как добротная хозяюшка, накинула пальто пятьдесят шестого размера на плечи себе и Ване)

— Нормально. У меня тут еще почти литр для сугреву. Олежек, как перестанешь свою гордость теребить на всякое, подсаживайся на сто грамм. Я не кусаюсь. Да и вы тоже, сладкая парочка. (Максим не переставал улыбаться. Он, батин ворчун, окунулся в то прошлое, когда еще отец был жив, а в доме царил смех такой молодой, красивой и счастливой мамы)

— Ты только калаш убери подальше, Брюс Уэйн. (Олег предостерег Максима, все так же не двигаясь)

— Раскусил меня, бродяга. Окей. (Максим)

   Пассажир 5. Диана. В маленькой комнате с закрытыми шторами снова её собственная атмосфера. Этот знакомый блеск в глазах, эта чувственная грусть в зеленых глазах. Ей двадцать. В ней столько неба и совсем нет земного. Колонки подключены к старенькому ноутбуку. Подарок мамы. Её мир – это и есть только она и её мама. Она на работе, снова в ночную смену. Снова утром такие уставшие и сгоревшие глаза, но такая родная улыбка. И что-то вкусненькое, обязательно для любимой дочки. В ресторане, где она работает поваром, часто в тайне от коллег мама Дианы готовит что-то особенное, новое для своей принцессы и всегда так необыкновенно вкусное. А у Дианы впереди снова долгая ночь. Страницы книг, кадры фильмов пёстрыми крыльями невиданных птиц и блестящими на солнце плавниками дельфинов и китов. Она много читает, многое черпает о мире с экрана. Завороженная, она тонет в диалогах любимых персонажей. Она мечтательница. Она живет в мечтах и творит их – такие трогательные и такие светлые. Когда-то её мечтой были танцы. Гибкая, подвижная, ритмичная, еще в двенадцать она уже часто выступала с группой в местном доме культуры. В четырнадцать её отобрали в танцевальной студии для успешного и наконец-то прибыльного проекта. Она светилась счастьем. Росшая без отца, лишь на те небольшие деньги, что зарабатывала мама, она ощущала всем телом, что скоро всё изменится. Эти грядущие изменения в каждой мышце под ритмы музыки пробивали до дрожи часами напролет. И всё изменилось. За несколько минут. Несчастный случай. Нет. Её сбросили со второго этажа студии, вытолкнув с балкона. Падение на спину. Повреждение спинного мозга. Виновника так и не нашли. Но все остальные танцовщицы в предвкушении выгодного проекта хотели вывести «из игры» необыкновенно талантливую и молодую дебютантку. Она была слишком добра и открыта миру зубастых и корыстных. Её предали. Паралич обеих ног. Четыре колесика на зашарпанном старом линолеуме чертили под мотивы медленной и грустной латинской композиции неведомые узоры, словно вместо них красивые и стройные ножки носками проводили душой по полу лаской танца. Она по-прежнему влюблена в танец, хотя и прикована к креслу. Она закрыла глаза. Она улыбается. Она смеется. Беззвучно, не разжимая губ. Но эти приподнятые щечки, эти линии глаз и уголки губ. Они так знакомы этой опускающейся на город ночи. Бедность. Все эти шесть лет пустота. Слезы матери. Диана знала о танцах много. Даже слишком. Но к другому её душа не тянулась. Другое она не принимала из ставшего таким холодным и чужим мира. Как могла, она помогала маме по дому. Днем, после сна, они гуляли в парке. Из города они не выезжали.  Сложно было даже просто доехать с одного конца города на другой. Автобусы и трамваи для здоровых-то людей опасны и некомфортны. Приходилось буквально умолять заранее на остановке случайных людей помочь на руках занести грустную девочку-инвалида в салон и помочь с коляской. А люди ведь всегда спешат. Они всегда в шорах бытия. И им то ли некогда быть людьми, то ли страшно смотреть по сторонам, срывая эти шоры из «не моё это» и «каждый сам себе хозяин». Так легко под крепким градусом чертить пальцами другим новые горизонты сознания и в пафосном угаре порицать себя с хвалебной улыбкой. Поколение Джека Дэниэлса едва ли способно понять, как внутри чистого и цветущего края красивой души пропадает невинный ребенок, который уже стал ощущать себя частью и продолжением своего стального властелина на скрипящих колесах. Высокие и низкие, толстые и худые, гуманитарии и технари, женатики и разведенки, хищники и травоядные. Они просто идут. Они просто проходят. Мимо. Мимо Дианы. Мимо себя. Они просто делают по шагу назад, оставляя вокруг девочки пустоту. Переписки в интернете. Да, много близких по духу и много тех, кто часами готов говорить. Но разговоры – это ведь лишь слова. Никто даже не попытался приблизиться на расстояние ладони. А эти громкие слова от местных властей ради пиара и выполнения плана по пропаганде политического альтруизма. А потом снова запах кожаного салона из закрывающейся пассажирской двери и поднятая из-под колес «мерседеса» пыль. Диана понимала, что она – хоть и единственная радость для матери, но тянет её ко дну, заставляя уже не молодую женщину работать каждый день и иногда по две смены.  Отчаяние? Нет. Оно уже прошло. Скорее смирение с тем, что так дальше она не сможет. Вот и ночь. Окна настежь. Леденящая свежесть декабря ворвалась бешено внутрь, словно ждала часами, чтобы зайти в тепло. Снова упрямо и глупо Диана резко попыталась подтянуться на руках и вдруг почувствовать точку опоры в неподвижных ногах. Но нет. Она падает. Словно лишь половина её осталась, а другая ушла безвозвратно. И она всегда поднималась. Но не сегодня. Диана перевернулась на спину, разбросив руки в стороны по ковру. Она упрямо вглядывалась в черный потолок, словно что-то искала в темноте. Словно ждала такую яркую вспышку света откуда-то с неба. И сегодня это черное и мерзкое из ниоткуда проникало внутрь неё такими же черными и мерзкими мыслями. На душе становилось невыносимо. Всё больше и больше свинца заливали внутрь невидимой рукой. Диана сжала зубы, чтобы не дать крику выйти из себя. Но он прорвался и вырвался из хрупкой груди так надрывно и так беспомощно, будто сломав все ребра разом. Диана доползла до своего кресла, поднялась на руках и направила его к входной двери. Открыла дверь. На лестничной площадке снова разбили лампочку. Стояла темнота. Запах дешевых сигарет. Использованные шприцы и банки из-под пива, набитые до верху окурками. Больше она этого не увидит. Она развернула свою инвалидную коляску.  Но никогда ни на секунду хрупкая девочка не ощущала себя инвалидом. Наоборот, она поняла, что все те, кто наполняет города шумом, дымом, перегаром, пустой болтовней, ложью и глупостью – вот они настоящие инвалиды. Ступени были крутые. Диана снова представила, как каждый раз приходится караулить, дома ли сосед дядя Вова, чтобы он в старой «тельняшке», одновременно дымя папиросой, вышел и помог спускать тяжелую советскую коляску по этажам. Но теперь это хорошо, что ступени крытые. И такой холодный, наверное, бетон. Руки дрожали, вцепившись в дуги колес. Нужно просто резко и сильно крутануть и всё. Она начала отсчет от пяти до ноля. Такой страшный и такой короткий. Пять. Четыре. Три. Два. Диана громко выдохнула. И тут резко на весь подъезд раздался звонок телефона. Она всё время хранила его в специальном кармашке, прикрепленном к креслу. «Только бы не мама» — подумала в этот момент она. Ведь именно сейчас ей будет так стыдно за эту слабость. Просто взять и уйти. Нет, не мама. Высветился совершенно незнакомый номер. Диана не брала трубку. Но звонки всё шли и шли. Пол минуты. Минута. Она испугалась, что это разбудит кого-то из соседей, и весь её план рухнет. 

 -Алло. Слушаю. Кто вы? Зачем звоните ночью и так упрямо? (Диана говорила тихо, но надрывно)

— Откати коляску от края и поставь на тормоз, Дианочка. Прошу тебя. (Машинист)

— (Диана вздрогнула, начала оглядываться по сторонам, она молчала, громко и часто дыша в трубку) Хорошо.

— Теперь послушай. Через минуту поднимется дядя Вова. Внизу уже ждет машина. Он посадит тебя в неё и поедет с тобой.  Там, куда вы приедете, будет ждать поезд. Дядя Вова поднимет тебя в вагон. Я увезу тебя туда, где всё будет хорошо. Ты не поймешь ничего сейчас, но поверь – поверь в человека последний раз. Там тебя ждет счастье. (Машинист)

— Где там? Кто же Вы? (Диана)

 — Не важно, кто я. И сложно объяснить, где это. Это далеко от твоей боли сейчас. Это там, где сейчас нас нет. Дядя Вова всё объяснит маме. Да, ей будет больно. Но не так, как после потери тебя навсегда. (Машинист бросил трубку, короткие гудки)

Диана поставила коляску на тормоз и застыла неподвижно, смотря на ступени темного подъезда и прислушиваясь к шагам, доносящимся всё ближе. Она узнала по поступи соседа. Дядя Вова был впервые трезв, выбрит и как никогда серьезен и сосредоточен.

 — Диана, Дианочка, он позвонил мне. Я не понимаю, что это. Я не знаю, кто он. Но во мне всё словно перевернулось, Диан. Я отвезу тебя. Если ты решишься. Я позабочусь о Вере Николаевне. С ней всё будет хорошо. И у тебя всё будет хорошо. Беги отсюда. Я увезу тебя. (дядя Вова опустил глаза, его руки тряслись)

 — Дядя Вова, скажите ей, что я безумно люблю её и буду скучать. Поехали. (Диана)

Дядя Вова кивнул головой быстро и покорно, словно верный адъютант, забежал в квартиру Дианы за курткой. Затем он аккуратно взял девушку на руки и спустил к машине. Старый жигуленок стоял прогретый и на ходу на удивление Дианы. Дядя Вова заранее постелил на заднем сидении теплое одеяло и положил пакет с продуктами. Машина медленно направилась из подворотни в сторону выезда из города. Диана провожала серые пятиэтажки своим грустным взглядом. Через десять минут они были на месте. Дядя Вова донес её до открытой двери вагона. Диана поцеловала соседа в щеку. Из тамбура спустился Олег и молча забрал девушку, напоследок кивнув дяде Вове.

— Береги маму! Спасибо, дядя Володя! (Диана с Олегом скрылись из виду, двери начали закрываться)

— Вы там берегите её! Всё будет хорошо! (сосед-старик крикнул вслед уже отходящему поезду, пустил одинокую слезу на морщинистое лицо и направился к машине не оглядываясь).

Олег аккуратно, держа одной рукой Диану, другой постелил на скамье покрывало из машины дяди Вовы. Затем положил на него Женю и молча ушел в свой угол. Диана лишь успела тихо сказать ему вслед «спасибо». К Диане тут же подсела Аня.

 — Привет! Меня Аня зовут. (Аня)

— Привет. Меня – Диана. (Диана)

— Понимаю, как тебе сейчас не по себе. Но мы все здесь впервые и видим друг друга тоже первый раз. Тот молчаливый парень, что занес тебя – Олег. Он хороший, просто молчун. Это Ваня (Аня с улыбкой показала на Ваню, который дружелюбно махнул в ответ). Он играет на гитаре. И он очень хороший. А это Макс. (Максим тоже присел рядом на скамье напротив).

 — Привет, красавица! Теперь у нас здесь две красотки (Максим очень тепло и добро смеялся) Тут еще прохладно, но становится всё теплее. На удивление. Ведь наш таинственный машинист так и не включил отопление. Зараза. Только и делает, что мрачно бормочет по громкой связи и названивает. Не волнуйся. Расскажи, в чем твоя беда. (Максим)

— Я… Как вам сказать. У меня паралич ног. Я – инвалид. (Диана стыдливо перевела взгляд в сторону)

— Так-так! (Ваня вмешался) Ты это брось. Мы незнакомцы, но уже не чужие здесь друг другу. Так что не в нашу смену грусть и тоска. Зато у тебя чудесные глаза. И ты словно русалочка Ариэль. (Аня в шутку, но ревностно толкнула в бок Ваню)

— Да, точно – Ариэль… (это рассмешило Диану, вслед за ней рассмеялась Аня)

— А я тогда буду вашим веселым и надоедливым рыбкой-полосатиком Фландером (Ваня взял в руки гитару и пронесся по струнам легкими аккордами из диснеевского мультфильма на десять секунд)

— Да ты скорее та надоедливая чайка Скаттл. Шучу, Вань. (Максим потрепал по плечу Ивана)

— Да всё норм, Себастьян (Ваня)

— Ну за краба спасибо, старик! (Максим захохотал) Только с вами хоть немного вспомнил детство. А то все кругом такие серьезные и деловые. Такие взрослые бляха. А знаете, как иногда хочется взять и сбросить с себя всё это показное и продажное?! А? Поэтому я и здесь, наверное. (Максим)

— Мы все здесь сбросить с себя маски и накладные ресницы и улыбки (Аня добавила с легкой грустью в голосе).

— А кто я? (с другого конца серьезно и громко раздалось басом Олега)

Все замолчали в удивлении.

— Царь Тритон, у нас всё спокойно (нарочито серьезно ответил Ваня. Тут же все разразились смехом)

Олег ничего не ответил. Но в повороте его головы в профиле видна была открытая улыбка.

— Что-то совсем тепло стало. Странно. Но лучше так, чем холод. (Максим задумчиво глотнул из горла бутылки). Пойду покурю. Следующий пассажир, думаю, будет скоро. Моя очередь забирать. (Макс)

   Пассажир 6. Сабрина. Такая холодная ночь. Жаль, что звезд нет из-за этой не успокаивающейся пурги. Но все же окно настежь на лоджии. Кожаное кресло. На нем с ногами, укутанная в плед, девушка лет двадцати обеими ладошками сжимает большую кружку с американо без молока и сахара. Крепкий, ароматный, такой терпкий и бодрящий, он сегодня её возлюбленный на целую ночь. Из комнаты льется музыка, спокойная, приятная, мелодичная в стиле «chill-out». Сегодня не хочется много слов, не хочется громкого и надоедливого. И снег, словно уподобляясь ритму мелодий, дрессированным львом мягко и нежно опускается к ногам девочки на пол, на плед, порой даже на её ладони и прямо в кружку.  Синий «dunhill» тоже не случайно на подоконнике в эту ночь. Так хочется курить. Так хочется пройтись по себе изнутри не просто бразильской арабикой, но еще и прижечь прошлую и настоящую боль привычным синим дымом. И этот поцелуй. Такой нежной лаской на холодных чувственных губах. «You are beautiful, you are beautiful. That’s true» («Ты красивая. Ты красивая. И это правда») в исполнении Джеймса Бланта заставляет улыбнуться. Так едва-едва. Так совсем немного, но так чудесно линии губ взорвали румянцем щечки молодой красавицы. Она такая хрупкая и такая изящная, словно древняя статуэтка, которой поклонялись когда-то дальние племена в далекие годы. Волосы распущены, такие солнечные и длинные, такие легкие и такие теплые. Окно запотело. Она указательным пальчиком правой руки медленно вывела: «Сабрина». Её имя. Такое же красивое и необыкновенное, как и сама его обладательница. И такая сильная. Она на отлично закончила языковой вуз на дистанционном обучении. Французский язык. Теперь она хорошо зарабатывает, на дома занимаясь переводами, преподавая как частный репетитор, но лишь для немногих желающих. Она редко выходит из дома. Она – урод для общества. Почему? Пять лет назад совсем юная, невероятно красивая начинающая модель. Красота стала её проклятием. Лицо сожгли кислотой. Чудом сохранили зрение, которое до сих пор восстанавливается.  Казалось, что в тот день внутри сломалось абсолютно всё. Но спустя столько лет она приняла себя новой. Она научилась отдавать больше себя не лицу, а своей душе. Никто не был прощен. Мир не был прощен. Но год за годом ненависть съедала е сам. И уже не кожу, а изнутри. И она захотела отпустить всю эту черноту, поняв заодно пустоту большинства людей, её окружающих. Быть рядом с уродом оказалось под силу лишь нескольким десяткам. Жить – лишь единицам. Да и лишним это стало. Зеркала стали не нужны, фотографии из прошлого под запретом.  Не нужны стали многие и многое. Но эта ночь – особенная. Сабрина научилась любить ночь, она стала обожать моменты захода солнца. Темнота приносила счастье. А стихия дарила спокойствие. Она уже приняла своё одиночество и его бессрочность. Но никаких слёз. Она – сильная девочка. Она подошла к окну голыми ногами по хрустящему снегу, из которого уже получился целый ковёр на балконе. Ночной город в огнях и танце бешеного снега выглядел безмятежно, как ни странно. Такой сладкий сон тысяч тонн бетона. Десятый этаж. На ней было лишь нижнее белье и рубашка с расстегнутыми пуговицами. Она дрожала, но не отходила от кона обратно в кресло с теплым пледом и кофе. Она просто стояла и пропускала этот ледяной холод через себя, чтобы заново напомнить себе, что она одна. Что есть только она. И никто не согреет сейчас. И никто и не почувствует сквозь крепкий сон, что она стоит здесь и замерзает. И никто не обнимет. Только ночь и снег. Она все-таки не сдержала, и слезы навзрыд потекли из глаз, словно разрывая их.  «Я- урод!!! Зачем!?» — кричала она дико и громко в темноту, но вьюга глушила все её вопли. Наконец она рухнула на заснеженный пол лоджии, прислонясь спиной к стене и прижав к груди колени. Она уже не чувствует пальцев. Но все же сигарета и зажигалка. Пламя. Глубокая тяга. Дым прошел до самого дна легких. Он прошёл до самого дна души. Она резко встала, вытерла слезы ледяной ладонью. Сигарета тлела, оставляя из прогоревшего табака руины в причудливых рельефах. Она перелезла через окно, свесив ноги вниз, держась руками за замы окна. Она смотрела прямо перед собой. Тьма звала её. Её звала зима. Её звала она сама, которая ждала где-то там во льдах вечно черного и спящего города. Там нет Бога. Там нет будущего. Да оно так и проще. Так и нужно и именно сейчас. Она так верила, что её заберет не асфальт заставленной иномарками парковки, а эта метель, превратив её пятьдесят килограммов еще теплого тела в миллионы снежинок с удивительным и неповторимым узором. И она уже закрыла глаза. На ней лишь черные чулки и кружевное белье. Волосы уже пропитаны снегом и холодом. Ей не страшно. Но звонок на телефон заставил открыть глаза. Он всё нарушает. Он словно выбил её своего твердого намерения. Она стиснула зубы в гневе. Она перекинула ноги обратно и подошла к креслу. Неизвестный номер. Она взяла трубку.

— Сабрина, там ничего нет. Тебе там не понравится совсем. Не прыгай, девочка. (Машинист)

— Кто ты? (Сабрина застыла на месте, чуть не выронив телефон из рук. Голос незнакомца так напоминал голос отца, ушедшего из жизни спустя год после трагедии с ней)

—  Знаешь, твой папа гордился бы тобой. И гордится тобой. Не делай ему еще больнее своим уходом из жизни. (Машинист)

— Да ты ничего не знаешь о нем! Он мертв! Кто ты?!! (Сабрина)

— Я эта ночь за окном и эти снежинки. Пойдем со мной. Но не так. (Машинист)

— А как?! (Сабрина)

— Вызывай такси, одевайся и скажи водителю ехать к заброшенному переезду, что рядом с машиностроительным заводом. Там будет ждать поезд. Дверь первого вагона. У тебя мало времени. Ты сомневаешься – я знаю. Но там, куда поедет поезд – там свет и там ты не будешь одна. (Машинист бросил трубку)

Сабрина была в замешательстве. Не доверяя никому в своей жизни, кроме матери и отца, незнакомец смог породить в ней сомнения и надежду на другой выход. Или, наоборот, вход. Она, промахиваясь ледяными пальцами по экрану смартфона, все-таки вызвала такси. Джинсы, теплый свитер, подаренный папой. Она вдохнула его запах, словно на нем еще остались прикосновения папы в тот день её рождения.  Шапка до самых глаза, затем шарф. Закрывающий пол лица вместе с губами и носом. Но эти глаза, несмотря на окружающие кожаные наросты, они светились. Светом. И были так же невозможно красивы, как и с самого первого дня её жизни. Она вспомнила слова папы в больнице: «Девочка моя, ты всегда будешь моей маленькой принцессой, чудесной. Невообразимо красивой! И пусть случилось нехорошее. Пусть будут тыкать пальцами или просто отворачиваться. Ты красивая. И это правда. И поверь мне, своему старику, — глуп тот, кто красоту видит лишь в сантиметрах кожи поверх костей и мышц. У тебя душа красивая. И сердце. И личико твое заживет. А твои глазки – ну это просто загляденье. Я тут заметил, как на тебя один медбратик засматривается. Он даже вопросами тебя мучает глупыми каждый раз лишь ради того, чтобы голос твой услышать». И действительно в тот момент медбрат Саша проходил мимо палаты и улыбнулся ей со стеснением. Отец в этот момент поймал его взгляд и состроил очень серьезную физиономию. А потом громко захохотал, щекоча свою девочку. Сабрина встала перед зеркалом, сняла простыню с него. И смело посмотрела прямо в свои глаза. Затем спустила шарф на шею и поправила шапку, натянув её на волосы и открыв остатки ресниц. Машина подъехала. Записка второпях маме со словами: «Я жива. Не бойся. Но не жди меня. Я ушла. Туда, где будет хорошо. Я надеюсь. Люблю тебя, мама! Спасибо за всё!».  Сабрина села в старенький «рено» на переднее сидение. Обычно она куталась в свои шарфы, шапки, палантины, словно десятая по счету жена шейха. Водителем оказался пожилой дядя весьма приятной полноты и с усами.

— Куда прикажешь, зеленоглазая принцесса?  (Он даже не моргнул глазом и ни на секунду не замешкался, вглянув на Сабрину)

— (Сабрина улыбнулась) К заброшенному переезду, что у машиностроительного завода и побыстрее, пожалуйста.

— Мда, Ваш молодой человек весьма оригинален в выборе романтических мест. Ну тогда пристегнись и держись. Эх и навалило сегодня снега. (Водитель прибавил громкость на приемнике. Звучала как раз любимая песня Сабрины «You’re beautiful». Когда они подъезжали, поезд уже стоял в тяжелом ожидании и грузном дыхании рельсов.

— Вот это я понимаю – размах. Уже двадцать лет тут ничего не проходило. Но ради такой девушки хоть самолет можно подать. Удачи тебе! (Водитель)

— Спасибо Вам! (Сабрина поцеловала водителя в щеку). Тот, напоминающий слегка Леонида Аркадича из «Поля чудес», передернул усами от изумления. 

— Так-так, сбереги всю ласку для своего одного-единственного, девочка (водитель улыбался, шевеля усами). Только вот останавливаться я не буду, а то колеса повязнут в снегу. Я сейчас войду в поворот, сбавлю скорость, а ты выпрыгнешь. Снег мягкий. Ты справишься, девочка.

     Сабрина была удивлена, но сделала всё так, как сказал усатый шофёр такси. Снег и правда был очень мягкий. Она быстро встала и побежала к открытой двери. В тамбуре уже стоял Максим. Он помог Сабрине подняться по ступеням и открыл двери тамбура, ведущие в салон вагона. Там стоял гул смеха и болтовни. Ваня смешил Аню и Диану своими анекдотами, сопровождая всё это жестами и демонстрациями ситуаций. Они смеялись до слез. Олег, по-прежнему сидя ко всем спиной, тоже улыбался. И все разом обернулись в сторону Сабрины. Она сразу опустила глаза. Но никто из пассажиров не поморщился и не увел взгляда. А Иван, на лету поняв всю суть происходящего, мгновенно прихватил гитару и стал выдавать уже знакомые проигрыши Джеймса Бланта.

— Значит теперь у нас на борту не две, а три чудесные сеньориты. Я- Макс (Макс сказал это так искренне, что Сабрина все-таки решилась поднять глаза)

— (Иван продолжал наигрывать аккорды на гитаре) Я уже успел прослыть здешним шутом и музыкантом. Ваш покорнейший слуга Иван. (Ваня степенно опустил голову, приветствуя новую пассажирку)

— Я – Аня (она подбежала к Сабрине и обняла её)

— (Диана смущенно ёрзала на месте) Я – Диана. Прости, но не могу подойти. Добро пожаловать к нам!

— (Олег встал с места, повернулся лицом к Сабрине. Его лицо было суровым, но голос выдавал нотки нежности в голосе) Добро пожаловать! Тут редко удается отдохнуть от местного Курта Кобейна, и мы не знаем, кто и куда нас везет, но мы не дадим тебя в обиду. Я – Олег.  (Олег улыбнулся на мгновение и снова сел на своё место, прислонившись головой к окну)

— Я сама не понимаю, что здесь делаю и зачем, ребята. Но почему-то рада видеть вас всех здесь. Я – Сабрина. Я… В общем, все вы видите, что я — урод. (Сабрина снова опустила глаза в стеснении)

— (Максим приобнял Сабрину за плечо) Ты знаешь, мы тут все такие разные и незнакомые, но мы все видим здесь лишь красивую и очаровательную девушку. Так что не верь зеркалам и подлым языкам. Так ведь, ребята?!! (Макс вскрикнул)

— Даааа!! (Иван за всех выкрикнул во всё горло)

— Я вас не слышу! (Макс вскинул руку вверх, словно царь Леонид перед битвой)

— Да!!! (девушки присоединились к всеобщему крику)

— А почему?! (Макс не останавливался)

— Потому что это вагон номер раз!!! (еще громче выкрикнул Ваня, а девушки расхохотались вслед)

— Так точно, кэп! (Олег снова поднялся с места) И никому не дай убедить себя в том, что ты уродлива. Я, конечно, не болтун и затворник, но девчонки все до одной именно в этот момент – лучшие! А с вагоном номер раз ты классно придумал, Иван (по лицу Олега снова мелькнула улыбка)

— Знаешь, Сабрин, такими темпами наш монах и петь начнет. Ты смотри как его разговорила. А то мы уже и иголки ему под ногти загоняли, и Стасом Михайловым пытали, а он молчал и молчал.  Максим изобразил серьезное и отреченное лицо в образе одинокого ковбоя под всеобщий смех и выронил с хрипотцой: «Ты ошибся вагоном, дружище.  Ты ошибся…».

Олег, еле сдерживая смех, вышел в тамбур, чтобы покурить.

— Моя очередь встречать следующего пассажира, шутники (Олег)

— Как скажешь, кэп (Макс отсалютовал Олегу двумя пальцами).

Так странно было наблюдать это всеобщее оживление в зимнюю ночь в вагоне электропоезда под управлением неизвестного машиниста. Словно отчаяние всех этих людей, дойдя до самого края, словно оборотень в лунном свете, сменилось радостью видеть рядом человека. Хорошего человека. Незнакомого, но такого необъяснимо близкого. Олег думал об этом, ловя себя на возрастающей привязанности к этим людям. Что с ним происходит? Что происходит с тем, кто разряжает обойму на одном вдохе и без единого моргания. Почему к ним так тянет?! Дым обволакивал его ароматом табака, смешиваясь с мерзкой вонью из туалета. И Олег точно знал лишь одно. Он не уйдет из этого вагона номер раз. До самого конца.

   Пассажир 7.  Данила. Кто он? Ангел со стальными крыльями, а может дьявол с сердцем, что объято святым и праведным огнем? А быть может мессия, который просто бросил вызов своему разуму и разуму толпы, сдавив пламенеющими пальцами чувств его стеклянное нутро?!

    Вечер. В глаза бьет прожектор бездушным светом. Нервный гонг в судороге блеска бороздит упрямо сознание словно ножом по кровоточащей плоти. Снова. Вновь. Судья, жестокий бог битвы, начинает бой. В зале стоит гул и рёв зубастых рож с бешеным оскалом. Данила в стойке. Казалось бы, два метра немого равнодушия и сто килограммов, исполненных тревоги. Внутри пенится кипящая от ненависти кровь. А взгляд… Он уже сказал «прощай» тайскому боксеру-арабу и вывел на этап детскую наивность и прошлые сомнения. Он уже бродит снайперским прицелом по скулам агрессивного соперника и толпе, орущей, пёстрой, стирая прогнившую пустоту душ. Стоит не человек, а глыба. Его зовут просто «Танк». Этот псевдоним пришел через шрамы и боль. На выходе снова была его фирменная от DotsFam «Королева». Поклонники выкрикивали «Ненависть не спит. Черная королева. Хаотичные ходы – это её манера!». И эти слова наполняли зал перед его выходом мощной энергией.  И для сотен он лишь кирпич из плоти, что из кузова времён небрежно выкинут с остальными гладиаторами на арене. Его любят?! Нет. Любят его ненависть и удары под тонну. Как выразить его мысли сейчас звуками? Жалкие стоны в размере миллиона штук, а может звуки рёва, подобно рыку Муфасо на защите Симбы. А может это серии ударов по коммунальным серым халупам и трёхногому кухонному столу. А если выразить его мысли взглядом? То исступленный, скрюченный в колике боли, гвоздём прибитый к глазной впадине жалкий взгляд, то взор-беглец, пронырливый, жилисто-нервный, пугающий скоростью и количеством мелькающих чувств. А ведь когда-то этот взгляд был океаном, и он мог затопить весь мир стихией совести и беспризорной правды. Но сегодня это взгляд-боец, на века твёрдый и живой, с непогасающим огнём от прежде пережитой боли.  К центру ринга он подошел спокойно, твердо, чуть прихрамывая после вчерашнего боя. Бойцы сошлись. Касание – приветствие противника. Данила в атаке, но араб ударом в правый висок пресекает его слепой бросок. Но Танк на ногах и уже контрударом своей правой, как отбойный молоток, сбивает спесь с мулата. Левая рука на блоке. Крюк очерчен до рёбер соперника. Араб начал работать ногами. Две минуты проходят словно кошмарный сон. Отход. Реанимация сознания. Корпус Танка изрядно поврежден. Нужно отладить дыхание. Толпа свирепствует в улюлюканье.  Ставки на Шейха в приоритете. Даня бродит глазами по рядам. Её нет в зале. Почему?! К дьяволу! Танк идет напролом сквозь слепое предчувствие беды. Он уже не ставит блок. Серии ударов, быстрые, тяжелые, проходят не всегда по цели. Каждый такой удар относит противника в блоке. Но «лоу киках» пробивают корпус. В паутине сознания путаются мысли. В голове вспышками её образ. Данилу разрывает от боли, зубы сжаты. Кровь окрасила эмаль красным. Косые взгляды промоутеров боя, пахабные ругательства в его адрес из темноты. Шейх перешел на прямые удары руками, переходя в завершение на добивание коленом. Правый висок. Затем левый. Пол, потолок, мечты, нейтроны мозга – всё вдребезги… Нокаут. В невидимом тумане Данила рушится на пол. Но сердце, набухшее, где-то в глубине бьющееся басовым тоном, чувствует, упрямо, по-прежнему: «Таня!». Даня пытается открыть рот. Он хочет кричать её имя. Он хочет к ней. Ему нужно к ней. В немом безумии он так рвется к ней, чтобы обнять её, такую нежную и хрупкую, своей широкой, сомкнутой навеки в кулаке рукой. Тело на ринге. Секунды в пьяном угаре молча ополчились, развернулись и ушли. Минуты пребывали в стороне в смутном сомнении. Данила встал наконец, поднялся гордо с поля боя. Он изгой. Побитый кусок мяса, сегодня он уже не нужен никому. Он лишь жаждет вырваться из душной, пропитанной ядом и потом гнилой атмосферы, где нет живых слов, живых лиц, живых чувств. Качаясь, опираясь ладонью с рубцами на стены, он разбрасывал шаги по бетонному полу коридора от раздевалки к «exit».  Столько лет и столько бросков затравленного дрессировкой зверя на металлические прутья клетки. Он потерял родителей в возрасте девяти лет вследствие разбойного нападения городских коммерсантов-рейдеров. Сбежал из детдома. Начал скитаться по улицам города С., куда пришёл из родного посёлка. Детские мечты были разбиты и забыты. Оголённая месть и слепая ярость толкнули его на занятие боксом. Жил в здании, занимаемом секцией по решению тренера. Тренировался, не покладая сил, однако его тёмное прошлое и агрессия, презрение со стороны других завистливых бойцов заставили уйти снова на улицу. Ему было уже семнадцать лет. Получил небольшую квартирку в наследство от дяди, умершего по причине алкоголизма. Стал налаживать жизнь, ввинчивать шурупы в её ветхий каркас. Он устроился охранником в один из городских ночных клубов, где проводили бои. С восемнадцати лет сам стал принимать участие в них. На заработанную сумму поступил заочно в юридическую академию. Был известен в качестве одного из самых сильных, выносливых и жестоких бойцов. Но однажды в жизнь Данилы пришла, ворвалась настоящая любовь – сильная, единственная. Но обстоятельства разлучили Татьяну и Данилу. Какие обстоятельства? Не важно. Главное – их породил современный мир во всём своём уродстве и материализме. За несколько часов до этого боя поезд до Москвы забрал всё, чем дорожил воин. Он забрал и его возлюбленную, и все его мечты поцелуями по её шее. Теперь он просто ползет к выходу.  Кровь каплями, чередуясь со слезами бессилия. Дверь выхода настежь. Полу рывком из проёма Данила выскочил и вдруг замер, упав на колени и подняв голову. Из полуоткрытого окна припаркованной во дворе «четырнадцатой» разносились знакомые слова песни группы «Каспийский груз»: «А я поеду в город невест, чтоб начать все заново. И найду себе там зэ бэст, зэ бэст фром Иваново…». И этот музыкальный мотив в унисон тексту окутал голову мыслями о побеге. Дальше. Совсем далеко отсюда. Крупа, белая, шальная, полна аромата предновогоднего города. Снег не кружился. Нет. Он рушился с небес, пытаясь повалить вновь возникшего из тёмного подвала незнакомца в расстегнутой куртке. «Оставь его, шальной!», — усталый ветер словно оберегал своим вихрем избитого боксера. Ещё пара минут, и Даня скрылся в освещённое фонарным мёртвым светом «никуда». Как некогда, тринадцать лет назад, пришёл один из ниоткуда. Ночь, мягколапая кошка, поцелуем своих бархатных губ совсем опьянила его скуластое лицо. Он шёл по проспекту сквозь струны ярких фонарных огней, сквозь гул городских площадей, режущий слух, сквозь сладкий, манящий его когда-то аромат полуночных страстей и кофеен, топча под ногами свою же тень, наивную и уставшую идти с ним в паре столько лет. Данила вспомнил, и воспоминания вырвались выдохом. Пар поднялся ввысь образами из прошлого.     

     Набережная, тихая, в осеннем ознобе Волги. Алый цвет заката, даже нежно-розовый.  Он вытолкнул прочь серый тон хмельного осеннего неба в строгом смокинге. Огни ярко-жёлтыми шарами, электрическими сверчками, были нанизаны ожерельем бусин на ржавые спицы свинцовой реальности, опоясав малютки-улицы провинциального тихого городка. Даня не хотел выходить из комнаты. Зачем ему видеть, как закат беснуется в аломалиновом пиджаке? Но в тот вечер он был сам себе не хозяин, и какое-то непонятное чувство или предчувствие учило душу карточным фокусам. Словно стоило переждать немного, и это чувство-шулер всунет в колоду жизни нужную карту, карту счастья. Десять минут, и он уже сбивает туфли, гуляя по набережной. И, проходя мимо одинокого женского силуэта в темноте, Данила услышал беспомощный, надрывный всхлип. Данила ощутил её озноб и знакомую ему боль в этих звуках и тут же, не думая о тактичности, подошёл, накинув свой пиджак на хрупкие женские плечи незнакомки. Она вздрогнула и обернулась.

— Привет. Меня Данила зовут. (Он)

Повисла пауза. Девушка была растеряна. Но Данила смотрел на неё, не отрываясь с непонятной ей лаской.

 — Я — Таня (Она)

     И сменой кадров свидания, встречи, улыбки, смех, первый поцелуй и сотни последующих. Закаты и рассветы. Вместе. Она никогда не видела море. И вот уже крики чаек и золотой песок в её растрепанных волосах. Шампанское на её губах. И этот сладкий загар с Гоа на облаке плеч. Компрессы её заботливыми и нежными руками после боев.  Она ругалась. А он смеялся, выкладывая на стол очередную пачку купюр в довольном львином оскале.

      Данила опомнился. Вот и его дом, покорёженный лапой времени. Набрал двадцать три на кодовом замке – дверь настежь. Поднялся на свой этаж. Вошёл в полную тишину и в полную тьму. Искусственную, душную, скорбящую. Поворот выключателя на «вкл», и лампочка озарила прихожую желтым светом. Взглянул на ёлку, которую наряжали вместе. Затем ударил рефлекторно грушу и отправился на кухню, чтобы взять йод и банку холодного пива, на ходу нажав на «плэй» в магнитофоне.  

     Он ждал. Ждал стук в дверь. Ждал, когда после поворота ключа из распахнутой двери ворвется вновь его любимая, бесценная, пушистая, шальная, нежная девчонка в румянце, хлопьях снега, с холодными руками, дрожащая и с ароматом его любимых духов. И два чувства, сквозь частокол обиды, быта, повседневной суеты, бросятся навстречу. Нет. Нет? Нет! Тишина длилась и длилась словно вялая походка стовагонного грузового железнодорожного состава на переезде.

    Даня снова вступил в этот мир. Мир, жестокий до скрежета костей в сжатом кулаке, который ненавидит отстающих и догоняющих, отдавая предпочтение трезвому подсчёту, эгоцентризму, равнодушию к судьбам слабых. Каждый день он закладывает новый камень мостовой, ведущей к сердцу человека. Ему помогают в этом политики, коммерсанты, криминальные дельцы, многие рядовые граждане. И когда он вольётся в сердце, человек потеряет милосердие, честность, словом, духовная деградация достигнет своей цели. Но есть у него и обратная сторона. И если взглянуть на него с этой стороны, то мир предстаёт обителью настоящей, вечной любви, добра, чести. Но как теперь взглянуть на него с этой стороны? Банка пуста. Пуста душа. Плошка с перекисью. И уже не больно. И уже ничего не важно. И нет солнца. Звонок на телефон. Данила бросился к трубке.

 — Да! Таня! Девочка моя! (Данила)

— Нет. Это не Таня. Даня, послушай меня. Она не вернется. (Машинист)

 — Да кто ты такой? Да откуда тебе это знать? Кто ты такой?!! Она к тебе сбежала, мразь? Говори! Говори! (ноздри и грудь Дани вздымались гневом)

— Нет. Успокойся, мальчик мой. Она не вернется. Но не место тебе одному здесь один на один с этим миром. Я чувствую твою боль. (Машинист)

 — Да что ты несешь?! Я тебе колени сломаю внутрь! Закрой свою пасть! (Даня кричал, словно дикий зверь, но одновременно слезы заглушали его рев, и тело опускалось на пол в бессилии)

— Даня, сынок. Плачь. Не держи в себе это. Но дай мне сказать. Ты не знаешь меня. Но я знаю всё о тебе. И я знаю, что могу помочь. Беги! Беги! Через квартал к железной дороге. Через пять минут я жду тебя там. Первый вагон. Открытая зверь. Поверь никому и в последний раз брось себя в никуда. Это никуда станет всем… Беги! (Машинист бросил трубку, у старика текли слезы)

  Даня пытался перезвонить, но номер был закодирован. Он отбросил телефон. Что делать? Он резко ощутил невероятный прилив силы, вскочил на ноги и двумя прямыми ударами снес боксерский мешок с места. Из потолка разом вырвало четыре штыря по паре на удар. В одной борцовке и спортивных штанах Даня на ходу нацепил кроссовки и выбежал из квартиры. В голове прокручивался детский мультфильм «Король-Лев». Он бежал словно Симба, возвращаясь туда, откуда сбежал в страхе и слезах. В этих же детских слезах и страхе теперь пора обратно через сугробы, падая и поднимаясь. Пришло время. Какое? Для чего? Зрачки расширились. В мышцах закипала лава. Поезд уже трогался. Но дверь первого вагона еще была открыта. Даня выскочил из дворов и, чуть не попав под колеса внедорожника, проскочившего мимо, подлез под товарняк, а затем помчался вдоль вагонов тронувшегося электропоезда к самому первому. На ходу он уцепился за ледяные поручни. Но руки соскальзывали, а ноги утопали в снежной каше. Из тамбура показалась сильная и жилистая рука незнакомца. Олег зажал ладонь Дани в своей и затащил его внутрь. Двери закрылись. Олег молча протянул из мятой пачки сигарету.

— Я не курю. (Даня)

— Поможет. (Олег упрямо не убирал сигарету)

Данила взял её. Олег поднес пламя зажигалки. Даня откинулся к стенке тамбура, задрав голову вверх. Глаза блестели, пальцы заледенели. Олег сидел напротив, так же запрокинув голову и выпуская дым из ноздрей двумя ровными струями, и улыбался.

 — Что смешного? (Даня задал вопрос с агрессией в голосе, нахмурив брови и прожигая Олега суровым взглядом)

 — (продолжая улыбаться) Старик, ты же смотрел «Достучаться до небес»? (Олег)

И тут Даня понял, что происходит и тоже разразился смехом, иногда покашливая с непривычки. Он уже давно бросил, но теперь так приятно по телу никотин разнес сладкую негу.

— Нам еще не хватает текилы и лимонов для полного счастья. Хоть был на море? (Олег)

— Да, ездил с … В общем, был. (Даня сжал зубы от острой вспышки из воспоминаний с Таней). Слеза предательски блеснула в краю правого заплывшего глаза.

 — Женщина. Твоя женщина. Я понимаю тебя. (Олег проникся доверием к новому гостю поезда, а точнее уже члену команды пассажиров) Знаешь, а ну к черту всё это! Этот чертов машинист и эта тарантайка из прошлого быть может везут нас в рай или ад. Но знаешь, меня там наверху окрестят лохом. Да. Так и не побывал на море. Так и не показал моей Вере океан. Сука!!! (Олег обеими руками в кулаках пробил по полу тамбура и обхватил колени, положив на них голову)

— Нак нак накинг он хэванс дор… нак нак накинг оооннн хээвенс дооор… (Даня напевал слова из трека Боба Дилана «Knocking on Heaven’s Door», отбивая ритм по полу).

— Он хэвэнс дор.. Нак нак накинг он хэванс дор… (Олег неожиданно подхватил)

В тамбуре появился третий силуэт. Это Ваня. По словам и ритму он сразу узнал трек Боба Дилана и тут же, прислонившись, пробежался по струнам не хуже заморского поп-идола. И по тамбуру разнеслось в три голоса: «Mamma, take this badge off me, I can’t use it anymore. It’s getting dark, too dark to see, Feel I’m knockin’ on heaven’s door. Knock knock knockin’ on heaven’s door. Knock knock knockin’ on heaven’s door. Knock knock knockin’ on heaven’s door. Knock knock knockin’ on heaven’s door».

   Последний проигрыш и размеренный cтук колес. Молчание. И вдруг взрывная волна смеха.

— Ха-ха!! Ну вы даете, суровые парни! (Ваня подал обе руки, чтобы помочь встать Олегу и Дане)

— А ты че думал, Вано! Мы еще и танцевать умеем! (Олег преобразился)

Парни охотно приняли помощь Ивана, чуть не свалив того тяжестью своих туш.

— Кстати, меня Даней зовут (Данила)

— Олег! (Олег крепко пожал руку Дани с разбитыми костяшками)

— Ну меня Вано, как уже слышал (Ваня)

Значит будем знакомы (Даня)

Двери тамбура распахнулись и в него ворвалась с лязгами смеха лихая троица.

   Пассажир 8. Любовь. Сегодня снова много людей. Много мужчин. Ей выходить третьей. Красивое белье. Высокие каблуки. Королева на пилоне. Её тело достигло уровня святыни для этих праздных и пьяных лиц, для этих жадных до упругой плоти рук. Бумажные купюры вложены плотно в кожу портмоне. Полумрак зала. Музыка. Танец. Одиночество. Сцена клуба со вспышками прожекторов и слепящим глаза неоном окутана пеленой дыма. Шесть метров нержавеющей стали от пола до потолка и черное нижнее белье – вот и всё, что ей нужно для пяти минут откровений перед десятками не тех и не здесь. Оголять тело – уже привычно. Оголять душу – боль из ночи в ночь по коже мурашками и потом. И после этих пяти минут будет еще три на сигарету с ментолом в коморке, пропитанной запахами пота, дорогих духов и гулом знакомых, но чужих женских голосов. И, конечно же, после этих трех минут будут очередные пять и еще десять в приватной ложе. Николай, секьюрити в ночном клубе, во время её выступления максимально напряжен. Каждый раз кто-то из истекающей слюной толпы зрителей, проглотив сто или двести грамм купажированного «вискаря» в звериное нутро или загнав в ноздри пол грамма кокаина, захочет тронуть этого бескрылого нежного ангела. Прожигаемая порочными и скользкими взглядами, движение за движение, всё выше по шесту и всё быстрее вниз в неповторимом и чарующем эротизме, «медовая Барби» доводит до экстаза молодых и старых, в костюмах и без, толстых и спортивных, холостяков и семейных. Да, это был её выбор. Да, это место не для праведников. И да – ей и не нужны крылья и Бог ей не нужен. Она не верит в него. Она не верит в них. Она верит лишь холодному металлу, крепко обхватывая его стройными и загорелыми ногами и нежными ладонями зажимая мертвой хваткой сорокамиллиметровую трубу. Она так хочет уехать. Больная мама, брошенная всеми, кроме преданной дочери. И брат-наркоман. У неё нет своего угла. Эти банкноты, замасленные в карманах брюк бизнесменов либо хрустящие, снятые только что со счета в банке тайком от жены, большие и мелкие, наши рубли или «зеленые» и «синие» — они уже утром нового дня оседают в халатах врачей и провизоров аптек, ладонях героиновых дилеров и просто в кассах «пятерок» и «магнитов». И лишь малая их часть раз в две недели уходит на её собственный счет. Она копит на билет в новую жизнь. Уехать на острова. Там море. Там песок золотом на рассвете. Там лишь ветер небрежно и ласково будет касаться её без спроса, и лишь волны будут оставлять поцелуи на этих уставших от шеста ножках. И каждый раз в очереди в окошко банка она так упорно и так стыдливо разглаживает каждую бумажку. Четыре минуты танца прошли. Целая вечность или просто миг. Всегда по-разному. Сегодня это вечность. Еще минута на «поклон». Она проходит мимо столиков и лож. Не проходит, а парит в невозможно чувственной и, безусловно, неповторимой, неземной грации и пластике. Она могла бы стать чемпионкой страны или мира по спорту на пилоне, но хозяин клуба слишком хитер и порочен, чтобы выпустить бабочку из плена. Он знает о матери и брате Любы. И она знает, что мало присылать деньги откуда-то. Нужно быть с ними рядом. Только её объятия помогают брату уснуть. Только её поцелуи в щеки и лоб помогают маме улыбаться. И как бы упрямо она ни копила на билет в новую жизнь, её самолет на века обречен стоять в закрытом ангаре со снятыми двигателями и мертвыми пилотами.  У третьего столика её запястье зажимает огромная рука с наколками. 

— Иди ко мне, сладкая, выпьем, отдохнем. У меня денежки есть на этот случай для тебя. И ребята мои не против. (Посетитель за столиком)

— Смотреть можно. Трогать нельзя. Правила клуба. (Любовь попыталась вырвать руку из плена)

Посетитель улыбался. В его глазах полыхало зло. Словно гиены, хохотали его знакомые. Еще секунда, и Николай зажал запястье дерзкого гостя. Пальцы разомкнулись, и Люба смогла высвободить руку, кивнув благодарно Коле. Тот молча выслушал крепкий мат от обидчика Любы и даже пару толчков его окружения. Затем развернулся и снова продолжил патрулирование по залу. Хозяин заведения запретил применять силу к клиентам. И, сомкнув зубы до боли в деснах, Коля выдерживал издевательства посетителей, хотя лишь за пару секунд мог обездвижить и сделать инвалидом любого и каждого из присутствующих. Немой исполин был единственным другом Любы в этом месте, забытом Богом, а быть может им же и сотворенным для своих каких-то потаенных целей.

Николай зашел в каморку Любы, опустив голову, чтобы не видеть, как девушки переодеваются. Другие не любили его. Некоторые девушки даже ругали его за вмешательство в общение с клиентами. Он прошел через всю комнату до угла, где сидела Люба. Промычал, ласково коснувшись её плеча и сразу убрав руку, чтобы другие не видели. Они нравились друг другу. Но хозяин и здесь ничего не упустил, запретив под угрозой штрафов и увольнения им общаться и даже приближаться другу к другу ближе, чем на метр.

— Да, Коля, спасибо тебе. (Люба провела ладонью по лицу Николая)

Для Любы Коля был близким и родным. Но она понимала, что не сможет его полюбить и сделать счастливым. Не потому, что не хочет. Нет. Потому, что он не был тем, кто мог прожигать её кровь и рождать страсть и привязанность женщины к мужчине. Старший брат, сильный и мужественный, он был единственным живым существом, который позволял ей хоть на момент ощущать слабость в этом маленьком и жестоком мире. Хозяин клуба «Пряности и страсти» был алчным человеком. Настолько, что, будучи влюбленным в Любу, не позволял себе близости с ней. Не смотрел её выступления и не проводил ни минуты рядом, чтобы не попасть в зависимость. Ради неё все эти люди у бара и в креслах. Она – часть его плана и один из объектов его собственности. Но он ни разу никому не позволял заказать секс с ней. Он боялся, что это нарушит всё и разорит его бизнес. Еще одно выступление и всё. Рассвет через пару часов. Публика пьяна. Публика готова отдать последнее, чтобы снова на шест взобрался их собственный ангел. Чтобы снова красивая грудь заставила дышать тяжелее, а переплетение ног в туфлях на двадцатисантиметровом каблуке расширило зрачки больше, чем всплеск эндорфинов после алкоголя и наркотиков. Она взобралась на самый верх. Закрепив ноги на шесте у самого потолка, её тело опустилось медленно вниз во весь рост. Она расправила руки словно крылья. Словно пытаясь достучаться до небес, отчаявшись, прекрасная птица в последний раз посмотрела на этот мир сверху вниз. А там внизу всё так гадко. Там внизу всё так мучительно и больно. Она закрыла глаза.  Влажные, цвета лазури.  Она была готова расслабить мышцы, отпустить себя с этой высоты вниз. И просто хруст. И просто тьма. Всё закончится. И она разжала ноги. В ту же секунду на сцене появился Коля. Он поймал свою красивую птицу, и она приземлилась на его грудь. Она слышала, как быстро бьется его сердце. Его ладони были ледяными. В зале начался гогот. Все подумали, что немой охранник сорвал выступление. Как раз приехал хозяин. Он сразу же послал двух подручных разобраться, увидев Николая, уносящего на руках Любу.

— Он что себе позволяет, Герасим хренов! Миша, Реза, приведи сюда Любу и этого чёрта немого! (Хозяин)

     У «черного входа» стояла машина Николая. Он положил Любу на заднее сидение. Сам сел за руль и вдавил педаль газа в пол. Он протянул Любе записку на клочке бумаги. Она начала читать: «Дорогая моя Любушка! Я знаю. Что ты не любишь меня. Не любишь как мужчину. Но как твой брат, я не мог допустить этого. Мне позвонил человек. Я не знаю, кто он. Но он предупредил обо всем. И о том, что ты хочешь уйти из жизни именно сегодня. И он знает, как помочь тебе. Я посажу тебя на поезд. Он отвезет туда, где будет новая жизнь. И ты не сможешь сопротивляться. Я всё объясню твоей маме и брату. Я сразу же поеду за ними. И мы отправимся на юг. Там есть монастырь, где помогут твоему брату. А в городе неплохая больница. Я тоже копил деньги. Но у меня нет никого. Я буду заботиться о них за тебя. С ними всё будет хорошо. Он обещал. И я обещаю. Я не доверил бы тебя никому. Но внутри меня что-то щелкнуло. Ты не веришь в него, но… Он есть. Прости». По щеке Коли стекала слеза. Он сразу же вытер её торцом ладони.

— Да что это за ерунда! Останови машину. Ты же знаешь, что хозяин сделает с тобой и его люди. Как же ты?! Коля, а как же моя мама и мой брат без меня! Родной, милый мой, останови! (Люба кричала, переходя уже на истерику) Кто тебе звонил? Сколько тебе заплатили? Ты хочешь продать меня? (Люба дергала двери, но они были на блокировке. Она кусала и царапала Николая, пытаясь остановить его).

    В свете фар проезжающих машин Люба видела, как блестят от слез его глаза. Она была в гневе, но вдруг просто остановилась, уставившись неподвижно на снежную пелену за окном. Машина подъехала к какой-то насыпи недалеко от переезда. Перед ними стояла «электричка».  Двери первого вагона были открыты. Коля вышел, открыл дверь Любе. Она медленно перекинула ноги из машины, затем обхватила шею Коли нежно и кротко, прощаясь. Он накинул на неё длинный пуховик, протянул теплые вещи в пакете и показал рукой на поезд, опустив голову с нескрываемой покорностью. В проеме тамбура уже ждал Данила, удивленный от увиденного.  Люба по-прежнему оставалась почти голой, не считая туфель, нижнего белья и пуховика. Снег был глубокий, и Коля перенес через сугробы свою любимую Любу.

— Спасибо! Я никогда не забуду тебя. (Люба поцеловала своего спасителя в шершавую щеку)

     Николай промычал в ответ свое последнее «прощай» и «люблю». Он поднял Любу в тамбур, где её уже из рук в руки перехватил Данила. Она не хотела отпускать Колю и брыкалась на руках незнакомца. Но понимала, что, если Николай передал её в руки этому человеку, то значит так нужно. Ради неё самой. Он отдал свою Любовь. Чтобы спасти и сохранить ей жизнь. Двери закрылись. Поезд тронулся дальше.

    Данила бережно и со стеснением положил новую гостью на скамейку, отвернув в сторону взгляд. Он протянул ей пакет с вещами. Затем попросил куртку у Макса в качестве ширмы, чтобы Люба могла переодеться. Машинист объявил по громкоговорителю: «Все в сборе. Каждый может воспользоваться стоп-краном, чтобы прекратить всё здесь и сейчас.  Я жду минуту.» 

Минута молчания и тишины.

— Выбор сделан. Теперь нет другого пути. (Машинист)

ГЛАВА II. СУЩИЙ. ВЫБОР СДЕЛАН.

     Старый американский внедорожник подъехал к клубу. Субару и Вольво стояли на парковке. Машина встала прямо напротив входа, перекрыв BMW и Мерседес, у которых стояли пятеро мужчин и курили. Водитель заглушил двигатель. Из приоткрытых стекол разносилась музыка на невыносимой громкости. Это сразу привлекло внимание всех на парковке. Водитель, одетый в плащ с капюшоном, закрывающим полностью его голову и всё лицо, молча вышел из машины и прошел к двери переднего пассажира. Один из куривших рядом с дорогими иномарками мужчин подошел к нему и надменно, самоуверенно с вальяжной кривизной губ произнёс: «Здесь машины ставим только мы, скройся быстро со своей балалайкой, переросток». Верзила ростом больше двух метров, с огромными плечами медленно повернул голову в сторону незнакомца, так грубо обратившегося к нему. Из-под капюшона паром двумя струями из ноздрей вышел его выдох. Мужчина лет тридцати, высокий и натренированный, с татуировками по всей открытой шее, потянулся рукой, чтобы схватить водителя за плечо. Но в ту же секунду рука молчаливого водителя не появлявшегося раньше у клуба внедорожника зажала его горло и подняла на тридцать сантиметров над землей. Верзила приподнял голову вверх. Парень увидел его губы, изрезанные и шрамированные, словно собранные по кускам, и его глаза, абсолютно мёртвые. В них было темно, словно глаза были вырезаны, а на их месте были две бездны.  На лице не было живого места из-за шрамов и обожженных участков плоти. Остальные четверо, не рискнув помочь своему знакомому, сразу забежали в клуб просить помощи у службы охраны. Великан сжал пальцы, раздался хруст. Когда он расслабил пальцы, тело грубияна рухнуло на снег. Верзила повернулся к машине, схватился за ручку пассажирской двери и распахнул ее. Из салона вышел мужчина лет тридцати пяти ростом около ста семидесяти сантиметров, щуплый, сутулый, с улыбкой во всё лицо. На глазах были очки с квадратными стеклами. Лишь ближе к переносице стекла были подрезаны и закруглены. На голове была бейсболка с надписью «Red Sox», повернутая козырьком назад. Широкие спортивные штаны, высокие баскетбольные кроссовки с развязанными шнурками, висящая на худом теле утепленная спортивная толстовка вишневого цвета с капюшоном. Верзила наклонился и встал на оба колена. Вышедший пассажир провел ладонью по его волосам и прошелся пальцами по огромной металлической цепи на его шее, словно хозяин касается своего преданного пса.  Сама цепь с крупными звеньями стального цвета напоминала ошейник. Здоровяк в ответ поцеловал пальцы своего господина. Из других дверей вышли еще двое в строгих черных костюмах-тройках. Одного роста, порядка ста восьмидесяти сантиметров, стройные, жилистые, словно близнецы. Короткие волосы, рубленные черты лица не делали их внешность отличительной. Но глаза. У одного ярко, нарочито ярко зеленые. И цвет был настолько насыщен, что перекликался с неоновыми огнями на входе.  Словно в радужку была залита особенная краска. У второго радужка была насыщенного красного цвета, цвета черешни. Их пальцы в кулаках сжимали ледяной металл свинцовых кастетов. Из клуба в этот момент вывалились около пяти парней охраны и те четверо. Позади стоял тот самый парень, который не отпускал Аню несколько часов назад.  

— Господа! (щуплый мужчина в спортивной одежде, несмотря на свой внешний вид, объявил это восторженно и аристократично, но лишь после того, как прожег перегородку в носу половиной грамма колумбийского кокаина с ребра ладони своего преданного телохранителя) Мне нужен вон тот юноша за вашими сильными спинами и глупыми головами. (тут он слегка нагнул голову влево, словно пробираясь змеиным взглядом к своей цели в толпе и приспустил очки)

   Все увидели глаза харизматичного гостя. Даже издалека лишь в свете фонарей они завораживали и страшили. В каждом глазу было по две радужки и по два зрачка. Радужки соприкасались с наложением друг на друга, а зрачки двумя черными солнцами на одном уровне периодически смещались и выстраивались параллельно то в вертикальной плоскости, то в горизонтальной. И радужки меняли цвет, перебирая бордовый, насыщенный синий, бледно-голубой, зеленый. Парень за спинами охраны стал судорожно что-то говорить стоящему рядом секьюрити, а затем скрылся в темноте входа в клуб.

— Убирайтесь отсюда, уроды! (объявил старший охраны)

— Знакомая ситуация… Джин, объясни ребятам, что нам нужно. (хозяин схватил за цепь своего огромного телохранителя)

— Угу (верзила промычал, кивнув головой в капюшоне, и направился в сторону охраны, за ним последовали двое в костюмах, разминая шею движениями влево-вправо)

    Охрана схватилась на рукояти пистолетов. Еще секунда и черные дула уже были направлены в нежданных гостей. Вдруг что-то пронеслось в воздухе, словно непонятный аромат или может звук-вибрация. Но в итоге всё в радиусе взгляда странноглазого гостя застыло. А посланные им бойцы спокойно продолжали движение. Верзила достал нож-тесак. Когда время снова продолжило свой ход, у каждого из охранников было перерезано горло, и тела почти одновременно стали оседать, истекая красным среди белого-белого снега. А ребята в костюмах освобождали проход внутри клуба, разбивая челюсти и ломая ребра оставшихся защитников питейно-танцевального заведения.

— Ах да (хозяин прибывших обратился к еще дышащему старшему охраны). Здесь вы можете меня звать просто «Сущий». А это мои зверята. Джин. Он – настоящий волшебник, а его нож – словно палочка Гарри. Он сам заштопал себе губы нитками. А эти черные глаза… Думаешь, что он одержим дьяволом? Может. Но это лишь редкая болезнь глаз. Почернела склера обоих глаз. Теперь в нем застыла навсегда немая ночь января. Понимаешь, как бы часто вы не думали о вечном после пяти-шести рюмок водки, все равно не верите в наказание. Думаете, что либо Бог простит, либо Дьявол возьмет в свои ряды. И не страшно вам. А я есть. Бог? Дьявол? Психопат с тройкой таких же фокусников?! Чувствуешь, как внутри тьма поглощает тебя? О да. (Сущий начал медленно проводить вдоль лица умирающего своим носом, вдыхая глубоко запах его кожи, волос) Как много внутри тебя говна. Поэтому так часто прочищаю ноздри этим белым волшебством. Смотри ещё фокус. Только в глаза, сука, мне смотри. В глаза. (Сущий заставил Джина подержать глаза охранника открытыми и направленными на него). Сущий насыпал горку белого порошка на торец ладони и быстро втянул в себя весь порошок без остатка. Один, два, три. Смотри! (Радужки поменяли свой цвет одновременно на золотой и зеленый, составив по злато-зелёной паре в каждом глазу. Затем радужки стали двигаться навстречу, накладываясь друг на друга всё больше и создавая общий для обоих радужек синий цвет. В то же время зрачки также начали сближаться и увеличиваться при этом синхронно. И вот уже два огромных зрачка, обрамленные невероятно красивым синим, пробирали до дрожи своей завораживающей тьмой. Я называю это своим черным солнцем в пасти океана. Тебе нравится, я же вижу. Отпускай, Джини. Знаешь, я бы забрал тебя с собой, но ты ненадежный ублюдок. (Тут он почти прижался к его левому уху своим ртом, и губы начали шевелиться в улыбке и быстром шёпоте) Ты помнишь ту девочку, славную девочку с русыми волосами и таким же океаном в глазах. Да, сладкий мой. Так вот – я научил её причинять боль. Не убивая. И она тебя встретит там. Ты еще увидишь эти чудесные голубые глазки. И в них так же рождается это чёрное солнце. Потому что даже там она помнит боль, что причинил ей ты. И только белое волшебство помогает ей. Вот я и решил устроить вам встречу. (Лицо охранника перекосило от ужаса. Он схватился рукой за рукав толстовки, умоляя о пощаде. Сущий закинул голову в небо, выхватил из-за пояса пистолет и без единого колебания разрядил всю обойму прямо в череп просящего).  Зашли в «оркестр».

    Сущий и Джин зашли внутрь. Голова полуопущена, руки расправлены в стороны с указательными пальцами, поднятыми вверх, ноги четко с откинутыми в стороны носами. Он заходил всегда с закрытыми глазами. Он не любил смотреть. Он обожал слушать и нюхать. Его взгляд никогда не начинал первым. Война или любовь, но его ноздри ощущали самую суть. Как только он спустился в зал, его плечи ритмично передернуло в сторону, затем он начал раскачиваться корпусом в такт музыки. Своей внутренней мелодии силы. Голова все так же была опущена, но ноздри постоянно работали. Он вдыхал-выдыхал. Он наполнял легкие этим запахом сотен тел. Его ноги стали слегка сгибаться в коленях в такт басам. Колонки отбивали бит за битом. Вибрации шли по всему полу, по стенам. Впереди шел Джин, не подпуская никого в зону Сущего. Слева — Гарри. Справа — Ллойд. Силуэты двигались синхронно. Взгляды перемещались по плоскости в сто восемьдесят градусов без поворота лиц. Пальцы всё время были на спусковых. Ни дрожи, ни, казалось, дыхания в медленно идущих головорезах. Полы пиджаков были нараспашку. На шелковых жилетах были перламутровые пуговицы, мелкие, переливающиеся коралловым блеском, аккуратно застегнутые. У Гарри был жилет чарующего винного цвета с вышивкой в виде изображения египетских символов. На Ллойде красовался причудливо-салатовый, отдающий нотами легкости и весенней свежести. Вот только брызги крови на ткани его жилета за долю секунду избавили от этого ощущения. Они создали треугольник вокруг своего хозяина.

— Он там (Сущий резко застыл на месте, открыв глаза и направив взгляд в сторону балкона на другом конце зала).

Сущий начал двигаться в сторону толпы, которая начала расступаться, образуя коридор, чтобы пропустить отряд охраны с оружием. Сущий переводил руки из стороны в сторону, продолжая в ритм вальяжно двигаться, совершая медленные шаги. Круговым движением пальца он дал команду Джину отойти в сторону. Только двое охранников занесли руки, чтобы взять пистолеты, как Сущий вынес правую руку вперед. В руке не было оружия. Но он, сложив пальцы в «пистолет», начал уверенно отрабатывать свои воображаемые выстрелы. Синхронно с этой выходкой Сущего, Гарри и Ллойд из своих ТТ уже произвели свои выстрелы. Каждая пуля прошла точно в цель в центр лба. Сущий опустил руку. Тела легли. Процессия остановилась.

— Я чувствую этот страх. Да… (Сущий облизнул сухие губы, схватив со столика бокал с виски. Затем залпом опрокинул сто граммов купажа и замер, двигая указательными пальцами влево-вправо)

— Тик-так, так-так! Классная музыка! Джини. Будь ритмичнее, веселее. Такая славная пирушка. Хотя… Б*я. как все скучно! (Сущий выхватил ТТ у Гарри и начал просто стрелять без разбора в толпу)

 На втором этаже в одной из лож в темном углу Сущий нашёл бывшего спутника Ани, подошёл, присел на корточки, дымя ему в лицо.

— Знаешь, ты – красавчик конечно. Такой весь крутой, богатый, бла-бла-бла. (Сущий стряхивал пепел прямо на пиджак, другой рукой небрежно теребя волосы испуганного молодого человека) Но ты слабый, жалкий, грязный, вонючий выродок. И в этом твоя беда. (Сущий)

— Ты…ты…я.. я… (парень начал заикаться)

— Я… я… (Сущий с хохотом изображал жертву) Я знаю, кто я. А вот ты не знаешь о себе ничего из правды. Ты думаешь, что я этот самый с рогами и копытами, который хлещет ваш сорокоградусный импортный суррогат и греет ноздри этой мукой, трахая очередную невинную девицу или уже затёртую до нельзя шлюшку. Ха… Нет, молодой человек. Ты и все эти отродья мне и даром не нужны. Я – плохой парень. Мой брат – хороший. Но мы делим власть, и он почему-то хочет создать свою армию из чистых людей. Светлых. Добрых. Дать им любовь. Очистить таких, как ты, спасти вас. И мне это не нравится. Он даже не может никого себе подчинить. Называет себя Шефом. А я – хозяин. Я не командир. Я не управляю и не прошу, я просто распоряжаюсь. Я – владелец людей и ситуации. Но это не значит, что такой кусок мяса, как ты, мне нужен и достоин так вот праздно мозолить свою тощую задницу в спортивных авто и очернять кожу ангелов. Никто из вас не достоин жить. Каждый так падок на соблазны. Я здесь зачистить территорию. Скажи, куда поехала та девушка? (Сущий)

— Какая? (парень)

— Сломай ему руку, Ллойд… (Сущий поднялся и отошёл)

— Не надо (парень утирал слёзы и цеплялся руками за диван, пока зеленоглазый красавчик поднимал его)

— Стоп. (Сущий выждал пять секунд, наслаждаясь слезами пижона) Обе. (Сущий сел за столик, закинув ногу на ногу и достал портсигар)

  Верный слуга выполнил задание. Раздался дикий крик. На пару минут несчастный юноша потерял сознание. Потом очнулся от пощечин Гарри с черешневыми глазами.

— Так вот. Мои красавчики Ллойд и Гарри – знатные костоломы. Ты, наверное, думаешь, что они — классная парочка. Конечно. Даже имена дал им, как у этих забавных ребят из того фильма… Как же он называется? Ага – «Тупой и еще тупее». Но они такие дружные мальчишки. Давай по делу короч. Телефон её где-то здесь, а самой девушки нет. Куда она уехала? Скажи мне, а то ноги сломаем так же быстро и весело (Сущий уже поднял два пальца для отмашки) Ну или отрежем. Мы же можем, парни? (Сущий вопросительно посмотрел на Гарри и Ллойда, а те лишь довольно ухмыльнулись в ответ)

— (парень засуетился, превозмогая дрожь в голове и озноб по телу) Мы гнались за ней до заброшенной станции. Там был поезд. Старая электричка. Мы хотели схватить её. Но тут вышел какой-то мужик в маске с ружьем. Он посадил её, и поезд уехал. Она ничего не говорила об этом. Всё было как обычно. Вдруг она с кем-то поговорила по телефону и сорвалась ехать из клуба. Нам еще помешал какой-то официант. (Парень)

— Ах он стервец. Снова нашёл хмыря какого-то для своих фокусов. И ведь знает, что не убежать от братки. Ладно, поедем отследим второй звонок. Надеюсь, что хоть кто-то взял с собой телефончик в дорожку. Значит начали путь они откуда-то рядом. И не так давно. (Сущий задумался, накинул очки)

—  С ним что? (к парню с широко открытой и доброй улыбкой подошёл Ллойд)

— Он же любит кайфовать. Так налей ему стакан вискаря и десяток колёс. Хотя нет – пятнадцать. Как той бедняжке три месяца назад, которую до сих пор ищет отец. Будет незабываемо. И проследи, чтобы всё-всё закинул внутрь. Только вот возьми мои. (Сущий протянул полную ладонь голубых таблеток) Небесный плач. Убойные. Если мотор не стуканет, то значит повезет. Но от них даже сталь плавится. Сладких снов, золотой мальчик. (Сущий дружески потрепал парня по волосам) Хоть стой…Я стал каким-то мягким. Вот ненавижу этих вы***дков, а веду себя так, словно они мне нравятся. Неправильно это.

    Сущий достал из кармана черные кожаные перчатки из оленьей кожи, одел на руки, зубами натягивая каждую до упора. Затем резко приблизился снова к испуганному парню. Он обхватил крепко ладонями голову парня, а большими пальцами рук резко вдавил его глазные яблоки внутрь глазниц. Раздался страшный крик. Часть крови попала Сущему на лицо. Он снял перчатки, затем окунул каждую в стакан с виски. После этого он опустошил стакан наполовину, а остатком ирландского крепкого вытер лицо.

    Ллойд сделал всё по инструкции, и через две минуты машина уже отъезжала от входа. Она направилась к переходу, где десять минут назад Ваня играл на гитаре. Сущий спустился один, посвистывая, вложив руки в карманы. Из темного угла на другом конце подземного коридора разносился шум. Он направился туда, продолжая свистеть. Та самая компания пьяниц, избивших Ваню, вновь метелила ногами какого-то бедолагу.

— Эй, черти, отошли быстро. (Сущий медленно начал доставать из кармана нож-бабочку)

— С***и отсюда, п***р. (огрызнулся на него тот самый, кто первый начал избивать Ивана)

— Своенравные вы все, ребятки. Ох и люблю я таких!  (Сущий воодушевился)

   И вновь всё на другом конце перехода замерло. Через секунду тела лежали на ледяном бетоне. Подвергшегося избиению мужчину Сущий оттащил в сторону. Одного из нападавших он оставил, самого болтливого. Тот был испуган, словно маленький зверек. 

— У тебя, видимо, телефончик одного очень нужного мне человечка. И ты сейчас мне расскажешь о нем всё. (Сущий)

— Да я не знаю ничего! (в панике кричал, лежа головой вниз, бедняга) Он был здесь.  Музыкант один. Мы избили его. Но когда вернулись, то уже никого не было. Мужик потом шёл, его взяли на гоп-стоп, но трубы при нём не было. А этот здесь валялся. (хулиган)

— Да, вы не похожи на тех, кто ему нужен. А тот, значит, ушёл. (Сущий)

— Да кто? Кому нужен? (хулиган)

— Какой любопытный для без пяти секунд трупа. (Сущий перевернул лежавшего к себе лицом, посмотрел ему в глаза и, не отрывая взгляда, засадил нож до рукояти в череп через низ подбородка).

Сущий громко хлопнул дверью, сев обратно в машину.

— Так, едем по третьему сигналу. Мы опаздываем. Слишком долго получаем информацию о новом сигнале. Дави на «газ», Джин. (Сущий)

— Угу (Джин направил автомобиль в сторону загородной резиденции, где в тот момент Олег уже успел скрыться на Мерседесе).

   При подъезде внедорожник остановил полицейский. Его машина перекрыла дорогу, ведущую к локации по отслеживаемому звонку.

— Территория закрыта для посетителей. (патрульный)

— Товарищ полицейский, у нас неотложное задание в полу километре отсюда. Видимо, как раз там, где красно-синие маячки такой чудесной канонадой. (Сущий)

— Нет. Проезда нет. (полицейский занервничал и подал сигнал другим двоим сотрудникам с автоматами)

— Я так понимаю, что там настоящий киллер орудовал, раз вас так много уже на подъезде и так быстро. Убили, видимо, не бедного человека. (Сущий)

— Это тебя не касается. Дай команду своему упырю развернуть машину. Или хотите, чтобы мы досмотрели машину и вас?! И найдем обязательно грамма два. Не ищите проблем.  (подошёл второй сотрудник старше по званию и басом начал разгоряченно выкрикивать)

   Ллойд и Гарри уже приготовили пистолеты ТТ, медленно накручивая на дула глушители. Джин напряженно начал сжимать руль. Все ждали только отмашки от хозяина. Сущий уже начал пробираться пальцами правой руки в карман за своей «бабочкой». Но в ту же секунду пришёл сигнал на навигатор с адресом, отслеженным по новому звонку.

— Хозяин, ехать нужно. Видимо, здесь снова лишь телефон остался. (Ллойд шепнул с заднего сидения)

— Хозяин?! Нет, ну вы слышали, мужики? (жирный, с запахом перегара, офицер полиции стал громко хохотать)

— Прошу прощения за доставленные неудобства. (Сущий все-таки снял очки, одновременно нажав на кнопку закрытия стекла)

Сотрудник перестал смеяться и замолчал. Машина уехала.

— Ты чего такой стал? Че он сказал? Давай догоним этих лохов. (младший патрульный)

— Нет. Не надо. Забыли. (по лицу полицейского стекал пот) Его глаза…

— Че с ними? Он под кайфом что ли был? (уже третий обеспокоенно начал спрашивать своего коллегу)

— Нет. Я увидел в них страшное. Я увидел свою смерть, мужики. (старший лейтенант опустился на колени прямо на снег и зарыдал)

Джип с Сущим уже был на расстоянии километра от источника сигнала. Они увидели отходящий электропоезд.

— Быстрее, Джин! Быстрее!! (Сущий всматривался в темноту, вдыхал воздух и открытого окна машины) Я ощущаю его. Это они.

Но поезд уже был на мосту, соединяющем две части города, разделенные рекой.  Внедорожник резко остановился у обрыва.

— Дальше только по железной дороге или пешком, хозяин. (Гарри)

— Твою мать! Едем на тот берег. Только в объезд. Нужно спешить. (Сущий)

Справа от них горел Кадиллак Максима. Столбы дыма поднимались сквозь тысячи вальяжно летящих с неба снежинок.

— Сигнал движется, хозяин. Судя по всему, в этот раз нам повезло больше. Еще пять минут ходу. (Гарри)

— Отлично. (Сущий не переставал вглядываться в освещенную светом фар метель) Так прекрасно наблюдать за их храбростью. Таких хрупких снежинок. Но они так дерзко бросаются вниз, словно на земле им спокойнее, чем в плену небес.

Сущий с компанией уже почти были на месте, но на радаре сигнал сначала остановился, а затем начал приближаться к ним навстречу.

— Ничего не понимаю. Движется прямо навстречу нам по этой же дороге. Это та машина в ста метрах от нас. (Ллойд)

— Останови, Джин. Стволы готовим. Выходим и крошим эту тачку. Водителя просто обездвижить. (Сущий)

   Дядя Вова увидел впереди дальний свет фар, который ударил прямо в лицо, и резко вдавил по тормозам. Он чуял что-то неладное. Затем щелчки по кузову, и в руки словно вонзились когти зверя. Пробили колеса, все стекла в осколки, кузов в решето. Его руки истекали кровью. Тело было обездвижено. К нему приближались силуэты. Трое встали прямо перед капотом. Лиц не было видно. К нему на переднее пассажирское сидение сел Сущий.

— Поехали, старик! До города за сотку. (Сущий пристегнул ремень) Ах да, у тебя же колеса пробиты и руки тоже. Значит не поедем. Как жаль. (Сущий отстегнул свой ремень, затем ремень дяди Вовы) Так расскажи мне, где человек, которого ты вез. По моей информации, это юная девушка. Где она? Куда ты её дел, старый проказник?

— Да иди ты нахрен! (дядя Вова посмотрел на Сущего с презрением и улыбкой)

— (Сущий схватил водительский ремень безопасности и, закинув его на шею старика, крепко затянул) И что же такое он тебе пообещал за такое примерное поведение? Мы же помочь ей хотим, девочке этой. Она ненавидит этот мир, мы его ненавидим. Станет нашей смелой принцессой. А ты взял и отдал её каким-то непонятным людям. Тебе молодость что ли пообещали или Жигуль твой обменять на баварца? Кивни, когда будешь готов говорить. (Сущий)

— (дядя Вова кивнул, и Сущий тут же отпустил ремень. С хрипом старик начал говорить) От тебя гнилью прёт за версту, как и от твоих братков. Не нужно мне ничего от тебя. И девочку тебе ни я, ни они не отдадут. В ней красота и доброта. И не тебе эту чистую душу окунать в чернила, сучий ты сын. (дядя Вова плюнул в лицо Сущему)

— (Сущий громко начал хохотать) Ты красавчик, конечно. Не страшно. И готов плюнуть в лицо смерти. (Сущий пристегнул ремень безопасности водителя обратно) Нам пора ехать. Мы все равно найдем этот поезд. Прощай!

— Стой! Сущий. ..Не оставляй меня жить. Я знаю правила. Но я устал…(старик)

— (Сущий стиснул зубы и вышел из машины) Сжечь его. (Гарри с Ллойдом из двух канистр облили машину бензином)

— (Старик, превозмогая боль, нащупал пальцами в бардачке между сидениями фотографию своей погибшей супруги) Я иду, родная моя…

   Сущий поднес пламя зажигалки к сигарете, а затем небрежно отбросил  её после одной тяги прямо в салон. Тело дядя Вовы, облитое бензином, вспыхнуло. Но даже тогда на лице старика была улыбка, сквозь слёзы, в которых отражался огонь.

— Поехали. (Сущий сел в машину уже без улыбки, не снимая капюшон с головы) Дядя Вова давно собирался к жене. Я лишь ускорил их встречу. Все равно нечего делать здесь. Да, мордатый? (Сущий повернул голову в сторону Джинна, ожидая одобрения или отрицания)

Джинн кивнул головой, сделав пару тяг от сигаретки, которую держал двумя трясущимися пальцами Сущий.

— Сигнал снова в динамике. (Гарри)

   На этот раз сигнал двигался всё время без остановки, петляя время от времени. Наконец, впереди показались огни. Шофёр выжимал последние силы из старого французского движка, но по снегу внедорожник его быстро настигал. Наконец, двухтонный «американец» мощным нырком справа снёс машину такси в канаву. Сущий дал команду Гарри и Ллойду пойти и привести ему пассажиров или притащить их тела. Через минуту к ногам Сущего кинули тело старика.

— Так-так. На колени его поставьте. Где твой пассажир, дядя? (Сущий сел на корточки, схватив за волосы шофера)

— Там, где нас нет, засранец (пожилой усач разразился смехом, и улыбка на окровавленных губах и усах взбесила Сущего)

    Он потянулся за своей острой бабочкой, но водитель тем временем выхватил из-за пояса Гарри пистолет ТТ и направил его в Сущего, уже подводя палец к курку. Сущий с ужасом предпринял попытку остановить время, чтобы опередить стрелка. Но это не сработало. Это должно было работать против каждого земного, не находящегося в близком окружении Шефа. С еще большим ужасом Сущий осознал, что усатый старикан перед ним – очередной посланник от брата. Пуля уже ушла в свой полёт. Попасть она должна была прямо грудь. Но в этот же момент Джин успел отдернуть своего хозяина сильным движением на себя. В итоге пуля прошили левую руку, пройдя на вылет. Через секунду уже Ллойд всадил в висок таксисту две пули.

— Ты что наделал, урод!! (Сущий подбежал к Ллойду и с отмашки правой рукой нанёс удар в челюсть зеленоглазому телохранителю) Это один из людей брата. Ему, наверняка, многое известно. Б***ь!!! (Сущий достал из машины черную повязку и затянул ей раненую руку.  Затем выхватил у Ллойда пистолет и разрядил обойму до конца в воздух) Да и я не хотел его убивать. Такой чудесный усач в кое-то веке. Эх…Тело оставляем здесь. Этот гад обманул нас. Хорошо, что следующий сигнал рядом. Едем.

— Сигнал не в динамике. И вряд ли будет. Снова по ложному следу идем. (Гарри)

— Джини, старик, давай ищи здесь рядом железную дорогу или что-то в радиусе сигнала. Зеленоглазка, перезаряди обойму. Гарри, калаш готовь. Этого мы не упустим. Я хочу уже быстрее закончить с этим поездом и посидеть у камина. (Сущий)

Джин кружил и петлял по району, выискивая машины или пешеходов. При выезде из частного сектора, внедорожник резко вошел в поворот, и в этот момент мимо машины, чуть не попав под колеса, пробежал человек.

— Резко разворачивай! Готовимся на выход! Это он! (Сущий)

    Машина резко развернулась вправо, но в свете фар уже никого не было. Только товарняк.  А за ним все увидели и услышали отходящий электропоезд. Сущий выскочил из машины вместе с Гарри и Ллойдом. Они перелезли под товарным поездом, но «электричка» уже скрылась в темноте.

    Все вернулись в машину. Остался последний сигнал маячка. Он двигался. «Шевроле тахо» 1998 года снова отправился в путь. Сигнал уходил из города и вёл к следующей ветке железной дороги. Сущий отправился наперерез сигналу. Он еще не знал, что Николай, чтобы обезопасить семью Любы и себя, бросил телефон сразу же после звонка в бардачок Хаммера директора клуба. В это время поезд уже забирал Любу на другом участке пути. А Николай после этого успеет забрать семью Любы и уехать на юг.  Но сейчас черный внедорожник с пристегнутыми пассажирами, появившись из ниоткуда без света фар, влетел в бок Хаммера и вынес красный бронированный трёхтонник с дороги на обочину, прижав к деревьям. За ним с опозданием шли еще две машины сопровождения. В них была охрана директора. Семь бойцов с автоматами выбежали из машин и направили стволы в сторону машину Сущего. Директор сидел у себя в машине, зажатый. Он был ранен, но жив. Из «шевроле» стали выползать люди. Стрелки пока просто держали их на прицеле. Сущий поднял вверх руки. Так же поступили и остальные его бойцы.

— Уважаемые, приносим извинения за такое поведение на дороге. (Сущий)

— Кто вы такие? (стрелок, стоящий по центру)

— Я – хозяин преисподней, по сути ваш хозяин во плоти. Слева от меня Джин. У него темная бездна в глазах, пасть зашита нитками, дури немерено и боли почти не чувствует. Зеленоглазка рядом с ним – Ллойд, отличный стрелок, на его счету триста сорок два заказных убийства. И последний, но не в последнюю очередь – Гарри, мой вишнёвый паренек. Гарри – мясник и костолом, огнестрельное оружие ему не нравится. И ещё, парни. Фокус один. Как без математических усилий семь превратить в одно?! Кто знает?! Поднимайте руки! (Сущий опустил руки, доставая «бабочку», а Ллойд и Гарри, подражая первоклассникам на уроке, оставили поднятыми правые руки, показав автоматчикам средний палец)

— Закрой свою масть, придурок! (старший охраны) Валите их!

— Звучит как тост (Сущий остановил время)

     Тела семерых рушились на колени один за другим, пока Сущий подходил к каждому и перерезал горло медленно и с улыбкой. Затем он приказал Джину вытащить директора клуба из Хаммера.  Джин вынес дверь внедорожника ударом кулака, затем резким движением вместе с сидением вытащил из салона окровавленного пленника. Открытые переломы костей ног вызывали адскую боль.

— Скажи мне, где девушка. Сегодня это самый популярный вопрос. И ни одного правильного ответа. Ты же похож на очень разговорчивого парня. Говори. (Сущий)

— Мужики, если вы про Любу, то она сбежала с нашим охранником. Я не знаю, куда именно. Мы ехали по сигналу маячка из машины этого самого немого предателя.  (Директор)

— Где индикатор сигнала? (Сущий)

— В моем телефоне (директор вытащил из кармана телефон и протянул Сущему)

— Спасибо. (Сущий)

— Помогите мне. Не уезжайте, не бросайте меня. (Директор умолял весь в слезах)

— Так мы тебя и не собирались так бросать. Ты же не заслужил этого. Правда?! Сколько денег принесла тебе эта девочка и её зависимость? А? (Сущий схватил за волосы директора, откинув назад его голову) Мы заплатим тебе больше. Ты любишь твёрдую валюту, американскую. Гарри, принеси-ка мне мои стодолларовые в рулете. Джини, открой пасть выродку.

    Сущий засунул в рот директору рулет из купюр диаметром около десяти сантиметров и протолкнул его в глубь горла.

— Отпускай, Джин. Теперь наш парень заряжен валютой, словно банкомат в день платы за ипотеку. Будем считать, что мы купили у тебя эту девочку. Прощай! (Сущий)

Директор задыхался, глядя в след уходящим. Он был обречен.

    Сущий с тремя спутниками сели в машины сопровождения. Два джипа отправились в город. Сущий понял, что тот немой охранник не глуп и уже бросил машину где-нибудь на отшибе, и они найдут лишь горящие остатки. После пяти минут пути Сущий отдал команду остановиться. Он вышел из машины. Закурил. Он снял капюшон и откинул голову назад, открыв рот. Из него медленно поднимался в небо синий дым, рисуя в воздухе узоры. По лицу начали проступать струями слёзы. Убийца сотен, тысяч. И впереди миллионы. Проклятый своими же мыслями и чувствами. Ярость, гнев, тело за телом, душа за душой. Он ненавидел весь мир в радиусе взгляда и в диаметре своего гнева. Но сейчас так сладко и освежающе кристаллы снега ложились на печальное лицо. Зрачки снова сошлись в черные бездны-зеркала. Его язык и губы ловили снег, а в глазах отражалась вечность. Где-то недалеко был праздник и посреди ночного неба стали разрываться залпы салюта. Вспышками разноцветных огней осветило тёмные колодцы его глаз. Он не сказал ни слова. Его преданные спутники остались в машинах. Его слуги. Его охрана. Его братья. Его семья здесь. Так мало. Но так много. Но сегодня ему снова не хватает своего брата по крови.  Эта война разделила их сначала на время, а потом и навсегда. Почти вся душа погрязла в этой чёрной, вязкой жиже. Когда пуля прошла через руку, он так отчетливо увидел красное. Но это даже обрадовало Сущего. Значит все-таки она внутри него есть, эта алая и горячая чудо-вода. Но он ощущал внутри себя лишь тьму. Свою собственную, неотделимую от него. Нет веры в людей. Нет веры в свет. Ощущать себя непонятым и неуслышанным. Ни с этими и ни с теми. Это ли не проклятье? Нет. Проклятье в том, что мир, созданный снаружи его головы и растущий пусть даже густой непроходимой рощей без единого луча солнца, нельзя ни с кем поделить и некому в этот мир ступить. Он преследует людей, внутри которых свет. Зачем? Чтобы поглотить их своей тьмой. Но зачем? Ведь никто из них этой тьмы не хочет. Может брат и прав в том, что таким нужен шанс и они не пустят в себя иное, сохранив чистоту.

— Все вышли из машины!! План изменился, господа! (все трое вышли и встали рядом) Теперь мы преследуем этих восьмерых не чтобы остановить и ликвидировать. Мы должны их защитить. (на лице Джина в тени капюшона губы слегка растянулись в улыбке, несмотря на боль от свежих швов)

— Хозяин, но как же?.. (Гарри с испугом начали говорить, но замолчал)

— Я знаю, о чем ты, родной. Но они не смогут больше стравить меня и моего брата. Посмотрите в мои глаза. Постарайтесь разглядеть в них то, что ожидает нас на пути продолжения этой войны. (Сущий)

    Дыхание Сущего земерло, словно он остановил жизнь в своем теле. Ни одного движения. Ни одной вибрации. Гарри, Ллойд и Джин посмотрели в его глаза… На пять минут неподвижно застыли четыре силуэта в ночи.  И вот в глазах снова лишь черное одеяло ночи.

— Это не стоит того, хозяин. Столько смертей и столько боли. Даже для нас это слишком. Хотя сила, данная тебе откровением апокалипсиса, огромна. Они не смогут ей противиться. Но мое слово – нет. (Ллойд отошёл к машине)

— Нет. Мы не должны. Мы – не его слуги, а твои. И ты не должен идти против этих смелых и преданных добру и любви людей, хозяин. (Гарри)

    Сущий посмотрел на Джина. За ним было последнее слово. Точнее — последний взгляд. И тот промычал, отрицательно махнув головой. Его огромная рука коснулась плеча Сущего. В этом прикосновении он ощутил слабость своего верного Джини. Но эта слабость и была всё время великой силой немого исполина. В эту секунду Джин стал его хозяином.

— Я знаю, что вы не такие, парни. Я не хозяин вам, я друг. И они – не враги нам. Какую ересь я несу. Но это и есть та правда, которую ищем.  (Сущий)

— Значит, нам придется встать на их сторону перед лицом всадников Апокалипсиса. (Ллойд поджал губы в напряжении скул)

— Не придется, Ллойд. Неподходящее слово. Мы сами так хотим. Это наш выбор. Апокалипсис – пустота, с которой всё началось, и которая тяготит остаться в конце. Апокалипсис – идеальный порядок вещей, вещей стабильных, неизменных, вечных. И что же вечно? Зло с корыстью либо добро и любовь? Люди так давно и упрямо считают именно любовь вечной. Но нет – она тленна и нестабильна. Добро и любовь привносят риск в нашу жизнь, ответственность, которая требует быть выше своей темноты, ближе к свету. И носители такой любви – барьер на пути пустоты. А ведь апокалипсис жаждет себя именно не в гармонии черного и белого, а в царствовании лишь темноты. Всадники – порождения пустоты, их слова и дела – откровение пустоты. Но лишь чистые души способны остановить его. (Сущий опустил ладони в снег, зачерпнув обеими ладонями по горсти. Затем размазал ледяную кашу по коже лица) Мы не едем в город на встречу с всадниками. Отправляемся в путь за поездом. Мы должны быть там раньше этих мразей с подкреплением. Звоните всем, кто может помочь. Мы едем домой. Даже если этот дом – лужи нашей крови.  Я знаю вас не через рюмки водки за праздничным столом или тысячи анекдотов на рыбалке, парни. Я знаю вас посреди крови тысяч тел и сотен килограммов гильз, сквозь запах пороха и сигаретный дым отработанных блоков. Я уже попрощался с ними, с моими малышами. (Сущий закрыл лицо ладонями, сдерживая судороги  от рыданий)

***

      Тем временем в город въехали четыре автомобиля: белый BMW X6, огненно-рыжий Subaru WRX sti, черный мерседес Gelandewagen и Хаммер H1 бледно-голубого цвета. Лжеправедность, война, голод, смерть. Они пришли. Навсегда залить в души бездуховность как веру. Навеки породить войну со своей же чистотой. Утолить голод новой и вечной похотью. И, наконец, убить свет в каждом, даже если для этого сердце нужно лишить пульса.

ГЛАВА III. КОНВОЙ. СБОР.

   Ночь освещали четыре фары на дальнем свете. На перекрестке машины поравнялись. Одна ушла направо, другая резко вывернула влево. Джин остался с Сущим. Они проследовали в сторону уходящего всё дальше в метель поезда. Гарри и Ллойд отправились в городок на расстоянии километров ста от них. Город, в котором они выросли. Город, в котором они стали теми, кем являются. Плен нищеты и тьмы. Территория бетонных бараков с проспиртованными телами. Но и там еще теплился огонёк на выхлопе сигаретного пламени.

— Набирай Жигулям и Немцу. Они уже поднимут на ноги остальных с восточного края. (Ллойд)

— Ок. Ты прозвони тогда Титанику и Фугасу. На них подъем в западном районе. Место сбора на северном мосту. Там, где ка эр два. Сигнальные ракеты пусть берут. У тебя с собой? (Гарри)

 — С собой пара. Нам хватит. Ждем до часа и едем. (Ллойд)

   Гарри и Ллойд сжали ладони в кулаки, затем коснулись ими, прокрутив один по часовой стрелке, другой-против, на отходе разомкнув пальцы и резко отбросив. Это выглядело, словно два взрыва ладоней на отходе друг от друга, сопровождающиеся: «Буум!!» изо ртов Гарри и Ллойда. Это было их фирменное «привет» и «прощай».

— Устроим пожар, брат. (Ллойд)

   Гарри стал набирать номера. Первый набор. Секунда сменяла секунду. Абонент не брал трубку. Наконец, сонный голос ответил: «Да. Кто это?»

— Жигуль, время пришло, ты нужен хорошим людям, нужен нам. Собирайся. Нужна машина, сигнальные шашки, оружие, еда в дорогу и теплая одежда. Немцу я сам позвоню. Ты сообщи Тигре и Морячку. (Гарри)

    Все это время в ответ было лишь молчание. Жигуль молча положил трубку. Молча поцеловал спящую супругу и дочку, поправил одеяло. Затем тяжело выдохнул, с печалью посмотрев в окно на падающий снег. Он вспомнил те прошедшие восемнадцать лет. То время, когда всё могло кончиться вскрытыми венами в салоне старых «Жигулей». Антон вспомнил двух братьев. Они вырвали с корнем дверь машины, выхватив лезвие из его рук. Они дали денег на лечение матери и на еду, дали работу, дом на время. Но они предупредили, что когда-нибудь им понадобится его помощь. Он сможет отказаться. Но, в любом случае, он сердцем должен принять решение. Антон уже решил, что за жизнь надо отдать жизнь. Он посмотрел на своих спящих ангелов. Пшенично-волосая дочурка с кофейными глазками так трогательно посапывала, прижавшись пяточками к маме. Лиза, жена Антона, миниатюрная стройная блондинка, полюбила его с первых минут встречи. Каждый вечер они обязательно вместе готовили что-то вкусное для своей маленькой дочки. Каждый вечер Антон благодарил мысленно тех парней, что дали ему такую жизнь. Антон быстро начеркал записку. Дома было так уютно. Еще запах волос его девочек на руках и это манящее тепло одеяла. Но дверной замок сделал два оборота на закрытие с обратной стороны. Жигуль быстрыми шагами бежал вниз по ступеням, переводя дыхание от кома в горле. В пяти минутах от дома был гараж, который он постоянно очищал от снега. Но никогда не открывал его с тех дней. Его «шевроле» остался во дворе. А там был стальной зверь из прошлого. После того, как всё в жизни Антона встало на свои места, он решил поставить дверь своего ВАЗ-2106 на место. Потом час за часом на пару лет машинка превратилась из классического советского автомобиля с тихим нравом в мощный спортивный болид с мощностью двигателя в двести сорок лошадиных сил. Это было важно для Антона, чья жизнь преобразилась подобно двигателю и кузову старой «шестерки» его покойного отца. Собственно, в багажнике уже были и консервы, и два пистолета «ТТ», абсолютно «чистых» с запасом патронов в отдельной коробке. Были и два пуховика, валенки, рукавицы из овчины и ящик водки. «Вот скоро и свидимся, братишки» — Жигуль медленно и аккуратно провел пальцами по лицам молодых людей на фото. Оно было на двух кусках скотча приклеено к стене в углу гаража. На нем было тринадцать парней лет восемнадцати-двадцати. Слева-направо были подписи мелким, еле разборчивым и уже выцветшим почерком черной шариковой ручкой: «Гарри», «Ллойд», «Жигуль», «Немец», «Тигра», «Морячок», «Мордатый», «Супермэн», «Фугас», «Воробушек», «Титаник», «Красавчик», «Самогон». В голове на секунды ожили те дни. Дворовые парни, которые держали целый район в те лихие девяностые. Но не в страхе, а бесстрашье. Из бедных семей в заводском районе. Но им так хотелось этой карусели красок, так хотелось пуститься во все тяжкие на гребне волны. Гарри и Ллойд родились с незнакомой всем аномалией. Они не были родными братьями. Они считали это своим уродством и стыдливо закрывали глаза очками, чтобы их не дразнили в школе мутантами и уродцами. Щуплые, сутулые, они словно призраки бродили по школьным коридорам. Сначала раздельно. Но как-то в столовой Гарри все-таки решился подойти к такому же странноглазому мальчику.

— Смотри-ка, пацаны, «красные зенки» нашел себе дружка! Давайте им поможем, а? (хохотал и подбивал подняться с места своих друзей рослый мальчик с маленькими и едкими карими глазенками)

   Тут же компания из пяти человек сбила с ног подошедшего с двумя стаканами молока Гарри. Стаканы полетели в стороны, а юноша упал на спину, уронив очки. Его и без того насыщенно красные глаза налились кровью от этой копившей который год обиды и гнева.

— Ну всё, Леха, лежи отдыхай. Молоко вредно для здоровья. А теперь давайте этого. (хулиганы направились к все еще сидящему к ним спиной в оцепенении Ллойду)

   У него, в отличие от Гарри, радужки глаза были, казалось бы, не столько редкого зеленого цвета. Но он был настолько выраженно и броско зеленым, словно выкрашен изумрудной краской с миллионами блесток, и стоило лишь одному лучу солнца пройти сквозь эту зелень, как на тебя уже смотрели неоново-кислотные бездны. Это завораживало девочек до такой степени, что они просто заглядывались на Ллойда минутами без отрыва. Это так злило других мальчишек, что они не придумали ничего лучше, как избивать «зеленоглазку».

   — Игорек! А, Игорек!? Ты че вчера на мою Светку пялился. Мелкий ты засранец. Ты ж урод. Как и твой дружочек. Вот вам вместе и нужно на свиданочки ходить, молочко пить. (Старший их хулиганов не унимался, схватив Ллойда за волосы сзади)

    Но тут и самого зачинщика издевательств настигнула кара. Об его голову Гарри со звериным бешенством разбил графин из-под воды. Тело опустилось на пол. Кровь из рассеченной раны поструилась по бороздам между плитками пола, пока не смешалась с молочными струйками.  Остальные четверо застыли в оцепенении и диком страхе. Гарри, весь взъерошенный, с широко раскрытыми кровавыми глазами, вбирал воздух всей грудью, закипая от ненависти.

 — Ушли отсюда быстро, уроды. А этот кусок говна заберите с собой в медпункт. (Изо рта мальчика уже на новой волне интонации и иной жесткости голоса донеслись слова мужчины) Игорь, пошли отсюда. (Гарри протянул руку Ллойду)

    Так два незнакомых друг другу застенчивых и стыдящихся себя парня стали братьями. А братство их стало силой, позволила гордиться своей особенной и лишь им понятной красотой. Из школы их, конечно, выгнали, как и заведено в учебных заведениях. Но дома их мало кто за это поругал. Если только добрейшая старушка – бабушка Ллойда – пожурила ребятишек. С тех пор улица стала их новой школой. А девяностые сделали всё за них. Время требовало лишь одного – смелости и стаи. А у них уже был свой «прайд». Не бригада, не банда, а именно прайд, в который входило тринадцать ребят. У каждого свой путь, у каждого своя история, но именно двое парней с иноцветными глазами дали семью и веру одиночкам. Никакого «гоп-стопа» и вымогательства. Правила группы были жесткими и нерушимыми. Только сферы продаж и перепродаж. Никакого оружия и никаких наркотиков. Сущий наврал тогда про имена. Гарри и Ллойд сами их выбрали себе. Такая же странная и никому не понятная парочка «придурков», но честных и открытых, как и в том фильме. Хотя прайд в тайне от своих негласных лидеров, дал им другие имена под стать уровню: «Красный Рамзес» и «Кислотный Ра». Эмблема «КР/2» балончиком наносилась на многие заборы и дома вишневой или кислотно-изумрудной краской. Итак, первым в прайд вошел именно Жигуль. Он так был привязан к своему ВАЗ 2106, что его псевдоним возник сам собой. Эта машинка была единственным воспоминанием об отце, которое грело душу высокому и худому юноше с выбритой наголо головой. На момент встречи с Антоном, Гарри и Ллойд уже перестали быть теми тенями с опущенной головой и искривленной осанкой. Боевые единоборства и стрелковый тир в лице отставного афганца Степаныча, которого за глаза просто назвали «Ремба», сделали из гадких утят настоящих лебедей. Вся их ударная и стрелковая техника была рассчитана на действия в команде. Еще тогда в школе, выбежав на улицу, запыхавшиеся, но счастливые, он дали клятву: «Брату брат и никаких пределов, никаких преград». Так и повелось, что даже с девчонками на свидания они ходили пара с парой. Гарри специализировался в основном на огнестрельном оружии, Ллойд – на холодном. В единоборствах Гарри сделал упор на боксе, а Ллойд ушел в смешанный стиль, одинаково эффективно отрабатывая ногами и руками. Ремба научил их всему у себя в гараже. Но братья понимали, что вдвоем они не смогут, и им нужна поддержка. Так к гаражу Степаныча стали подтягиваться люди. Но Антон не пришел сам. Как-то засидевшись у своего учителя, братья заметили, что из гаража в ряду напротив по диагонали от них, начала громко бомбить музыка. Сначала они не придавали этому никакого значения. Но вот уже десять минут один и тот же трек из закрытого бокса.

 — Что-то не нравится мне это, Гарри. Давай хоть постучим. Вдруг чувак просто заснул в салоне или отключился с включенным двигателем. Музыка-то из магнитолы сто пудов. (Ллойд прихватил монтировку)

 — Ок, брат, глянем, я лом возьму. (Гарри)

Поле безуспешных стуков, парни взялись за инструмент и в итоге загнули дверь из тонкого листового металла. Внутри уже стелился по пояс выхлоп, а в салоне истекал кровью парень, которого они знали по соседнему подъезду. Ллойд мгновенно выбил стекло. Но ручка двери изнутри не реагировала на открытие.

— Сука, заклинило!! Бей ломом по самой двери, по замку. (Ллойд отошел в сторону, а Гарри начал крошить дверь)

   Наконец, удалось отогнуть край двери и под напором лома и монтировки открыть дверь. Затем Гарри мощным ударом ноги выбил дверь с прогнивших и ржавых петель. Ллойд порвал на себе майку на лоскуты и перетянул запястья Антона. Они вытащили его на воздух. Ллойд прокачивал грудную клетку, а Гарри делал искусственное дыхание. Наконец, парень очухался, еще не понимая, как его жизнь изменится после встречи с этими парнями.

   С Немцем было проще. Его чуть не забили до смерти кавказцы на одном из местных базаров. В то время была довольно сильная и влиятельная группировка скинхэдов, которые по заказу конкурирующих предпринимателей разносили продуктовые ларьки и ряды с выходцами с юга. Обладая лысой головой, берцами, худыми ногами-спичками, обтянутыми короткими джинсами, донашиваемыми после двух братьев, а также голубыми глазами и талантом попадать в неприятности, Иван и представить не мог в тот день, что поход за картошкой и арбузом закончится для него травмами по всему телу. В грязевой жиже посреди разбросанной картошки и осколков спелого арбуза скорченное в позе эмбриона тело метелили ногами четверо дагестанцев. Иван стонал, уже обессилев кричать. Толпа просто обходила всё это мимо, стороной, пока из нее не вырвались, словно два бешеных пса, двое парней. Гарри отключил двоих, отработав тройкой и хуками на отходе. Ллойд взял оставшихся на себя. Не дожидаясь прихода подкрепления, братья взвалили тело Ивана на себя и поволокли прочь с рынка, скрывшись среди прохожих. Благо, толпа зрителей-зевак послужила для них прикрытием. Все в том же гараже у Степаныча из шестидесятиградусного самодельного пойла Рембы и бинтов были сделаны компрессы. Чудом не было ни одного перелома. Но много ушибов. В больницу Ваня наотрез отказался идти.

— Слушай, немец, ты че полез-то против них один? Где все твои арийцы-то? (Гарри смеялся)

— Да не немец я! Я просто картошки шел купить и арбуз. (Иван сначала нарочито серьезно оправдывался, но потом рассмеялся)

— В общем, будешь теперь в нашем прайде, арбуз (подхватил Ллойд)

— Еще нам бахчевых тут не хватало. Немец будет. Наш собственный дохловатый ариец, мать его! Откормим.(Гарри в шутку «зиганул», а потом налил Ивану сто грамм самогона)

  Затем в ряды вошел Морячок. Крепкий, высокий, Миша запомнился черными, как гуталин, волосами и вечно в затертой тельняшке. Так, сине-белые полосы и сделали из него моряка. Хотя он и плавать-то не умел толком. Другого члена прайда Володьку застали как-то спросонья в полосатых трусах под леопарда. С тех пор он и стал Тигрой. Хотя волею судеб спортивный и тренированный, в прошлом гимнаст, он был мускулист и пластичен, словно тигр. Мордатый был толстяком огромного роста. Привыкший уже к улюлюканьям и позывным «Жирный» и всеми производными он него, он тем не менее не отвечал на обиды, будучи очень тихим и скромным подростком. Прайд принял и его. А прозвище он получил уже день спустя, когда в гараж зашел Степаныч с похмелья после рыбалки и, увидев среди уже знакомых лиц, смотрящие на него широко открытые глаза здоровяка, воскрикнул: «Ну ни**я себе какой мордатый! Наконец-то хоть один здоровый среди вас глистоносов!» Все дружно разразились смехом, а сам Женька широко улыбался, с гордостью теперь нося имя «Мордатый». Уже спустя год в ряды вступили еще четверо парней: Вася «Фугас», Юра «Воробушек», Саня «Титаник», Макс «Красавчик» и Боря «Супермэн». Василий получил прозвище благодаря своему взрывному характеру. Он быстро входил во власть эмоций. Один против четверых. Отрабатывая по кругу руками и затем ногами, он раскидывал и «тушил» всех в радиусе себя. Поэтому «Фугас» часто совершал вылазки вообще в одиночку, навевая страх на бригады. Даже те, кто были при клинках или огнестреле, сразу пропадали из вида, зная четкость и скорость агрессивного Василия. Другой же, роста около ста шестидесяти сантиметров, но с огромной двухметровой харизмой и способностью вести переговоры, хрупкий Юра был душой компании и основным «дипломатом» прайда. Его с теплотой прозвали «Воробушек». Аккуратно, упрямо, порой даже слишком, Юра заходил на пике в самые горячие словесные перепалки, раскладывая аргументы против и заезжего воронья, и местных галок, и  агрессивных столичных буревестников. Александр был суровым и крепким парнем. Настолько суровым, что многие были уверены, что ему не свойственны ни эмоции, ни уж тем более их проявления. Жертва домашнего насилия, он был забит с детства отцом, а затем и отчимом. И тот, и другой ушли не своей смертью, загадочной и жестокой. Мать боялась Сашу и выгнала из дома. Его нашел Юра, разбирающим мусор у ржавых зеленых баков, голодным, грязным, в окружении стаи собак, от которых отбивал покрытые плесенью корки хлеба. Долго он был местным маугли, которого день за днем посвящали в уют новой семьи, где нет места унижению, насилию и голоду. Тяжело видеть не слезы человека, скажу я вам, а их отсутствие на коже и струйками из глаз, зная, что внутри несчастного золой по легким что-то не дает сделать ни единого вдоха, а выдыхать еще больнее через забитый застывшим воском прошлого воздуховод. Даже смеялся он по-своему, слегка искривляя губы, словно не мог даже приоткрыть рот на секунду. Говорил всегда монотонно и громко. Но свое прозвище он получил после просмотра в гараже фильма «Титаник» Джеймса Кемерона. Вся лихая компания собралась с пивом, водкой и закуской посмотреть великое творение на видеокассете на старом японском «пьяносоне» (так ребята называли Панасоник). Парни то и дело отшучивались и комментировали всё происходящее.

— Нее, ну на кой ему эта девица? Да она мордатая, как Евген наш. (Воробушек негодовал)

— Ну чё сразу мордатая? В ней просто обаяние того времени, той эпохи, бездари. (возразил Фугас, еле сдерживая смех, поглядывая на смущенного Женю)

— Красивая же девушка! (Мордатый даже покраснел)

— Кровь с молоком! Джек-бедняга явно не заслуживает такой чаровницы (Супермэн восхищенно разглядывал тело актрисы как раз в сцене создания ее портрета персонажем Ди Каприо)

— Ага, доярка крашеная с местного совхоза (давясь от смеха, гаркнул Фугас)

— Не, ну Джек молодец. Взял, в одних портках, и закадрил мадаму с картинки да еще и раздел. (Игорь говорил с нескрываемым сарказмом, словно бросал вызов Супермэну)

— То же мне, Казанова. Суповой набор. Хм… Я бы… (Супермэн возмущался, рассматривая вместо кадров в телевизоре новую полароидную фото, прислоняя её к губам периодически)

   И тут открылась настежь калитка в гаражных воротах. Свет дня ослепил всех.

— Степаныч, ну ты че!! Тут кино такое! (возмущались все хором)

— Ты еще скажи мне, щегол! Накурили! Зря тока папиросы переводите, глисты! (Рэмба, как и обычно, ворчал, обзывая всех глистами  и щеглами, но протянутый Жигулем стакан водки с бутылочкой холодного пивца сразу урезонили старика) Степаныяч пропустил все внутрь, крякнул, закурил свою ароматную самокруточку, закрыв дверь и уставившись в экран.

— Эх! Срамота!! (Рэмба махнул рукой, принявшись на второй стакан пшеничной ласки, разговаривая уже с солеными огурцами и шпротами про «было время»)

— Хотя баба-то ниче так (Степаныч снова бросил взгляд на многострадальную Кейт Уинслет).

— Видали, братва! Это был наш лучший эксперт из жюри. Как показала практика, после второго стакана, Кейт уже ниче так. Шкала Степаныча в натуре! (все хохотали, передавая по рукам алюминиевую кружку с водкой и баклашку разливного пива)

   Наконец, события дошли до пика, когда огромный корабль начал погружаться в ледяное безмолвие Атлантики. Саша сидел молча, выкуривая одну сигарету за другой, словно робот. Наконец, уже давно корабль ушел под воду и главные герои в воде, Кейт – на шкафе, а Лео – своим ходом, как говорится. Все молчали, терпеливо ожидая конца, находясь в глубоком полусаркастичном мужском трагизме. И тут Воробушек толкнул сначала Немца в бок, потом дернул за рукав Жигуля, показывая на лицо Саши. У того градом текли по лицу слезы, а скулы вздрагивали с бешеной скоростью. Он продолжал вытягивать смолу из уже докуренной до фильтра сигареты. Тут и состоялся заговор. Все перемигивались. Наконец, на заднем ряду в три баритона стало разноситься тихо-тихо на очень, ну просто невыносимо ломаном английском: «Эври найт ин май дримс ай си ю, ай фил ю…». Затем Мордатый прилег на живот у края смотровой ямы, а Воробушек спрыгнул в нее, протягивая оттуда руку и опускаясь всё ниже по ступеням, касаясь толстой ладони Евгена. Тот в свою очередь гримасничал, изображая скорбь и потерю. Но местный Джек уходил в пучину, прощаясь с «возлюбленной». А ребята хором уже все затянули: «Ай белив вэт за харт вил го он!»… И тогда Саша повернулся наконец и, уже не в силах сдерживать смех, сквозь слезы на щеках начал ржать с широко открытым ртом. С тех пор его и прозвали Саня «Титаник». Ну а что сказать про Макса? Он, действительно, был красавчик. Только вот не во внешности дело. Лицо изрезал еще в детстве отчим со своими кентами в пьяном угаре. С тех пор крупные шрамы покрывали всё лицо. Но он не унывал и на каждое оскорбление отвечал взаимностью. Не лез в карман за хлестким ответным комментарием, а лез за свинцовым кастетом. Потому и Красавчик. Словом, первый, кто на «стреле» задел Красавчика своим «Вот урод», оказался в реанимации на капремонте крыши. Те двое, что стояли рядом, заняли соседние многофункциональные медкровати, ожидая вскрытия черепной коробки. Красота не зря именуется как страшная сила.  «Супермэн» – высокий и стройный брюнет с голубыми глазами. Борис так ловко и быстро мог окрутить любую девушку, что все парни преклонялись перед его даром очарования и такой популярностью у женского пола. Но вот разруливать потом последствия его похождений по уже занятым женщинам приходилось именно прайду. Ему всегда задавали лишь один вопрос, зализывая потом раны от столкновений с группой поддержки роковых красавиц: «Стоила она того?» На что Супермэн лишь загадочно улыбался, мечтательно вкладывая в коллекционный альбом очередную полароидную фотку, целую светлый образ на ней и сплевывая кровь на пол гаража. Последним ряды прайда пополнил Витя. Он был «кмс» по боксу, мог выйти на первенство страны, но стал пить нещадно и в основном самогон Рэмбы. За что и получил прозвище «Самогон. «Однако, даже после литра крепкого пойла он наносил удары настолько точно, хлестко и быстро, что после первых ста грамм уже видевшие его в деле товарищи с азартом искали взглядом возможных провокаторов одиноко сидящего за столиком кафе невысокого рыжеволосого парнягу. Опасно было оставлять их вместе с Фугасом и Красавчиком перед закрытием летних кафе.

  Так в голове Жигуля пронеслись все те моменты, связанные с фотографией. Спустя несколько счастливых для всей «чертовой дюжины» месяцев после деятельности уже сформированного прайда из тринадцати человек Гарри и Ллойд пропали из города, не сказав ни слова никому. В гараже осталась записка: «Придет время, когда нам понадобится ваша помощь, братья! Будьте сильными и счастья вам всем! Помните нас!Обнимаем! Ваши Игорь и Алексей!»

  На часах был ровно час. С приездом в город у того самого моста Красный Рамзес и Кислотный Ра, они же Гарри и Ллойд, снова стали теми Лёхой и Игоряном. Столько позади. Они считали это «столько» не днями и годами. Они считали их пьяными звёздами, наркотическими снами, пустыми и забитыми обоймами, мозолями на стертых обожженных пальцах, лицами живых и оскалами мертвых, масками кукол и океанами чистых глаз настоящих, светлыми домами с открытыми настежь окнами и заполненными ночной тоской комнатами коммуналок с заколоченными дверями. Алексей зажег сигнальный фальшфейер красного цвета и воткнул его в снег. Сигнал о бедствии, на самом последнем миллиметре лезвия крика «эс о эс» от Красного Рамзеса. Игорь закрепил свою шашку зеленого цвета на крыле машины скотчем, сел за руль и начал крутить на дороге по кругу, разнося кислотный свет и дым в ураганном вихре, вздымая снег в небо. Алексей обрушился в ледяную кашу сугроба, откинувшись головой в самую глубь сугроба и уставившись в ночное небо, как раньше, как в детстве, которое так недолго длилось. Игорь же откинулся на сиденье автомобиля и полулежа отработанными движениями выкручивая руль, отрабатывая педаль «газа» и «ручник», срезал с покрышек миллиметры резины,  растапливал высоким градусом ледяное упрямство льда, окунал себя головой в колодец прошлого с такой чистой и свежей родниковой водой. Они не расскажут свою историю прошлого. Они закрыли глаза, раздавив веками соленые камни капель. И их снова вынесло на улицы города. Туда, где их уже нет. Туда, где на останках бетонных плит балконов убитых хрущевок, гостинок и малосемеек на каждый миллиметр пепла были гигабайты смутных ощущений и литры невыплаканных красных слез в кубах синего дыма, где на один желанный шприц было две тупых иглы, один вытянутый жгут, горькая доля грязного грамма и две невидимые вены… Там рождалась детская мечта, такая невинная и кареглазая смеющаяся малютка с волнистыми локонами, сотканными из нитей майской ночи самим звездным и безграничным небосводом…Там рождалась настоящая любовь, такая хрупкая и чистая девчоночка с залитыми талой водой радужками, полными любопытства и наивных и искренних сомнений, и пшеничными полями длинных ароматных волос, заботливой рукой отца-ветра собранных в десятки дивных кос… И там же, за закрытыми ржавыми дверями на грязном прожженном и порезанном линолеуме среди смрадных выхлопов перегара и прогнившего на прокаженных губах мата, вы***дки срывали с этих девочек летние яркие платьица, оставляя на бархатистой коже ангелов синяки и ушибы, насилуя с особой и необъяснимой жестокостью их невинные тела и души. И эти крики… Они заполняли улицу отчаянием самого времени… Воткни в ногу нож, проверни по всем законам математики — не заплачет… Но стоит вдохнуть этого отчаяния улицы хоть в четверть тяги ноздрей, лишь краем уха зацепить хоть отголоски того крика — в его скулах дрогнет нечто древнее и безмолвное, оставя соленые следы за сложенными на лице ладонями…     

  Ночь. Сентябрь.  Двое идут по мостовой, опустив головы в капюшонах. Впереди идет девушка. Два силуэта взглядами из-под капюшонов сопровождали золотые пряди ее волос, вдыхая жадно через ноздри аромат духов прекрасной незнакомки в летнем сарафане. Они решили, держась на расстоянии, проводить девушку до дома, став на этот темный вечер ее охраной. Но идиллию нарушил черный автомобиль с пугающей баварской трехзначной эмблемой на черном кузове. Вышли двое из задних дверей. Девушка ускорила шаг, но ее схватили крепкие волосатые руки. Молча, дико, слезно, серо, до рвоты. Два силуэта, еще недавно вдыхающие этот цветочный аромат, ощутили острый запах страха девушки с солнечными волосами. Они все так же видели ее со спины. Но голос. Крик. Столько боли. В голове мгновенно прокрутились сцены изнасилования и избиения, потоком соленой воды окатило словно ливнем. Головы в капюшонах повернулись в сторону друг друга. Красные глаза смотрели упрямо в бездну зеленых глаз. Эти глаза помнили те номера на черном «немце». Они помнили те голоса и те черные бороды. Два часа назад ладони этих парней примеряли металл пистолетов ТТ, купленных для «прайда» в целях самообороны. И теперь этот девственный металл тихо звал эти ладони обратно. Нет. Он не шептал. Он ревел. Дыхание участилось. Девушка уже внутри салона. По центру. Стоп-сигналы уже пропали. Мощный выхлоп из трубы с брызгами воды. Рев двигателя. Или сейчас они сделают что-то, либо снова этот пронзающий перепонку и кожу крик улицы и еще одна поруганная девочка-мечта, еще одна сошедшая с ума от боли девочка-любовь…

 — Суука!!! (раздался полу звериный-полу человеческий рев двух голосов одновременно на весь район из-под опущенных до самой переносицы капюшонов в безграничной истерии отчаянии и осознании последствий).

   Параллельно друг другу поднялись обе руки с заряженными черными стволами. Два синхронных выстрела.  Потом снова два выстрела. И снова… Один стрелял в правую часть заднего стекла, второй – в левую, чтобы не попасть в центр и не задеть девушку. Потом снова выстрелы. И снова. То ли обоймы опустели первыми, то ли заглох двигатель, но автомобиль замер, и стрельба прекратилась. Из окон и на балконах показались люди. Они не были испуганы или удивлены, но они предвкушали хлеба и зрелищ. Так уж сложилось, что колизей для одних был ареной восхищения героями, а для других очередной забавой и истоком новых ощущений.

— Что смотрите, вы, безмолвные твари?! Аааа?! Запомните меня. Смотрите, сдавайте меня этим нелюдям, этим животным! Я — тот, кто устал. Устал так, как небо, держать в себе свои слезы! Ррааа!!! (Гарри скинул капюшон и орал на всю улицу)

  Прогремел гром. Летняя гроза. Ливень через одну-две секунды стеной по серому асфальту, остужая раскаленные стволы пистолетов и лица стрелков. Парни подошли к машине, открыли задние двери. Из них выпали два трупа в кожаных куртках. Девушка в надрывном и уже немом плаче, вся в потекшей туши, держалась руками за голову, вжавшись в спинку сидения в позе эмбриона.

 — Гарри, бери ее и уноси отсюда. Я проверю передних. (Ллойд направился к передним дверям)

  Пули прошили и передние сидения, разрешетив водителя и задев пассажира. Но он еще дышал и истекал кровью. У Ллойда в обойме остался один патрон. Пассажир на переднем сидении, смотря на него с властной улыбкой, произнес с кавказским акцентом: «Вы – живые трупы. И мои горцы придут за вами, за вашими людьми, вашими…». Но Ллойд не дал договорить мерзкому иноземцу, рукояткой ударив ему по виску и отключив тем самым. Затем вытянул тушу бандита из машины, двумя руками зажал его голову и стал разбивать об асфальт, пока от лица не осталось ничего, кроме кровавого месева.

—  Сука бородатая! Трупы говоришь?! Кто тебе дал право трогать русских девушек, мразь! Кто?! (Ллойд посмотрел на Гарри с диким и неописуемым гневом)

  Они знали, что из десятков окон десятки пар глаз видели все происходящее. И их найдут. Найдут каждого в их окружении и причинят немыслимую боль.

— Мы Печенега только что завалили, брат. Теперь нам спастись, только вступив в ряды самого дьявола (Гарри, держа девушку на руках, посмотрел на Ллойда как никогда печально)

— Значит так и будет, брат мой. Хорошие, кстати, прянички нам Вованя продал. (Ллойд)

  Девушка пришла в себя спустя двадцать минут. Они были на квартире Ллойда. Она молчала, непонимающе переводя взгляд от красных глаз к зеленым. Она искала в них ответы, она задавала своим взглядом вопросы. И ей было по-прежнему страшно.

 — Как зовут? (Гарри)

—  Маша (ответила сбито и быстро незнакомка)

— Мы спасли тебя. Но теперь будут искать нас троих. Эти стены и окна расскажут всё рано или поздно. Им расскажут. И они придут за каждым из нас. И за тобой. И за всеми, кто нам дорог или просто знаком. Это шакалы. Ими движет голод и похоть стаи. Нужно уезжать. Сегодня. Прямо сейчас. С нами. (Ллойд сказал это гробовым голосом, упершись лбом в холодную стену комнаты с обшарпанной штукатуркой)

— Я… Я не могу. У меня мама и бабушка. Я нужна им. У них нет никого, кроме меня. Никого. И у меня тоже. (Она рыдала) Оставьте меня. Убегайте без меня. Вы спасли меня. Но теперь я сама. (Она опустила глаза, уставившись в пол, на который лились слезы) Я ненавижу эту жизнь!

   Гарри и Ллойд обняли ее одновременно, вдохнув уже такой родной запах золотых волос. И в этом запахе уже не было страха. Но была безысходность. Два братских сердца полюбили в этом запахе ее волос, пороха, грома и  дождя одну ее, такую сейчас родную и беззащитную… Алексей и Игорь снова встретились взглядами, прочитав в глазах друг друга все, как оно есть. И одновременно опустили веки, словно закрепив план действия.

— Мы не уйдем, пока ты не будешь в безопасности, Маша. Мы не оставим тебя.  Значит уедем все вместе. У нас есть деньги. (Гарри гладил ее волосы)

  Стук в дверь. Все трое вскочили с дивана. Пистолеты уже скинули в мусорные баки. Да и патронов больше не было. Гарри приложил палец к губам, глядя на Ллойда и Машу. Достал нож.

 — Ребятишки, открывайте. Я знаю, что вы здесь. Я не от Печенега. У меня даже оружия нет с собой. Шучу. Поговорить нужно. (Незнакомец говорил спокойно, у него был приятный тембр голоса)

 — Кто ты? (Гарри)

— Гарри, красавчик, безопаснее будет и приятнее познакомиться со мной не на пороге, а за чашечкой чая. Или кофе. Или даже с коньяком. Или просто коньяка в такой ливень. (Незнакомец)

  Гарри подошел к двери, сжимая рукоять раскрытой «бабочки» в руке, прокрутил ключ в замке, не снимая цепочку.  Дверь приоткрылась на десять сантиметров. Сквозь щель Гарри увидел лицо незнакомца, точнее его глаза. Незнакомец уставился так же упрямо в ответ. Спустя несколько секунд Гарри сразу попятился назад, обронив нож.

— Прости-прости, братиша, забыл одеть очки. Теперь лучше? (Незнакомец был уже в очках)

  Гарри собрался, пересилив неожиданное и необъяснимое волнение, и снял цепочку, несмотря на аргументированное возмущение Ллойда, закрывшего собой Машу. В дверь вошел невысокий худощавый мужчина-парень средних лет в плаще и высоких черных сапогах.

— Дорогая, я дома! (с поистине голливудской улыбкой воскликнул иронично незнакомец, раскинув руки в стороны и аристократично преклонив перед Машей голову в знак почтения) Вот это был экшн, пацаны! Прямо бац-бац, и уже шашлык из баранины. Красавцы!

 — Это, б***ь, что за клоун! (Ллойд рванулся к незнакомцу, но руки Гарри, видевшего те глаза, крепко ухватили его за плечи и посадили на стул)

— Тихо, Ллойд. Пусть скажет. Говори! (Гарри все так же сжимал рукоять ножа, упрямо и вопросительно смотря на гостя)

— Тихо-тихо, мальчики! (Гость схватил стул и, развернув его спинкой к остальным, сел, широко расставив ноги и откинув полы плаща)

   На поясе все увидели два крепления с двумя вложенным в них пистолетами-автоматами системы «УЗИ». Незнакомец закурил, протянув пачку Мальборо остальным.

— Угощайтесь, господа! Настоящие, израильские. Понравились мои игрушки? Вижу, что понравились. Это вам не тульские прянички. Хотя вот — держите. (Гость левой рукой из-за пазухи достал сначала один, а потом и второй «токарь», вручив их Гарри и Ллойду с улыбкой) Прянички для мальчишек… Чистые, как слеза младенца… (незнакомец закусил нижнюю губу, рассматривая уже трехсантиметровый столб пепла сигареты, который и не собирался стряхивать в пепельницу) Я начну, если позволите, свой рассказ. Вопросы потом. (Гарри одобрительно кивнул, дернув Ллойда за рукав, чтобы тот сбавил пыл)

 — Меня зовут Сущий (незнакомец подошел к окну, пристально вглядываюсь в окутавшую город темноту за окном и, наконец, снял очки, бережно завернув их в тряпочку и положив в нагрудный карман) Внизу ждет машина с моим товарищем и слугой Джином. Через пять минут здесь будут два, а может и три автомобиля с очень злыми и ну очень бородатыми дядьками. Положить их всех — не проблема моему парню. Он в первой чеченской компании обезумел от боли. Перестал ее ощущать. Да не суть. Через четыре минуты я выйду из этой комнаты. Но… Мне давно нужны двое ребят, надежных и озлобленных котят, которым дорога либо в ведро с водой, либо на руки хозяину. Суть работы — убийства. Много. Нужно. Вечно. Плата за работу… (Тут Сущий повернулся лицом ко всем, а молния за окном осветила его глаза на долю секунды. Он направил указательный палец с перстнем на Машу)

— Даже не думай, сука, смотреть на нее! (Ллойд сорвался с места, но Гарри снова осадил его)

— Я спасу её. И всю ее семью. И никого никогда не тронут из вашего «прайда». Никогда. Но вы двое уедете со мной навсегда на моей колеснице. Осталась минутка. Тик-так. Тик-так. Тик-так. (Пальцы Сущего забегали по стеклу, выбивая то один ритм, то другой)

 — Да это бред! Он просто под кайфом! (Ллойд свирепствовал)

 — Ага, и дал нам два заряженных ствола с полными обоймами. (Гарри сидел, опустив голову в пол) Даже под кайфом стволами не разбрасываются. И… (Гарри умолчал о том, что увидел в глазах странного гостя) Короче, я согласен. Брат? (Гарри повернулся голову в сторону Ллойда)

  Ллойд от негодования ударил по стене кулаком. Посыпалась штукатурка. Маша сидела, поджав губы и перебирая складки сарафана.

— Тик-так. Десять секунд. (Сущий направился молча к двери)

— Брату брат. Я согласен. Хотя это полный развод. (Ллойд)

— За мной, котятки. (Сущий поманил всех указательным пальцем)

Четыре силуэта скрылись в салоне внедорожника. Только он успел отъехать от дома Ллойда, как к подъезду прибыли две машины. Из них стали выгружаться бойцы с автоматами.

— Эх, теряю хватку. Две, а не три. (Сущий с ухмылкой оглядел всех в салоне) Джини, мальчик мой, ты только не обижайся, что не дал тебе замариновать свежей баранинки. Отвези нас в ресторанчик на той живописной улочке. А чудесную прелестницу Машу вместе с мамой и бабушкой доставь на вокзал. Там уже возьми билеты в «люкс», отдай деньги и телеграмму отправь ребятам, чтобы потом встретили и всё устроили. (Сущий начал напевать слова из песни «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую», с издевкой поглядывая сквозь очки на озлобленного Ллойда)

  Машина увозила из города своих детей, своих пленников и своих непризнанных героев. Напоследок заехали в гараж. Гарри отнес записку, оставив два ключа под шифером крыши. Сел обратно в машину. Ллойд так и не вышел. Он курил одну сигарету за другой, небрежно отбрасывая пепел в открытое настежь окно…

  Ребята очнулись. Машина застыла в развороте. Шашки погасли. Слепил свет фар прямо в лобовое. И машин вышли люди, доставая из-под верхней одежды что-то. Гарри и Ллойд встали рядом, доставая пистолеты. Они не знали, кто приехал на их сигнал, друья или враги. Свет фар погас. И тут же в кромешной темноте одновременно вспыхнули десятки красных и зеленых фальшфейеров. Полукругом стояли машины. У капотов были те самые парни с фотографии и все с заряженным оружием и направленными на Игоря и Лешу стволами пистолетов и автоматов.

— Кто такие, черти? Пароль! (Жигуль)

— Красный Рамзес. Брату брат и никаких пределов, никаких преград! (Алексей выпрямился, убрав пистолет обратно за полу пиджака)

— Кислотный Ррра! Брату брат и никаких пределов, никаких преград! (Игорь проорал со слезами на лице, и его лицо озарила саблезубая улыбка)

 Тишина длилась еще секунд пять, но затем раздались смех и гогот с десятками шуточек и их фирменных подколов. Вся толпа выстрелила в воздух, а затем бойцы бросились обнимать гостей.

— Леха, Игорян! Здорово мы вас припугнули. Ну скажите, что наложили, когда стволы на вас наставили все. (Жигуль)

— Да у Рамзеса даже шашка погасла от страха, еп-та! (Фугас дружески толкал Алексея в живот ребром ладони)

— Ага. И фитиль совсем поник! (подхватил шутку Красавчик)

— Эх, родные, знали бы вы, как нам было тяжко все это время… (выдохнул посреди всеобщего смеха Игорь)

— Вы снились нам. Каждому из нас. (Воробушек подошел к Кислотному Ра и обнял его крепко)

  Все парни встали в круг и обнялись, склонив головы вниз. Как раньше.

— Прайд в деле (хором выкрикнули все тринадцать человек, сомкнутых в братских объятиях)

— Теперь наша чертова дюжина — часть конвоя. И без нас не справятся, пацаны-ребята. По машинам. (Гарри)

  Две тонированных «копейки» (Ваз 2101), черная и зеленая, встали в начале колонны. Жигуль внес корректировки не только в свой автомобиль, но и помог Немцу. К Жигулю сел Фугас. К Немцу присоединился Титаник. Затем черный Субару с Тигрой и Морячком, вишневый BMW с Мордатым и Воробушком. Третьей парой ехали черная «четырнадцатая» (Ваз 2114) с Супермэном и бронированный Шевроле Тахо с Красавчиком и Самогоном. Замыкали колонну Гарри и Ллойд на двухсотом крузаке. Жигуль предварительно выдал всем экипажам рации. На все колеса были одеты цепи.

— Тронулись, братья. Хулиганье, я рад вас всех видеть здесь! На всех бортах при заряженных стволах! Держим курс на заброшенный вокзал в трех сотнях кэ мэ отсюда. Держим скорость на восемьдесят. Отцов взяли сколько? («отец» — автомат Калашникова модели АК-47). Восемь штук? Нормально. На дэпсов внимание не обращаем. Едем без остановок. Там ждут люди… Лучшие из нас. (Ллойд)

— Але-мале, братишки, прием! Тут с вами два старых-добрых заряженных советских болида на связи. Как слышим? (Немец)

— Ага. И один из них это мы. Принято! (Фугас)

— Собарик на связи. Ауууу!!! (провыл, изображая волка, Тигра)

— Кто выпустил этого бешеного пса?! Запирайте своих застенчивых девчуль, отцы и мамаши. Хотя…Тигра, ты же вроде мяукать должен. Баварская черешня здесь. Прием! (Воробушек)

— Ху лэт за догс аут!! Да, кстати, Тигруль, все так же в своих любимых труселях под леопарда? Бронированный американ бой на связи! (Красавчик)

  По рациям стоял громкий хохот.

— А ты загляни ко мне и узнаешь, белоснежка! (Тигра)

— Вот стоило посадить свои задницы в иномарки, так понеслось у петушков про свое девчачье! Суровая, как жизнь Степаныча, четыра здесь! А за рулем Супермэн! Прием! (Супермэн)

— Светлая память Рэмбе. Помянем. (Жигуль произнес со скорбью, и в рациях застыло молчание)

  Гарри и Ллойд не знали. Им было особенно тяжело. Еще только секунду назад так ярко вспыхнула эта картинка с их старым-добрым ворчливым и матерящимся стариком-батей. И тут обрыв…Жигуль достал  бутылку водки, еще из старых запасов с советской наклейкой. Зубами открыл крышку, глотнул, передал Фугасу. Тот пригубил грамм пятьдесят, закрутил крышку. Затем кинул бутылку через открытое окно в руки Титанику в  поравнявшуюся с ними зеленую вазовскую копейку.  Титаник и Немец сделали по глотку.  Затем их машина сбавила ход и взяла левее, чтобы встать на уровень с Субару и передать ценный груз для помина. После Тигры и Моряка бутылка ушла в BMW, а затем в Тахо.

— Рамзес, Ра, обгоняйте колонну, для вас особенный гостинчик. Степаныч перед смертью просил своего самогона вам передать как свидимся. Отборный, лучший. Для моих детей. Так он сказал. И думаю, что если вам и помянуть Рэмбу, так только его лучшим самогоном. (Жигуль)

— Принято, Жигуль… Антоха, Ваня, Володька, Мишаня, Юрич, Макс, Васян, Жека, Борис, Саня, Витя, мы все ему были детьми. А он был наш батя. Светлая память, отец! Парни. Давайте включим любимую Степанычу. И по рациям споем как раньше. Жаль. Что гитары нет. (Игорь выпил залпом пол бутылки, остальное Алексей)

— Есть гитара. Сейчас все будет, парни. Порадуем нашего старика. (Титаник достал с заднего сидения свою старенькую семиструнную подругу)

   По рации стали разноситься сквозь помехи и вой метели те родные, душевные мотивы. Затем уже голоса по очереди надрывно стали тянуть такие родные и такие наизусть строки из Метели Юры Шевчука…. Крузак, прорываясь сквозь снежную завесу, обходя выстроившиеся по правой стороне дороги в почтении машины своих бойцов, вышел на уровень с копейкой Жигуля. Тот передал лично в руки Гарри бутыль с бесценным грузом.

-Что же, вьюга, наливай, выпьем время натощак… Я спою, ты в такт пролай о затерянных вещах… (Игорь повторял, едва шевеля губами, снова и снова)

Кортеж из прошлого мчался через белый коридор, но не к свету воспоминаний, а во тьму настоящего… Никто даже не стал спрашивать, кого спасать и зачем. Так был устроен прайд. Брату брат. Если кто-то из тринадцати братьев просил о помощи, то сразу шнуровка по кожаным кроссовкам и молния под горло. Кастеты в руки и капы в зубы. Ударниками были, конечно же, Фугас и Самогон. Они выносили с подхода по человеку, пробивая в височные участки, вынося челюсть. Они не вели разговоров, а сразу доводили конфликт до пика. Вторыми входили в ряды Красавчик и Мордатый, раскидывая всех по сторонами, заряжая габаритами и тяжелыми ударами и бросками. И тут наступала очередь Супермэна и Морячка, которые обычно заходили из засады. И четвертыми в разрозненную и потерявшую боевой дух толпу входили остальные, технично отрабатывая по оппонентам.

   Тем временем Сущий высадил Джина у леса в кромешной темноте.

— Джини, мальчик мой, найди их и сразу к вокзалу. Времени мало. (Сущий прислонил лоб к огромной голове Джина на пару секунд)

Джин вышел и в темноте и побрел в самую чащу. Сквозь метры снега без света и ориентиров. Здоровяк шел к своим сослуживцам. Много лет назад именно там, где-то в глубине этого леса, он, раненый и обезумевший от смертей, нашел свой дом после второй чеченской кампании в кругу ветеранов Афганистана и Чечни. И было так же холодно. И было так же темно. Он просто хотел тогда уйти в темноту и сгинуть. Но его нашли и поставили на ноги. Но еще до этого он иглой и толстыми капроновыми нитками через невыносимую боль зашил себе рот. Он не хотел больше ни слова сказать этому миру. Сказать было нечего. В душе была пустота. Среди огромных старых сосен из бревен восемь человек соорудили сначала небольшой домик, а потом и целый монастырь. Военная форма была убрана в сундуки. Теперь они носили черные рясы, но без крестов. Их храм был без икон и ладана. В их храме ценили молчание. В их храме на грани безумия все они познавали себя. Было два старых автомобиля Уаз. Самодельная мебель шла на обмен. Так появлялся бензин и крупы. Мясо, грибы и ягоду добывали в лесу. Он брел почти час и, наконец, увидел костер. Его встретили молча. Все сели вокруг костра. Никто не узнает, о чем шептали души в балахонах, но через пять минут все стали собираться. Под рясы была одета вновь та самая военная форма со знаками отличия, погонами и не зашитыми дырами от пуль. Поверх «военки» были одеты бронежилеты, некоторые уже пробитые. Оружие всегда содержалось в смазке. Полные баки и канистры про запас. Конвой из двух машин отправился в путь. У них не было имен. У всех были зашиты рты. Напоследок высокий и худощавый мужчина лет шестидесяти облил стены дома бензином, поднес спичку. Они не вернутся. Они это знали. Живые или мертвые, им уже не было пути обратно.

Вслед им бросился мальчик в валенках и фуфайке.

— Дядь, возьмите меня, я хочу на войну… (кричал он)

  Джин угрюмо и вопросительно посмотрел сначала на худого и сгорбленного юношу с полузакрытыми глазами, смотрящими в разные стороны, а затем на своих спутников. Те опустили глаза. Кисти юноши были искривлены, плечи перекошены. Его тянуло к земле из-за растущего горба на спине. Но, несмотря на это, он был красив. Глаза, зеленые, насыщенные красками лета и такие выразительно-блестящие. Порой один лишь взгляд преображает всё в самом образе человека и вокруг него. И это был тот самый взгляд доброго и чистого мальчика, которого жизнь так несправедливо наградила физическим уродством. Но одарила его душу цветущими садами и чистыми родниками. Джини любил этого мальчонку, видя в нём отголоски себя же в детстве.

  Джин поднял руку и поманил упрямца указательным пальцем. Тот, торопясь, приблизился к огромному мужчине с печальным лицом. Джин схватил парня на руки и прижал к себе, ощутив тепло гладкой щеки Коли. Он не отпускал его долго, проводя щетиной, окропленной слезами, по лицу такого близкого и родного ему человечка. Немой великан прощался. Он опустил мальчика обратно на землю. Затем на языке жестов объяснил, что он вернется, а Николашке нужно позаботиться о старушке-бабушке. Из дверей монастыря показалась старенькая, но еще бодрая женщина. Баба Рая. Он заменила всем этим суровым мужчинам мать. И её сердце рвалось на части. Ведь они уходили. Снова на войну. Но вернутся ли теперь?! Она перекрестила каждого из своих сыновей. И каждого поцеловала в лоб на прощание. Коля не отпускал руку Джина. Но тот достал пистолет и вложил его в руку ребенку вместо своей огромной ладони.

  Сущий отправился дальше после расставания с Джином. У него был свой «блатной» груз. Приговоренные пожизненно. Их перевозили в автозаке. Глава наркобизнеса по прозвищу Иисус, организатор проституции Эрос, серийный убийца Берсерк, торговец оружием Афганистан и пятеро братков без имен с порядковыми номерами на затылках: 117, 33, 57, 89, 100. Их время началось и закончилось в «девяностые». Сыны тайги, буйные головы, нелюди. Но за все эти годы они, не став хорошими людьми, все же познали ужасы и страхи. Каждая ночь для них была кошмаров длиною в дни. Сущий постарался. Но если раньше их хотели направить в составе армии Кошмаров, то теперь Сущий решил забрать их в качестве конвоя. И ради избавления от ночей они были готовы на всё. Самое страшное в их судьбах было знание того, что будет после смерти. Сущий приближался к машине с заключенными. Ее сопровождал «уазик». В полах пальто были пять пачек, каждая по десять тысяч долларов. За пятьдесят штук зелени он договорился выпустить на волю зверей. И это его изрядно веселило. Наконец, его внедорожник поравнялся с машинами, он специально включил дальний свет. Вышел. К нему подошел офицер. Сущий передал деньги. Затем достал еще пачку с сотнями «бенджаминов» и отдал со словами: «Нужен Уазик».

— Так, а куда нам деваться? (Офицер)

— Так в автозак, родной, на место сопровождаемых. Или страшно? (Сущий хохотал) Или я могу денежки забрать обратно. Но думаю, что вряд ли за десять тонн вы продадите это дерьмо кому-то еще. Родные мои, ну где же вы? (Сущий помахал правой рукой в сторону автозака)

— Привести заключенных. (Офицер распорядился командным голосом)

— И наручники снимите с парней. (Сущий)

— Давайте они сядут в машины сначала, а потом мы отдадим Вам ключи (офицер стал волноваться, и это волнение перешло в дрожь)

— А давайте я заберу свои шестьдесят штук обратно и разъедемся, офицер (Сущий потянулся к карману офицера,начав насвистывать)

— Хорошо, но только скажите им, чтобы они нас не трогали. (офицер)

— Не будут. Зачем нам о мусор руки марать. (Сущий) И вот еще что, служивый (Сущий достал еще одну пачку) Хотя какой ты нахер служивый, сука продажная! (Сущий смотрел прямо в глаза офицеру, который молчал) Сегодня я прямо дед мороз, старлей. Так вот, я тут слышал, что два Камаза таких вот красавцев, уже свое с девяностых отсидевших, куда-то отправились. Это так?

— (офицер замялся, но взял деньги) Так точно, с ними еще оружие. Распорядились братков отправить двумя Камазами к какому-то заброшенному вокзалу. Там, якобы, к ним присоединятся еще две машины из спецподразделений МВД. (Офицер)

— Замечательно. Ведите моих орлов. (Сущий)

  Привели девять человек, с них сняли наручники. Двое сопровождающих с автоматами за спиной направились обратно. Офицер сел в кабину автозака. Все заключенные сели по машинам. Как только автозак отъехал на две сотни метров, Сущий достал из внутреннего кармана детонатор. За несколько дней до этого он заплатил другому офицеру, чтобы тот заминировал автозак. Доля секунды и машина взлетела на воздух.

— Ну здравствуйте, браточки вы мои. Пора нам. Скоро вас уже не будут мучить кошмары. Иисус, барыга ты мой. Афганистан, родной мой, оружейный барончик. Берсерк, ты унес жизней больше, чем я. И ты, Эрос, торговец девами. Суки вы конченные! (Сущий схватил за волосы Эроса и ударил со всей силы о торпеду). И это мой доблестный штрафбат. Мои джентльмены удачи. Та-тарам-та-ра-рам. та-тарам-та-ра…Как в том фильме. Оружие в багажнике крузака.  Сигареты — вот, держите. (Сущий кинул блок сигарет на задние сидения)

    Иисус подсадил на героин сотни тысяч людей. Сам он не употреблял. Его пшеничные космы и отеческие прикосновения знали все его «дети», сидящие на игле. Его кошмар стал вечной ломкой. Он просыпался в поту, весь бледный. испытывая адские боли. Ему кололи героин по паре шприцев первые два месяца отсидки. А потом перестали. Лишь на грани смерти ему вводили дозу. А потом снова и снова. Его космы, не мытые годами, эти исколотые руки. И каждую ночь ему снилось по одному наркоману. Он проходил с ним весь путь жизни, испытывая его боли. Афганистан. Он перевез столько вагонов оружия, сколько цистерн можно заполнить слезами матерей, жен, детей погибших солдат и офицеров первой и второй чеченских кампаний. И каждую ночь он погибал за каждого из тех русских солдат. Его разрывало на куски в огненном плене ми двадцать четвертого. Его бросало кусками ног и рук после подрыва на фугасе. Его бронежилет прошивало насквозь очередями из проданных духам калашей. Берсерк бродил в темноте. Самое тяжелое досталось Эросу. Ему пришлось быть то отцом, то братом, то возлюбленным тех девушек и девочек, которых увозили вишневые девятки. И эти девятки не сводили с ума. Нет. Они забирали тела совсем юных девчонок и шпиговали их наркотой и спермой.

— Сколько же вас уродов мы перебили. Но вас становилось все больше. Вы перерастали в Кошмаров и там продолжали убивать. Стравливали вас, собак. Но вы все равно брались за ни в чем неповинных. Но тяжело было не вас, сук, мочить. Тяжело было забирать тех, кто шел против ублюдков. Братишка мой, кстати, красава у меня, командует преторианцами здесь. Порядок. Я  раньше думал, что порядок — это когда все добрые, друг другу улыбаются, ладошки у всех такие нежные и горячие. И что кругом только светлые лица, только запах своих. Но нет….Эрос, ты не дашь больше ни одной девочке уехать с ними. Не дашь, слышишь, падла?! Берсерк, тебе заказывали людей за хорошие деньги, но теперь у тебя безлимит за право умереть. Так что наслаждайся, сладкий. Афганистан, твое оружие будет в руках у них, так будь любезен, забери свинец обратно, откуда он пришел. Даже если им прошьют все твое гнилое тело. Иисус, твои «дети» тоже будут там. За эти крохотные шприцы, за твою дрянь они будут идти на смерть. И ты увидишь эти безумные и пустые глаза. Увидите вы все. (Сущий выдохнул струю дыму через ноздри)

Машины тронулись. Три конвоя двинулись в путь. Оставалось три часа.

ГЛАВА IV. ВАГОН НОМЕР РАЗ.

— А мне бы снегом в ладони твои ложиться… (Люба)

— Что? (Данила)

— Да так, вспомнились строки из одной песни. Катя Чехова. (Люба)

— А мне бы в небе в полете в легком, свободном кружиться… (Данила)

   Люба улыбнулась в ответ. Данила вывел на изморози стекла два силуэта. А Люба завершила их, пририсовав своим хрупким пальчиком крылья к каждой из фигур.

— Нельзя быть без крыльев. Ты права. (Данила выдохнул, обдав горячим паром ледяное окно)

— Что с твоими руками? (Люба)

— Да так, подрался, развлекая дядей и тетей. Боксер я в общем. (Данила)

    Люба молча взяла руку Данилы и обняла своими ладонями. Она подняла глаза навстречу замершему в ожидании Даниле. В них был страх. В них зарождались слезы. У Данилы появилось странное ощущение, словно он уже видел эти глаза раньше. И видел их именно такими.

— Я знаю тебя? (Данила)

— Нет. Но я тебя знаю. Знаю эти ладони. Знаю их прикосновение. Скучаю по ним. Но не знаю, откуда это. Я сама не понимаю, что со мной сейчас. (Люба)

  Люба поцеловала ладонь Данилы в места ушибов с запекшейся кровью. Он в ответ своей левой ладонью провел по ее волосам, прислонясь к ним лицом. Он начал жадно вдыхать запах волос незнакомой девушки. Но этот запах так знаком.

— А мне бы снегом в ладони твои ложиться… (прошептал Данила)

— А мне бы… (Люба подняла свое лицо и коснулась губ Данилы едва ощутимо своими дрожащими губами с каплями слез на трещинках)

   Данила обхватил ее стан обеими руками, оторвав ее тело от земли. Она нежно проводила по его шее ногтями. По его шее пробежали мурашки.

— Я знаю тебя. Я знаю нас. Я… (Данила словно задыхался от нахлынувшего)

— Молчи. Молчи… (Люба прислонила палец к губам Данилы)

Двери тамбура открылись. Зашел Олег и сразу застенчиво ринулся обратно к дверям.

— Мы уже уходим, Олег. (Данила)

— Нет. Оставайтесь. Простите меня.

— Нет-нет, все хорошо. (Люба улыбнулась и повела Данилу за руку в вагон)

    Олег остался один. Когда парочка вышла, он, уставившись в стекло с нарисованными крылатыми силуэтами, улыбнулся сквозь дрожь на губах. Они так рисовали с Верой в вагонах поездов зимой, придумывая целые истории. Он уперся головой в стекло, закрыв глаза и вырисовывая пальцем узоры. Подкурил правой рукой сигарету и опустился на ступеньки. Он обхвати колени руками, уткнувшись в ноги головой. Его «ломало». И в то же время от ощущал внутри новые импульсы.

    Ваня бренчал на струнах гитары. Максим развлекал Диану анекдотами, перенося ее с одной скамейки на другую, чтобы та не заскучала, как он думал. Данила растирал, грея дыханием, ладони Любы. Сабрина была все это время рядом, но заметила, что Олега уже нет больше пяти минут и решила проверить, все ли с ним в порядке. Она прикрыла лицо платком по привычке и аккуратно, почти бесшумно, вышла в тамбур. Но двери предательски скрипнули в самом конце. Олег резко повернулся, выбросив сигарету и начав руками отмахивать дым в стороны.

— Ничего-ничего, кури, я не хотела мешать. Просто там у нас теплее, да и Ваня развлекает гитарой, а Максим несмешными анекдотами (Сабрина замялась) Могу с тобой побыть здесь? (Сабрина)

— Есть условие. (Олег нарочито серьезно посмотрел на Сабрину)

— Какое? (растерянно и смущенно спросила она)

— Сними этот бабушкин платок и перестань уже стесняться своей красоты. А ты красивая. Поверь на слово. И вот. (Олег снял кожаную куртку и постелил на пол) Садись.

— Спасибо! (Олег подал руку Сабрине и помог сесть) Тебе не холодно? Тебя всего трясет.

— Не обращай внимание. У меня «ломка» небольшая. Надо было рано или поздно оказаться от этой дряни. (Олег)

— Больно? (Сабрина)

— Я привык. (Олег)

— Расскажи о себе. Если, конечно, хочешь. Я не хочу быть навязчивой. (Сабрина)

— Ты — не Иван. Все хорошо. (Олег улыбнулся, подоткнув куртку) Я — киллер. Убиваю людей. Раньше стихи писал. Сейчас просто… (Олег сложил пальцы правой ладони в виде пистолета и направил в окно) А до звонка хотел и… (Олег подвел «пистолет» к виску) Но этот чертов машинист всё испортил. Хотя и пистолет дал осечку. Странно все это. Странно. Расскажи о себе. (Олег)

— Мне страшно. (Сабрина вложила руки в рукава куртки)

— Мне тоже страшно. Но знаешь, что? Ад мы уже видели. А рая не ждем. Так что давай стрельнем коньячку у нашего Курта Кобейна и просто будем жить. Этим моментом пелены за окном. Ночь и снег так пленительны. И так красивы. (Олег)

Тут из-за спин Олега и Сабрины раздался смех и голос Ивана.

— Вай-вай! Какой красывый тост, джыгит! Держите коньяк! (Иван почтенно протянул бутылку коньяка Олегу)

— За снег и ночь! (Олег протянул бутылку Сабрине)

— За наших чудесных дам! (Иван)

— За нас! (Аня)

— И за нас! (в тамбур ворвались Данила и Люба)

— И за нас! (Максим забежал с Дианой, неся ее на руках)

Каждый пригубил из горла бутылки. Затем развеселенные все вернулись в салон, усевшись на деревянные скамейки в одной секции. Данила посадил Любу на колени. Аня села в обнимку с Иваном. Олег сел рядом с Сабриной. Максим решил поместить Диану на своих коленях. Она стеснялась, но он, как настоящий и коварный адвокат, объяснил это тем, что так теплее.

— Странно всё так. (Максим)

— Что именно? (Иван)

— Да сам посуди. Еще совсем недавно мы вообще не знали друг друга. Каждый сам по себе в своем маленьком мирке. И теперь здесь в электричке на одной скамейке. Вот как жил ты до этого, Ваня? (Максим)

— Я играл по переходам и электричкам. Морозил руки. Грелся коньяком. Встречал рассветы. Провожал закаты. Один. Всё время. День за днем. Музыка — это прекрасно, но одному это со временем кажется бесконечным безумием. (Ваня)  

— А теперь? (Максим посмотрел внимательно прямо в глаза Ивану)

— А теперь ощущение, что знаю вас всех. Ощущение, что люблю Аню уже давно и ей посвящал все песни по грязным и пропахшим смрадом переходам. (Ваня обнял Аню)

— Вот и у меня такое же чувство. Перед посадкой в поезд я смотрел, как уходит всё мое прошлое. Мой Кадиллак, мои костюмы-тройки, кубинские сигары. А теперь я смотрю на вас и ощущаю всем телом до озноба, как приходит мое будущее. Как-то так. Исповедь адвоката, госпожа присяжные. Не будьте так строги, вынося приговор болтуну. (Максим рассмеялся нервно, но теплая ладонь Дианы привела его в порядок)

— Даня, расскажи о себе (Иван взглянул осторожно на Данилу)

— Да что говорить? Вот. (Данила повернул ладони костяшками вверх. На руках были уже зарубцованные раны и свежие рассеченные. Сбитые руки боксера и грустные глаза, действительно, сказали много) Но сейчас я покажу вам чудо. (Данила провел ладонью по лицу, закрыв губы. Когда ладонь спустилась на уровень подбородка, на его лице уже была хулиганская улыбка, а в глазах брызгами волны океана. А поверх его сбитых кулаков легли две нежные бархатистые ладони его Любы)

— Вот же фокусник. бляха муха! (Максим захохотал) А давайте все вместе! (Максим демонстративно провел обеими ладонями по лицу, вспыхнув широко открытой улыбкой мальчика-хулигана. Его ладони сверху накрыли ладони Дианы. Затем он схватил Диану на руки. К нему подоспел Олег, и они вместе, аккуратно придерживая за руки Диану, застыли. Диана, выпрями руки, кулачками упиралась в широко раскрытые ладони парней. Ее тело, словно силуэт гимнастки цирка, выпрямилось и ножки коснулись пола вагона. На ее лице вспыхнула улыбка. Невероятно нежная и красивая)

 Тут же Иван начал щекотать Аню, и она начала громко хохотать, попутно пытаясь отбиться от шаловливых рук Вани. Данила схватил Любу и посадил себе на шею. И они отправились гулять по вагону. Сабрина, видя все это, поджав под себя ножки, улыбалась. Олег дал сигнал Максиму. Тот виртуозно перехватил Диану и посадил ее к себе на шею, чтобы отправиться за Даней с Любой. Олег не знал, как подойти к Сабрине. Но он до внутреннего клокотания хотел сделать ей приятно. На момент ему стало казаться, будто это его Вера за этими шрамами и неловкостью в нежных лепестках улыбки. И он просто начал строить смешные рожицы, пританцовывая, словно Майкл Джексон. Ваня тут же схватил гитару. А Даня схватил бутылку с пола вместо микрофона и на весь вагон начал объявлять: «И вот он, бесподобный и ну просто очень бэд бой». На струнах стала неровно бренчать «I’m bad» старины поп-короля. В унисон по деревянным скамейкам застучали ладони всех остальных. Олег стал ловко перебирать ногами, крутя воображаемую шляпу на голове.

— Who is bad?! («Кто плохой?») (Олег озорно посмотрел в смущенное лицо Сабрине)

  Та ритмично двигала плечами, а потом встала со скамейки. Даня с Любой и Максим с Дианой на руках закружились в проемах между скамейками. Сабрина начала хохотать. Олег хохотал с еще большим шлейфом радости ей в унисон.

  Наконец, уставшие и разгоряченные, несмотря на ещё недавно такой пронзительный холод, все рухнулся на скамейки. И вдруг затихли. Каждый задумался о своём. Ведь эмоции кружат нашу голову, но за ними ледяным вихрем врывается разум. И он всегда рука об руку с логикой, подозрениями, призраками прошлого и унылыми силуэтами настоящего.

— Мы ведь незнакомцы, ребята. Но откуда всё это? (Аня)

— Я до этого момента думал, что самым моим безумным поступком было сорваться одним вечером лишь с паспортом и наличными прямо в аэропорт и, как в каком-то фильме, купить билет на первый международный рейс. И вот уже огромная стальная птица взмывает над облаками. И солнце. И впереди неделя в Черногории. Море там. Все дела. И повезло, что без визы. И как же я ошибался… (Максим не отпускал Диану со своих коленей, словно заботливый папашка свою маленькую девочку)

— И как там? (Диана)

— Скучно, Ди. Когда один. Порой кажется, что в своем одиночестве я любил это море лишь ночью. Лишь с заходом солнца оно было только моим. Я разговаривал с ним. Прямо как с тобой сейчас. Конечно, с нами была еще одна красотка.

— Это кто же? (Диана и сама не заметила, насколько ревностно прозвучал этот вопрос под всеобщее «упс»)

— Ты встрял, парень. (Олег)

— Так-так, господа присяжные заседали. И Ваша честь. Моя королева. Позвольте лобызнуть Вашу чарующую длань и объясниться (Максим ринулся осыпать поцелуями руки Дианы) Итак, на тот момент моей красоткой и единственной спутницей была бутылочка отличного кубинского рома. Под сигары было просто божественно. Почти так же, как…

— Как что? Колись, Макс (Аня была заинтригована)

Максим хитровато оглядел всех, а затем впился в губы своей королевы, которая безуспешно пыталась отбиться от назойливого адвоката.

— Вот как это, господа. (Макс довольно прикусывал губы, словно снимая с них аромат поцелуя Дианы)

— Оправдан. (Данила ударил кулаком по деревянной скамье)

— Молот правосудия обозначил истину! (Максим раскланивался перед всеми) И, знаете, вряд ли, конечно, товарищ машинист везет нас именно в Черногорию. Но мы обязательно отправимся туда. И я познакомлю вас всех, братаны и сестрички,  моим морем. И всем рома и сигар! И танцы до утра! (Максим пробил по дереву скамейки барабанную дробь)

— А потом в Мексику! (подхватила Люба) Там так красиво. Наверное… И уличные музыканты… И так много танцев! Карнавал! (Люба, продолжая сидеть, уже начала двигаться всем телом, а Иван стал гулять по струнам, наигрывая не хуже любого мариачи мелодию в стиле самого отчаянного Бандераса во всей Мексике)

— О да, детка! А пока вы, девчули, будете соблазнительно двигать красивыми ножками и ручками, мы закурим местный урожай. Согласны, мущины? (Максим)

— Это определенно, херманос. И много текилы. (Олег мечтательно посмотрел в потолок, словно уже окунал ноги в Атлантику)

— Но что же ждет нас в конце этого пути? (неловко спросила Сабрина)

— Это уже не важно. Мы все равно отправимся туда, где хорошо. И все вместе. (Олег приобнял за плечи Сабрину)

   Каждого из пассажиров переполняло неукротимое желание говорить. Много, открыто, честно. Словно всё это время они хранили обет молчания. Но ведь кругом была жизнь и до этого, люди, целый мир, полный ртов, губ и ушей. Хотя лишь сейчас каждый нашёл  те губы, которые захотел поцеловать и те уши, которые бы услышали то сильное и настоящее из голодного рта. И они не могли насытиться этим дивным моментом откровения и не умолкали ни на секунду. А в головах крутились мысли, словно чудесные бабочки и всесильный рой добрых пчёл. Макс еще недавно грезил нвеньким Доджем Челенджерем с семью сотнями кобыл под капотом, регулируемыми заслонками и двойным выхлопом, теряя дар речи от звука мотора американского монстра на колёсах. А теперь… Теперь он бедняк и безработный, но от звука биения сердечка Дианы его разум раполняется детским восторгом, а по всему телу озноб счастья. Иван не так давно мечтал о тёплой постели и новой гитаре. Но сейчас его пальцы уже не спотыкаются об изношенные струны старой семиструнной подруги, а телу родным стал холод вагона номер раз. Ведь появилась Аня, та самая девчка-солнце, которой он обязательно исполнит весь репертуар лучших рок-баллад о любви. Олег, суровый аскетичный воин настоящего, живущий прошлым и будущим, заполнившим весь свод его израненного духа. Живший… Он увидел свою Веру в настоящем, здесь, рядом, в таких нежных и родных шрамах лица Сабрины, в этом майском бархате её голоса. Он вновь поверил в вечное, живое, всё же безликое, что способно менять черты внешности, имена, время, но всегда дарить знакомое до исступления, родное до беспамятства. Даня. Пережить потерю — выражение знакомое. Однако каждый теряет всегда разное. Кто-то лишается лишь тела и временного комфорта рядом, кто-то остается без материального и важного, но всё же преодолимо важного. Он же потерял единственную опору, что удерживала титана от падения и гниения под хранимым им же раньше небесным сводом. Раздавленный, ослеплённый болью, изуродованный рваными ранами от боев и внутренних терзаний, Танк на ринге, за закрытой дверью своей квартирки несчастный мальчик стонал в ледяной ванне, часами глядя в уже жёлтый от проливов потолок ванной комнаты. Но в эту минуту его ладонь не отпускает Люба, хрупкая, ласковая девочка, что одарила Данилу не просто прикосновением и словом, не просто поцелуем и взглядом, а новым миром. И в нём горят тысячи огней вместо одинокой лампочки, в огромной ванне горячая вода с пеной на ангельской коже её плечей, а на огромном кухонном столе вкусности и его любимый кофе в чистой кружке. А на плечах титана еле ощутимыми лёгкими и пряными  касаниями руки человека, поднявшего его даже не с колен, но с трёх метров безмолвной глубины мёрзлой земли беспощадного ада одиночества. Так несчастные  и достойные мужчины обретали в себе счастливых озорных мальчиков. Так сухие и безцветные глаза впитывали в себя цвета радуги в ледяной советской грации вагона электрички, идущей в никуда. Сабрина играла с Олегом кисточками палантина, словно пятилетняя девочка с подаренным ей на день рождения котёнком. Она впервые ощущала рядом мужчину, именно такого — бескрайнего, смелого, раскованного в своей доброте и детской чистоте, способного отдать свою правду и сущность именно ей. Она понимала, что он видит в ней не просто незнакомую девушку, случайно оказавшуюся в этом ночном поезде, а кого-то потерянного, горячо любимого в прошлом. Но это, как ни странно, наполняло её еще большим желанием дарить этому человеку себя, забыв про изуродованное лицо, но так остро помня про свою нужность и свою красивую душу. Диана всё волновалась, что отсидит Максиму все колени, порываясь слезть на деревянную скамейку, но тот не отпскал, упрямый, улыбающий, так вкусно пахнущий и такой тёплый. Его пальто грело их обоих, а выхлопы паров водки заменили лчшие парфюмы Франции. Так, наверное, детишки себя чувствовали, сидя на коленях вернувшегося с войны отца-победителя, пригубившего немного праздничного крепенького и пронесшего через тяжелые годы боёв этот дивный смех своих кровиночек. Аня безотрывно следила за губами Ивана, пока тот рассказывал ей про становление Наутилуса, юные годы Виктора Цоя и сложности исполнения песен Земфиры. Она не слушала всего этого. Её время остановилось. И чтобы ни говорил этот улыбчивый и романтичный парень с гитарой, каждое его слово, обличенное в сладкие и ласковые ноты голоса, окутывало её душу поцелуями… Влажными, ароматными, опьяняющими. И по телу шли мурашки… Такие забытые и такие нужные ей не просто сейчас, а всегда. Люба смотрела в окно… Она была очарована этой дикой лаской бьющего в окна снега. Словно это были не многогранные снежинки и не мягколапые хлопья-щенки, а автоматные очереди, заряженные свинцом и унынием. Но она была не там, а здесь, в широком круге огромных больших рук Данилы. И они оба знали и слышали с воем вьюги за окном одно на двоих умиротворение.

— А что такое любовь, ребята? (выронил, прервав уединение пар, Ваня)

— Ну брат… Это имя Любы полное в паспорте. (Максим задумчиво улыбнулся)

— Нет, я серьёзно. Я вот думаю, что это тяга к человеку. Такая сильная, что на пути уже не важно, воткнут ли в тебя нож  или осудят, лишишься ли ты всего или пойдёшь на отчаянный риск. Всё расстояние до любимого человека просто становится невидимым и не опасным.. (Иван)

— Это когда тебе отдают и шапку, и куртку, и перчатки… (Аня посмотрела на смущённого Ваню, улыбнувшегося в ответ) И вот так улыбаются тебе (и тут она молниесно наградила правую щёку Ивана поцелуем)

— Всё, заразил девчонку своей романтикой, парняга. (Макс подмигнул Ане) А если без шуток, то… Блин, сложная задачка. (Макс призадумался) Это когда нет пустоты. Да, точно. Когда летишь в бездну, тёмную, страшную, но там на глубине тебя ждут не острые камни, а ромашковое поле, ковер из цветов. И ты встаешь, отряхиваешься, весь такой помятый, испуганный, а на еще недавно перекошенном в страхе лице начинает складываться глупая и широкая улыбка. Вот как у меня сейчас (Максим медленно прислонил губы, сомкнутые и сжатые в начале, к волосам Дианы, а потом тут же его лицо расплылось в улыбке) Понял, малец? (Макс кинул доюрую ухмылку в сторону Ивана)

— Любовь — это когжа жить не можешь без человека. (Олег)

— Кратко, чётко. Но плагиат, братко. Было уже такое в одном прекрасном советском кине. Значит снова крутим волчок. (Макс раскрутил воображаемый волчок колеса из «Что?Где?Когда?») И отвечать будет Олег Друзь. Пам-пам!

— Ага. Жаль, что нет таких шикарных усищ. Значит так. На вопрос крестьянского парнишки из села Водочка Максимки Спиртяшкина отвечу так: «Любовь — это особое психо-эмоциональное состояние, характеризующееся непреодолимой и неостановимой, не ограниченной ни временем, ни пространством зависимостью одного человека от другого». Вот!

— Шикарный ответ, уважаемый! Еще добавлю, что «одного человека одного пола от другого человека другого пола». Хотя это и не толерантно, возможно. Счет один-ноль в пользу знаноток вагона номера раз.  (Максим пробил барабанную дробь по скамейке)

— Так не честно, мужчины. Уже все варианты озвучили. (сокрушалась Люба) Я думаю… Хотя нет. Я так чувствую, что любовь — это новая жизнь, другая, непонятная, без формальностей, лжи, предательства, злобы. И её надо заслужить. И к ней нужно готовиться. В неё нужно верить… Вот. Спасибо за внимание! (Люба осмотрела всех с улыбкой торжествующей гимназистки и уткнулась носом в плечо Данилы)

— Любовь сказала про любовь. Как это прекрасно. Это целый тост. Дамы, за Любовь и залюбовь мааленький глоточек шнапса. (Максим глотнул немного из почти пустой бутыли водки) Ди, малыш, ну не злись! (Макс со взглядом нашкодившего щенка прислонился щекой к лицу Дианы)

— Любовь — это то, что  здесь, сейчас и только у нас! (Данила )

— Вот это, ребятушки, точно тост! Прямо  такой спортивный и крепкий, сорокоградусный тост! (Максим снова потянулся к бутылке)

— Максим, хватит уже. (Диана отняла у Максима его реквизит для застолья)

— Осадили Максимку, смотри-ка! Ну что скажете, господин-товарища адвокат? (Олег рассмеялся, глядя на опешившего Макса)

— Вот это женщина, господа присяжные! Женюсь! (Макс тоже рассмеялся громко и с горящими восторгом глазами)

— Я думаю, что любовь — это танец. Но музыка этого танца идёт не из динамиков. И не руки и ноги следуют её. Это идёт отсюда. (Диана показала на область сердца на груди) И под эту мелодию проходит невидимый и тёплый ток по всему телу. И даже если не можешь пошевелиться, то внутри всё оживает, движется, расцветает, шевелится, даря такое неописуемое наслаждение. (Диана посмотрела в глаза Максима с гордостью и радостью ученика-отличника у доски)

— Мощно, Ди! (Иван)

— Итак, одна я осталась. (Сабрина смущенно осмотрела всех, ожидающих её слов)  Любовь — это когда даже в полной и кромешной темноте ощущаещь его взгляд. Любовь — это когда в шуме машин, трамваем, криках и суете города услышишь шёпот его губ. Любовь — это когда только ему так улыбаешься, будто в нём сейчас в эту секунду и в миллионы других весь мир. Любовь — это когда не нужен палантин на лицо. (Сабрина опустила глаза,)

— И мы все этой ночью сбросили наши палантины, ребята. (Олег прижал Сабрину к своей груди) И что так тихо стало, Вано? Молодого Витю Цоя могёшь?

— Цой вечно молодой и всегда живой, Олежек! Сейчас сделаю! (Ваня)

— Вечно молодой, вечно пьяный! (смачно протянул Максим)

— Макс!! (хором с ироничным осуждением прокричали Данила, Люба, Ваня, Аня, Олег, Диана и Сабрина)

   Поезд, не сбавляя скорости, мчался к своей конечной станции. Машинист уже не вглядывался в темноту за светом фар. Он старался уловить еле слышные звуки гитары и голосов своих пассажиров. А в полумраке вагона теплотой по ушам и душам разносились прекрасные и живые слова:

«Я ждал это время, и вот это время пришло,

те, кто молчал, перестали молчать.

Те, кому нечего ждать, садятся в седло, их не догнать, уже не догнать.

А тем, кто ложится спать — Спокойного сна. Спокойная ночь.

Тем, кто ложится спать — Спокойного сна. Спокойная ночь.

Соседи приходят, им слышится стук копыт, мешает уснуть, тревожат их сон.

Те, кому нечего ждать, отправляются в путь те, кто спасен, те, кто спасен.

А тем, кто ложится спать — Спокойного сна. Спокойная ночь.

Тем, кто ложится спать — Спокойного сна. Спокойная ночь….».

ГЛАВА V. ПРИБЫТИЕ КОНВОЯ.

      К обветшалому зданию заброшенного вокзала с советской символикой на фасаде и массивными колоннами подъехали две пары автомобилей, встав напротив другу друга на дистанции около тридцати метров, пробивая темноту встречными пучками ближнего света фар. Никто не глушил двигатели. Все вышли из машин и встали у капотов. Свет уже бил им в спины. Никто не видел лиц друг друга. Тишина. Ночь замерла. И тихо падал бесстрашный и такой мягкий снег. И пар изо ртов поднимался вверх, вознося черные мысли суровых мужчин в чугунное, траурно-чёрное таёжное небо. Пятеро крепких ребят в кожанках стояли у УАЗа, передавая по замерзших пальцам сигарету. Через плечо у каждого было по автомату Калашникова.

— Вот и свиделись, брат… (произнес один из стоявших у японского внедорожника мужчин и сделал шаг вперед)

— Уходи! (мужчина напротив выронил медленно и угрюмо, тоже сделав шаг вперед)

— Это наш Иерусалим, Миша… (незнакомец среднего роста в полностью расстегнутой куртке направил руку в сторону здания вокзала)

— Уходи, Володя! (мужчина. выше на голову своего оппонента, сбросил с себя пальто и завернул рукава черной рубашки с высоким воротом, сорвав попутно запонки и уронив их в снег)

— Узнаю своего парня! А давай, бро! (Володя воодушевился, видя закипающий гнев Миши) 

   Володя сбросил с себя куртку и направился к Мише медленным шагом, утопая в снегу, на ходу прикуривая сигарету. Миша сорвался с места и сразу боковым ударом с правой руки пробил по лицу брата, выбив сигарету.  Тот шатнулся, но не упал. Затем оттолкнулся от земли и, вцепившись в торс Миши, снес его с ног. Началась череда обоюдных ударов. Оба били друг друга по лицу, тяжело вдыхая морозный воздух, вытирая и сплевывая кровь. Наконец, оба одновременно достали из-за пояса пистолеты и наставили друг на друга. В ответ все бойцы достали оружие и направили его на оппонентов. В колющем морозном воздухе повисла предогнестрельная пауза. Пальцы замерзали на ледяных курках.

    В силуэте Володи не было ни громождения мышц, ни отборной осанки, ни пугающей харизмы походки или манерности, но в нем была та редкая и шокирующая паника боли, которая пропитывает каждый жест и каждый взгляд носителя. Каждое движение напоминало судорогу сумасшедшего калеки, выброс в окружающий мир остатков какого-то другого, более доброго и светлого обиталища. Ненависть к «сейчас» и сделала его тем, кого не знали, но боялись миллиарды. Казалось бы, в небольшом тельце и непримечательной внешности, в этой бритой головке и ста семидесяти сантиметрах были лишь от силы пятьдесят килограмм мяса и костей. А в окружении всего три человека охраны. И в этом ошибка. Внутри Сущего жило и питалось энергией происходящего бытия нечто странное, неопознанное, живое и безудержное в своем проявлении. Возможно, с точки зрения психиатрии это лишь сочетание параноидальной шизофрении с десятком иных психических отклонений. В реальности же в черепной коробке этого человека одновременно взрывали мозг сотни мыслительных процессов, каждый из которых обязательно находил свое завершение. Казалось, с той властью, которой одарил его Апокалипсис, можно было добиться всего и получить всех и каждого, ни секунды не испытывая ни боли, ни тоски. Но Сущий был одинок, настолько одинок, что это сделало его невосприимчивым к большинству известных эмоций, свойственных людям. Он просто перестал нуждаться во внешнем мире, а, следовательно, и его обитателях, подчиняясь лишь законам своего внутреннего мира. Джину, Гарри и Ллойду удалось, казалось бы, невозможное. В этих троих Сущий нашел грани пересечения с собой, прошлым и настоящим. Сущий создал внутри своей головы другую жизнь, в которой были любимая, дети, большой и светлый дом в лесных зарослях и даже камин и сад с гамаком на заднем дворе. А в нашем измерении он упрямо разрушал все существующее. Много раз пытаясь выйти из-под контроля Апокалипсиса, Сущий понимал, что тогда вообще ничего не останется. И внутри его головы все опустеет. Сад во дворе лишится листвы, а цветы, выращенные его красивой и нежной малышом, лишатся своих ароматных бутонов. У него там все просто было. Любимая была первым малышом, а две дочки вторым и третьим соответственно. Он не любил постоянные имена и названия людей и вещей. Он вообще обожал воспринимать все, что встречает, каждый раз заново, давая каждому свое уникальное и новое позывное. Так Арсений Игнатов стал Джином. Почему? Как? Так же Алексей Протасов и Игорь Жилин стали Гарри и Ллойдом. Одно имя он хранил неизменно в своей больной голове. Мишутка. А тот жил со своей семьей по соседству. Они собирались чуть ли не каждый день за посиделками за огромным общим столом. Но все это лишь внутри головы Сущего. А что за пределами этой больной головы?.. Два родных человека посреди ночи и зимы стояли друг напротив друга, наставив пасти огненных палок в лица.

— Ты бросил меня! Ты встал на сторону этих выродков! Мы же клялись! Володя! Мы клялись, что будем вместе всегда! (кричал замерзшими и потрескавшимися кровавыми губами Шеф)

— Остынь, брат! Ты всегда здесь! (Сущий приставил ствол пистолета к виску, придавливая и рисуя дулом узоры)

— Я тебе не отдам их! (Шеф приставил дуло пистолета ко лбу брата)

— Давай, закипай, Мишутка! Разбуди зверя! (Сущий достал левой рукой еще один ТТ и поднес к другому виску) Но ты здесь, родной, в этой черепушке. И стоит мне спустить курки своих пряничков и «бум». И не станет ни меня, ни тебя, ни моих трех малышей там, в большом и светлом доме.

  Послышались звуки двигателя. К стоявшим приближались две машины. Два внедорожника остановились на расстоянии двадцати метров от стрелков. Но те не шевелились. Из машин стали выходить люди.

— Подкрепление вызывали, родные? (здоровяк с водительского сидения сотого крузака с лязгами смеха наставил автомат Калашникова на братков) Стволы в снег, мордатые.

  Сущий отвел один из ТТ в сторону высокого и крепкого гостя с калашом, не отводя при этом взгляда от своего Мишутки.

— Ну и огромные же яйца у твоего ангела-хранителя, родной мой (Сущий улыбался)

— Да такие, что к земле тянут. Завали е**о! Ди, не отводи обрез в сторону, меня ТТ не возьмет, а вот через этого глиста после выстрела можно макароны процеживать. (водитель «сотого крузака» сотрясал зимнюю сказку ночи своим звериным басом)

— Положили стволы на землю (высокий парень из передней пассажирской двери «линкольна навигатора» держал на прицеле полуавтомата Гарри).  А ты (парень посмотрел на Ллойда) лучше не дергайся. Саня! (парень громко крикнул, переводя взгляд обратно на Гарри) Шевельнется — вали его! 

— Так у вас даже снайпер свой есть! Вот красавцы! Джини, малыш, твои на местах? (Сущий)

   Джин кивнул головой из-под капюшона. В этот момент из снега, метрах в пятидесяти от них, поднялись пять фигур в черных рясах с автоматами и наставили их на прибывших гостей  из Навигатора и Круизера.

   Сам Джин грозно сжимал кулаки, выпуская из ноздрей ледяной выхлоп. В это время в «линкольне» на третьем ряду сидений, поджав ноги, сжимала в объятиях маленькую девочку испуганная брюнетка с глазами салатового цвета. Еще одна девушка, блондинка с насыщенными зелеными глазами, сидела на втором ряду сидений, и, сдерживая дрожь во всем теле, сжимала двумя руками рукоять пистолета.       

— Мексиканец — держи на прицеле этого здоровог в капюшоне. Большой Джек — того косматого блондина. Кот  — этого смазливого по уровню грудины закрепи. (громко и четко раздавал указания Шеф)

  Сам Шеф продолжал держать дуло пистолета наставленным на Сущего. Афганистан и братки стояли, образовав круг и рассредоточив прицелы по радиусу.

— Братки, танцуем!? (здоровяк из числа гостей не переставал держать губы сложенными в ухмылке) Кристина,родная, того косматого аладина не упускай из виду.

— Так точно (стройная девушка в берцах и камуфляже не отводила оружие от Берсерка)

 Тем временем вдали появились и замаячили канонадой фары с включенным дальним светом. Приближались новые машины. Это были ребята Гарри и Ллойда.

— Упс! Это уже наши, брат. Вот дела! Босота моя. (губы Сущего расплылись в улыбке)

— Тима, забирай своих и уходите. Не ваша война. Вовка, отпусти их, а мы все в обмен на это сложим стволы. (Шеф)

— Ну вот зачем так. Назови меня «брат», «братик». Тогда подумаю. У меня здесь внутри ты не такой грубый, братишка. Это из-за них вот все это? (Сущий начал размахивать одним из «ТТ» в негодовании)

— (Шеф сжал челюсть, сведя зубы до лязга) Б…брат, отпусти их. (Шеф)

— Шеф, да мы положим всех этих ублюдков! Не сдавай игру! Нех**а этого клоуна слушать. (здоровяк-водитель крузака)

— Мик, это приказ. Пока я тут главный. Ну?! (Шеф посмотрел вопросительно на Сущего)

  В это время к площадке перед вокзалом уже подъехали машины с «прайдом». Все вышли из машин и направили оружие на людей Шефа по команде Рамзеса и Ра.

— Ухх, какая заваруха намечается здесь, ребятушки вы мои! Ну всё, есть новость. Я, как хороший актер, хочу перейти к самому драматичному моменту на пике страстей. Итак, господа! (Сущий сбросил в снег оба пистолета и лостал из кармана коробочку с леденцами) Мы с миром! Джин, отбой твоим снеговикам. Гарри. Ллойд, осадите парней. Зэка, игрушки убрали обратно в штанишки. 

— Ты что задумал? (Шеф гневно посмотрел на Сущего, а затем обвел взглядом всех его людей, опустивших оружие) Просто дай уйти моим людям и всё. Не играй. А мы тут сами уже решим один на один. (Шеф)

— Я не шучу, брат. Я теперь с вами. Мы с вами. Эти парни на машинах позади нас — первый конвой. Детишки хорошие, достойные подарков от Санты. Второй конвой — эти маски-шоу из снега — ветераны войн, друзья моего великана Джини, святые из Бундока. А вот эти (Сущий нарочито брезгливо, разгрызая апельсиновый леденец, обвел взглядом освобожденных им заключенных) — грешные и проклятые души, но исключительно под моим контролем и готовые идти на смерть ради пассажиров вашего поезда. Точнее, уже нашего. Видишь, все опустили стволы. Мы не с Апкалипсисом. Мы теперь с вами. И ваши пассажиры —  теперь наши. Мы теперь часть конвоя, если разрешишь, конечно. Будешь конфетку? (Сущий встал на колени, подставив голову прямо лбом к дулу пистолета в руках Шефа, одновременно доставая еще несколько конфет) Да грохни меня, если так надо, а ребята сами уйдут.

  Шеф убрал пистолет под полы пальто. Затем сам сел на колени, обхватив с силой лицо Сущего.

— Скажи теперь то же самое, сняв очки. Скажи, если ты брат, скажи мне. За окном стеной метель… Жизнь по горло занесло… Сорвало финал с петель да поело все тепло…Играй, как можешь,  сыграй. Закрой глаза и вернись…

— Не пропади, но растай да колее поклонись… Мое окно отогрей.. Пусти по полю весной…Не доживи, но созрей… Ты будешь вечно со мной! (Сущий подхватил еле слышно слова их любимой с детства песни ДДТ «Метель»)

  Сущий сбросил очки и откинул их далеко в сугроб. Свет от фар машин осветил его глаза. Целую минуту Шеф на расстоянии лишь пары сантиметров, сжимая ледяными ладонями лицо своего заклятого врага и самого родного человека посреди этой ледяной глуши, молча смотрел.

   В глазах Сущего Шеф увидел себя на вершине тех самых башен. Площадка на ветрах поросла льдом. Открылась дверь на крышу. К нему вышел Володя. Они встали молча друг напротив друга, повернув головы в сторону моста, смотря в одну точку в темноте.

— Ты знаешь, я устал уже воевать. Я уже не знаю, где я. Тогда на башнях я уже готов был дать отмашку своим бойцам и расстрелять твоих ребят. Но я видел тот бой. Я любовался этой златоволосой малышкой Камилой. Этой семьей из семи незнакомцев. Они были уверены, что ты их бросил, но не стали тебя осуждать. Хотя я знаю, что ты уже думал о поезде и тебе нужно было ехать к машинисту. И ты верил в них. Апокалипсис не отстранил меня. Но теперь я уже не хочу снова видеть, как твои люди умирают. Пора и мне встать на сторону нашего нового порядка. Пора то, что здесь, перенести сюда. (Сущий уткнулся указательным пальцем в макушку  своей головы, а затем перевел на брата и воткнул ладонь., сложенную в кулаке, в снег, зачерпнув на выходе горсть белого холода) Давай закончим все это.

   Сущий выхватил пистолет из-за пояса, наставив его дулом к виску оторопевшего Шефа, ладонью другой руки прижавшись к шершавой согревающей щеке самого родного ему живого существа. В ответ Шеф также выхватил пистолет и приставил к голове Сущего, другой рукой подведя его лицо к своему так, что их головы лбами и кончиками носов касались друг друга. Они закрыли глаза. Метель окутывала их снежной пеленой. Ледяной ветер пронизывал своими яростными и бесчувственными лапами, но их ладони были так горячи. И брат поцеловал брата. И на губах была соль не слез, а их жизни порознь. Каждый терял себя. Патрон за патроном. Рассвет за рассветом. Их пожирало такое одичавшее и остервенелое одиночество, что ему не нужно было уже никого, кроме плоти и души своих бессмертных носителей. Сухие, холодные, губы грелись в этом соленом таинстве братства, обретая такой горячий и сладкий оттенок новой жизни. Сущий представлял, как его жизнь внутри ожила улыбками и смехом их с братом семей, яркими и ароматными цветами, хмельными нотками утренней росы на общем дворе и такими мягкими ветвями деревьев в их саду. Шеф видел их с родителями. Так по-настоящему, так живо и остро. Как они запускают вместе с Володей и отцом змея в голубое июльское небо под ласковые слова и объятия их красавицы-мамы. Их губы преобразились изгибом улыбки, все так же в жадном поцелуе.

— Я тоже устал. Брат. Помнишь, как в детдоме ты лупил всех старших, кто меня задирал. А ведь они всегда потом отыскивали тебя и избивали до полусмерти всей толпой. Когда ты собрался бежать, я сказал «нет». Я не струсил. Я любил тебя, но гнев в твоих глазах рождал страх во мне. Праведный гнев. Мир не дал тебе шанса, а ты не оставил шанса ему. (говорил разгоряченно Шеф)

— Не стоит меня защищать. Я — твой ублюдочный младший брат. (возразил Сущий) И я люблю тебя. Посмотри и узрей то, что видели мои воины. Прочувствуй все это… (Сущий подошел ближе к Шефу, коснувшись его головы обеими руками, прижав его лоб к своему) Смотри.

   Расширенные зрачки Сущего закрутились по и против часовой стрелки, затягивая внутрь, в эту черную бездну. Снежная пелена. Олег зачерпнул окровавленной рукой снега из глубины и размазал по лицу. Лицо горело. В глазах уже не было четкой картинки. Всё колебалось, а образы расплывались. Правый глаз уже заплыл из-за гематомы. Рано еще сдаваться. Он вдохнул глубоко из последних сил морозный воздух. Сплюнул изо рта сгусток крови. Достал нож из-за пояса, зажав рукоятку мертвой хваткой немеющих пальцев. Его окружали, замыкая кольцо. Кровь стекала капля за каплей по рукоятке и лезвию. Они достали топоры. Олег сорвался с места, проскочил на сантиметре мимо пролетающего лезвия и воткнул нож в горло одному из десяти окруживших его. Затем выхватил топор и набросился на второго, разрубив ему плечо. Второй топор оказался в левой руке. Боль была адской. Но в нем словно всё ожило, и тело обрело неведомую силу. Он оторвался от земли, в прыжке воткнув оба топора в грудь третьего. Лезвия повязли в теле, рухнувшем в сугроб. Олег сжал ладони в кулаки до сильного хруста. Из ноздрей вышло паром белое облако, поднявшись в заснеженное небо со звериным выдохом. В груди клокотало. Кровь перестала струиться из ран. Мышцы окрепли, словно залитые свинцом. На всё поле пролетел рёв: «Рааааааа». Остальные шестеро замерли на месте. Олег уже не бежал. Он повернулся к ним, расправив плечи. От него вибрациями шла ненависть и неземная злоба. Он вспомнил всё. Снова в голове глаза Веры. И она улыбается. И она так рядом нежными ладонями по его шее, словно утирая алые разводы.

 — Я иду, родная! Я иду!!! (слезы льдом застыли в его глазах)

Микки и Тима со всех ног бежали к нему на подмогу.

Те шестеро скинули с себя балахоны, обнажив мышцы. Первый из них бросился на Олега, сжимая рукояти топоров в разбросанных на ширине плеч руках в кожаных перчатках. Но прежде чем он успел свести руки с целью двумя клинками снести голову обезумевшему, Олег, нырнув под руку и зайдя с правого плеча нападающего, отработанным движением сломал ему шею. Топоры так и остались зажатыми в ладонях двухметрового порождения тьмы. Олег остановился, словно статуя. Его глаза были закрыты. Он видел иное. Кругом колосилась рожь. Взмахи крыльев десятков бабочек, за которыми гонялись его чудесные девочки. А Вера хохотала и звала его: «Олежек, пойдем к нам.  Здесь так хорошо, любимый мой».  Её волосы растрепало сильным и теплым ветром. В воздухе так приятно разнесло пряный аромат полевых трав. Олег глубоко вдохнул. И улыбнулся. Пятеро, ошеломленные, переглядывались. Двое одновременно сорвались с места, отбросив топоры. На расстоянии метра они превратились в огромных ротвейлеров и совершили прыжок. Олег выбросил руки вперед, зажав за горло обоих псов. Они пытались вырваться, а он держал их на вытянутых руках, сжимая пальцы всё сильнее и сильнее. Наконец, обе собаки рухнули на снег. Олег направился быстрыми шагами к оставшимся. Они втроем ринулись к нему с ножами в обеих руках. Олег видел впереди лишь горизонт, к которому бежали его три чудесные девочки. Ленты в руках манили голубым и красным. Он шел и смеялся. Как только приблизились двое в переднем строю, он сделал подкат. Над его лицом промелькнули два ножа. Двое сразу развернулись. Но Олег уже зажал руки третьего. Направив ножи в них в грудь хозяину. Затем ударом ноги он вогнал ножи вместе с рукоятью в гниющую плоть. Олег резко развернулся, но в него уже вошли четыре клинка. Внутри настала темнота. Он еще ощущал, как бьется сердце, но уже не видел ничего. Он упал на колени. Но руки еще были тяжелы, и он с силой схватился за рукоятки ножей и начал вытягивать из кровоточащей плоти через нечеловеческий крик.

— Олег!!! (Микки)

  Но Микки отбросил в сторону Сущий. Навалившись с разбега.

  Затем бегущий к Олегу Тима упал лицом в снег. В спине торчали два ножа. Он пытался подняться на локтях и ползти, но тяжелая нога сверху прижала тело к ледяной земле. Мик быстро поднялся и бросился к Тиме. Он разогнался и с яростью сбросил стоявшего на Тиме Сущего.

— Олег…Мик… (Тим задыхался, харкая кровью, но полз дальше)

   Мик начал бороться с Сущим. Но все его удары вызывали у того лишь смех. Микки уже разбил руки до костей. Очередной удар правой, и он сломал руку. Сущий зажал левый кулак в своем. Невыносимая боль. Мик понимал, что через несколько секунд от костей его левой ладони останется лишь мука. Он попытался пробить головой. Но Сущий проткнул его грудь насквозь стальным прутом. Сущий отпустил кулак Микки, закрепив другой конец стального прута в земле.

— Прости, здоровяк, мне пора закончить с твоим другом, а потом с другим. А вот самое сладкое – твоих девочек – я оставлю на потом. (Сущий шершавым языком прошелся по щеке Мика).

   Тем временем к Тиме подошли те двое. Один вдавил его голову в снег. Другой стал загонять ножи всё глубже и прокручивать их в спине. Сущий подходил всё ближе. Но тут из-за спин глумившихся над Тимом мразей поднялся Олег. Он за доли секунды воткнул в шею каждому по ножу. Кровь брызнула горячим фонтаном. Тела опустились по левую и правую стороны от Тима. Олег обрушился на землю, обхватив ладонями Тима за голову, пытаясь приподнять его лицо из снега, чтобы он мог дышать. Но он уже не дышал. Руки Олега ослабли, пульс исчез. Его голову затягивал снег. Сущий подошёл к лежавшим лицо к лицу телам. Затем схватил их за шею и поднял на ноги бездыханные окровавленные тела.

— Вот они, ваши герои!!! (Сущий)

    Микки пытался слабеющими руками сбить конец арматуры из земли, но он был словно залит в бетон. В вагоне были разбросаны тела. Ди с близнецами. Александр Иванович и Вика. Данила так и умер в объятиях Любы. Саша и Кристина лежали в снегу обездвиженные. Аня с Ваней так и не разжали ладони даже в секунду смерти, истекая кровью в тамбуре, где когда-то впервые встретились под звуки гитарных струн.

   В первом вагоне раздавались вопли Дианы и Сабрины, которые зажимали в своих объятиях Камилу. Сущий направился к обездвиженным девушкам. Дорогу ему перегородил Максим, истекающий кровью. Он из последних сил зажал в руках пистолет, опустившись на колени. Сущий дал команду Джинну. Тот ногой выбил пистолет, а затем схватил обеими руками Максима и отбросил на три метра в сторону. Сущий доставал свою бабочку. Джин схватил их обеих за волосы, приподняв головы и обнажив горла. Оставалось меньше метра. Из проема вагона вышли Ллойд и Гарри с еще дымящимися стволами. Больше не осталось патронов. Только кастеты были вложены в карманы брюк. Они закурили, стоя в тамбуре и наблюдая в предвкушении расправу над последними. Но только Сущий занёс руку с вложенным в неё ножом, как из темноты со стороны леса на бегу на него набросился неизвестный в чёрном. Он повалил Сущего на спину и начал наносить удары десятками сверху, чередуя хуки по ребрам и вискам с прямыми прямо в область переносицы. Ллойд и Гарри достали кастеты и окунули пальцы в свинец. Джин зажал руки незнакомца в замок. Затем дотянулся до шеи и начал проводить удушающий. Ллойд и Гарри подошли и по очереди начали вести очередями удары по ребрам, ломая их одно за другим.

 — Брат мой! Удар всё так же хорош. Не усидел в кустах до конца. Ах ты ж сучара. Ну ничего — успел на самое вкусное. Джин, отпусти братку моего. Парни, дайте рукам отдохнуть. Мы хоть пообщаемся. Знаешь, родной, та полночь была эффектной. Ты, конечно, пропустил всё самое интересное. Но твои ребятишки с этими фишками меня поразили. Тогда я и понял, что надо всех вас осадить и побыстрее. А ты уже не тот. Сигаретки, вискарик делают своё дело. А я вот всё жгу себя изнутри местными химикатами. (Сущий)

 — Ты зря вернулся, брат. (Шеф харкнул кровью на снег) Думаешь, что всё под контролем. Ошибаешься. Помнишь правила? Тот, кто отдаст свою жизнь за жизнь другого, тот сможет дать его сердцу вторую жизнь, а две души в одном теле способны побороть любое зло либо добро. Два факела осветят любую тьму. И даже если один потухнет, то второй станет еще ярче. Прощай, ублюдок. (Шеф)

  В эту же секунду Шеф выхватил из-за грудины нож и обеими руками воткнул его себе в шею, провернув. На лице остался смех. Смех непобежденного. Сущий, не понимая происходящего, тряс обездвиженное тело с криками. Джин стоял неподвижно. Ллойд и Гарри переглядывались, не понимая, что произошло.

— Сука, весь кайф обломал. Падла!! Да ну и хрен с ним. Кончаем девок и поедем догонять машиниста. Нам нужен ребенок. (Сущий)

    Но как только Сущий и его трое бойцов начали движение в сторону девушек, в Джинна вонзился тот самый стальной прут. Он медленно опустился на колени, пытаясь его вытащить. Все обернулись. Микки и Тима шли навстречу им.

— Гарри, Ллойд, возьмите их на себя. Я помогу здоровяку.  (Сущий)

  Микки рукой прикрывал огромную сквозную рану, идя на последнем дыхании. Тима сжимал в руках рукояти тех самых ножей, которые еще недавно убили его. Гарри налетел первым в попытке провести удар ногой в прыжке. Тим уклонился от удара, присев, но левой рукой сумел перерезать сухожилие на правой ноге нападавшего. Гарри упал на приземлении. Ллойд совершил боковой удар левой ногой с разворота. Тим совершил кувырок, пройдя под ногой. Ллойд тут же развернулся корпусом к Тиму, занеся кулаки в прямом ударе. Но Тим оказался быстрее, и два клинка уже прошли в грудь Ллойда на десять сантиметров. Гарри, прихрамывая, приближался к Тиму. Но тот разбежался и нанес удар двумя коленями в грудь Гарри, повалив его в снег. У Гарри перехватило дыхание, а Тим вонзил ножи прямо под ребра, пробив легкие. Изо рта Гарри пошла кровь. Тим снял с пальцев кастеты, надев на свои.  Сущему удалось вытащить из Джина арматуру, но Тим двумя ударами отбросил Сущего, а затем провел серию тяжелых ударов по голове Джина. Тот замертво опустился обратно в лужу своей крови. Микки схватил девушек на плечи и понес в салон. Остались Тим и Сущий один на один… Картинка погасла.

 Из глаз Сущего проступили слезы. Шеф прислонил его голову к своей груди, обняв за волосы. Его глаза тоже блестели от этих горьких слез.

— Сложить оружие! Они с нами! (Шеф) Тима, вы все же уезжайте. Тут будет бойня. Как вы вообще узнали?

— Нам пришла информация от проверенного человека (Тима загадочно улыбнулся)

— От кого? Крис! (Сущий громко прорычал имя своей бывшей телохранительницы)

— Я связалась с Котом и узнала про поезд. Мы приняли решение помочь им. Помочь вам. (Кристина произнесла с дрожью в голосе почти скороговоркой, опустив глаза)

— Б***ь! Кот! (Шеф гневно посмотрел на Кота, вставшего позади Большого Джека с нашкодившим видом) Ладно. Пора готовиться к встрече пассажиров. Через час они будут на месте. Брат, что нас ждет?  (Сущий посмотрел в лицо Сущему)

Сущий встал и повернулся лицом ко всем.

— По мелочи два Камаза с заключенными. С ними еще машины сопровождения со спецотрядом МВД. Эти космонавты в камуфляже выдрессированы не знать ни сострадания, ни разума. Их уже ждут их денежные призы, просторные квартиры и немецкие машины. И еще сотни неведомых наемников. Им очень нужны эти пассажиры. Мы — лишь крупица, которую привлекли для этого черного дела (Сущий)

 — По нашим данным, в городе собирали наемников из числа молодежи. Им все это преподнесли как квест. Новая забава. Что-то типа судной ночи. Выдадут огнестрельное и колющее оружие и разрешат безнаказанно убивать. Потерянное и безродное племя. (Жигуль)

— Прорыв не получится. Мы не знаем, сколько их, и ночь. Можем попасть в засаду. Предлагаю укрепиться здесь и принять бой. (Шеф)

— Согласен. Оружие есть. Здание крепкое. Да и, зная всадников, они не дадут нам уйти. А так мы сможем ослабить их силы и подготовить машины с пассажирами для прорыва. Кто что считает? (Сущий)

— Есть бронированный внедорожник. Бэ шестая броня. Есть сварочный аппарат и генератор. Укрепим основные узлы, сделаем обшивку по дугам, защитив колеса. В нем сможем разместить всех пассажиров при желании. На колесах цепи. Двигатель поставил V8, форсированный, на триста сорок лошадей. Хорошо пройдет через снег. Бензина две канистры в запасе по 20 литров каждая. (Красавчик)

 Тем временем подошли ветераны из засады, и подъехали УАЗики. Ветераны сняли рясы, а затем бронежилеты, сложив их в одну общую кучу.

— Отлично, отцы, есть восемь бронежилетов. Пассажиров тоже восемь. (Сущий)

— Девять. (Шеф)

— Кто девятый? (Сущий)

— Камила, девочка моя, выйди к нам! Ребенок — девятый пассажир. И главный. Так сложилось, что её вернули сюда. Эх… (Шеф выдохнул с горестью)

— Мы не смогли отправить ее с Фернандо и сестрами-близнецами. Она плакала. Она не могла нас отпустить. (Мик опустил глаза)

 Из машины, ведомая за руки Сашей и Викой, вышла солнцеволосая зеленоглазая девочка в пуховике и шапке и медвежьими ушами. Мик достал из-под пальто плюшевого медведя, подошел к девочке, отдал ей игрушку и взял на руки.

 — Я уже не маленькая. Меня зовут Камила. Я хочу с вами остаться. (Камила уверенно и смело смотрела прямо в глаза Сущему, с нескрываемым интересом рассматривая его странные глаза)

— Джин, Эрос — теперь вы личные телохранители девочки. Какая славная малютка! (Сущий улыбался, а Ками ему в ответ) И ведь даже не боится меня!

 — Да тебя никто не боится, доходяга! (Шеф рассмеялся) Мик, доверь этим ребятам охрану Ками. Вика тоже будет с ними беречь нашу малютку. Ты нужен будешь в бою. (Шеф)

  Мик подошел сначала к Джину, посмотрев ему прямо в пустые глаза. Он пристально рассматривал незнакомого здоровяка, нервно сжимая скулы и скалясь. Затем подошел к Эросу, схватив того за ворот куртки. 

— Ками, закрой ушки. (Камила приставила ладошки к шапке) Если что не так, я вам обоим яйца откручу! Живой или мертвый, я вернусь за своей малышкой! Понял, мордатый?! (Мик грозно обвел взглядом обоим новоиспеченных телохранителей его малышки, уставившись в ожидании ответа или хотя бы кивка на Джина)

— Он не говорит, папаня! Остынь! (Сущий заставил Мика перевести свой гневный взгляд на себя)

— Вот и славно. Мик, ты станешь во главе этих орлов. (Шеф указал пальцем с перстнем в виде крыльев на ребят из прайда) Брат, ты что думаешь?

— Я не против. Здоровяк, какие планы насчет этих ребятишек? (Сущий)

— Ну что ж, твое слово, Шеф. Спасибо, дяденьки, за это славное мясцо. Разыграем с ними «легион». Разварим двери всех авто, снимем их с петель. (Микки стал разглядывать новобранцев)

— С моей бэхи? Да ты в своем уме, командир? (Фугас начал «заводиться»)

— Как тебя величать, вспыльчивый ты мой? (Мик подошел к Фугасу)

— Фугас я. (Фугас)

— Так вот, кекс, машина классная, баварская, но… (Микки кулаком ударил по передней левой фаре баварского седана, разбив ее) Ты на войне, а я теперь твой командир! Понял меня?! И скоро плечом к плечу будем. И я твою разговорчивую и дерзкую жопу буду прикрывать так, как свою не прикрою. Поверь мне. (Микки буквально сжигал взглядом невысокого парня средних лет) Так что, брат, отдашь двери? (Мик посмотрел в глаза Фугасу)

 — Ну смотри, горластый, если только твоей толстой и крикливой задницы не окажется рядом, то двери поставлю туда, где были, а твой матюгальник вместо колонок (губы Фугаса стали складываться в улыбку)

— Ага и уедешь на закат в сторону Берлина. По рукам. бродяга. Моя жопа — твои двери! (Мик хлопнул по плечу Фугаса так, что тот шатнулся и чуть не упал) Оба захохотали.

— Итак, снятыми дверями будем прикрываться как щитами. Долго они не выдержат, но все же. Для прикрытия будем использовать дымовые гранаты. У меня их пара штук, но на прорыв хватит. Формация — черепаха. Дверь в левую руку, закрывая корпус, а ствол — в правую. Калаши за спину, сменку крепим как обычно. Так мы подойдем ближе и начнем палить уже в самую девяточку. Заодно отвлечем на себя основной огонь и вызовем смятение в стане врага. (Микки)

— Так говоришь, будто пробовал уже, центурион! (Воробушек выдал тонким голоском из рядов)

— Не поверишь, мой милый гном! Делал. И это тебе не Белоснежку за задницу хватать своими мелкими пальчонками! Правда, стволов тогда не было. (Мик не отводил взгляд от обескураженного Воробушка) Не обижайся только. (Мик посмотрел на Воробушка с ухмылкой и потрепал его по плечу)

— Гарри, Ллойд, вы сами по себе. Выходите на пике. Ветераны, вы в засаде. На крышу от вас нужен один снайпер. (Сущий)

— Иваныч, ты — вторая кукушка на крыше. С тобой Большой Джек и Кот. Мексиканец, ты с братками. Девочки-близняшки, вы с Тимой. Саша, не ревнуй. Ты и Кристина будете с Ками в здании. Ди, ты с Иисусом у входа за колоннами. Будет штурм. Дай Иисусу второй обрез и патроны. (Шеф)

— Берсерк, Афганистан — вместе с Ди и Иисусом. (Сущий)

— Подари белый крузак брату (Шеф с улыбкой посмотрел на Сущего)

— Да держи этого белго коня. (Сущий кинул ключи брату) Более того, мы на этих славных жеребятах пойдем на прорыв. По паре стволов, а потом свинец кастетов. Как мы любим, брат, как мы любим. (Сущий)

— Нужен бензин. (Титаник)

— Зачем? (Микки)

— Зальем площадку топливом, потом поджарим ублюдков (Титаник достал связку фальшфейеров) Вопрос в том, как достать с расстояния ими до бензина.

— Это не вопрос. Есть старый способ. (Микки загадочно улыбнулся)

— Да кто же ты такой? (Титаник удивленно уставился на Микки)

— Я — воин прошлого. А теперь за работу, девоньки. Узнаем. из чего вы сделаны, сладенькие вы мои! Ночка обещает быть «ацкой» к рассвету. Итак, крышки багажника нужны в первую очередь. Это для первых рядов, чтобы закрывали максимум корпуса. К ним нужно варить рукояти. Я возьму те бронированные дверцы багажника от Шевроле Тахо на обе руки, на ходу буду сдвигать корпус попеременно, забирая основной огонь по центру. Вместо них в Натаху («шевроле тахо»)  пихнем на жопу  что-то посерьезнее. Для боковых в первом ряду снимем по паре защит картера с днищ «крузаков».  А теперь главное — по центру мне нужно двое парней-метателей осколочных гранат. Когда дойдем до первых рядов их построений, мы раскроемся, эти двое метают гранаты. Мы затем становимся на колени, закрывая корпус нашими говно-щитами, включая верх. И!! Бум, маза фака! На отходе нас прикроют монахи-отшельники. Снайперы должны отрабатывать по крупнокалиберным стрелкам. Иначе нам всем конец, господа. Есть ощущение, что сюда прибудут ребята с РПГ. (Микки)

— Мы берем фланги на себя (Шеф)

— Да, загоняем наши полуразваленные и разрешечённые джипы в толпу и… Гуляй, босота! (Сущий ликовал, предвкушая битву)

— Отлично, только все это нужно сделать синхронно, чтобы ослабить огонь противника в одну точку. Эта легионерская поза не продержится и пару минут, Мик, если все стволы направят на вас (Тим)

— Ты даже в армии не служил, гений стратегии (Микки громко засмеялся)

— Так куда мне с плоскостопием-то за вами угнаться, голубой берет эпохи расцвета Римской империи (Тим похлопал по плечу Мика)

— Легионеры, готовьтесь к битве. Остальных прошу собрать дров. Надо развести огонь, иначе здесь замерзнем все. Девушки, милые мои, у костра нужно пикничок организовать. Пока мужчины оборону строят. А то кушать хочется да и пассажиры наши голодне на подходе. (Шеф)

— Водки бы, командир (Сущий)

— Братва, доставай из багажников, снимаемся с ручника (Микки)

— Не вопрос (Немец начал доставать из багажника сотого крузака Микки «святой» груз)

— Отцы!!! Все сюда! (Сущий прокричал в сторону поля. Из снега поднялись силуэты и двинулись в сторону собравшихся)

— У нас тоже есть наше самодельное варево, крепкое. (один из монахов направился в сторону Уазика)

— Ласточка моя, давайте уже порежьте нам немножко колбаски и лучка закусить (Микки нежно обратился к смеющейся Кристине)

  Через пятнадцать минут в самом центре здания вокзала уже полыхал костер. В глазах сидящих по кругу людей отражалось пламя вечности. Сгорало прошлое. Горело настоящее. В душах в небо воспарялась чистая тишина. Кружку с водкой передавали по кругу. Курили. Молча.

Микки подсел к Сущему.

— Вот скажи мне. Зачем? (Микки)

— Зачем убивал? (Сущий)

— Да. (Микки)

— Кошмары — моих рук дело. Ты прав. Этих ублюдков я отправлял как пополнение в армию. Меня наняли. Я делал свою работу. (Сущий)

— Интересно… Я это всё так-то понимаю, но… (Микки достал нож и прислонил к горлу Сущего) Перерезать бы тебе горло, тварь. Но теперь ты часть нас. И без тебя, увы, шанс у всех этих ребят, даже твоего штрафбата, еще меньше. (Микки)

— Да. Поверь на слово, но внутри это всё меня сжирает минута за минутой, жизнь за жизнью. Прекрати я это всё — наняли бы другого. Но этот другой всё сделал бы иначе. Совсем иначе. И не сидел бы сейчас с вами за водочкой, Мик. Давай хлебнем и покурим лучше. Я прощения не прошу. Я лишь прошу поверить. (Сущий хлебнул водки и протянул кружку Микки)

— Помянем (Микки выпил) Закурим. (Закурил сигарету, затянулся и протянул ее Сущему) Я ведь знаю, что вы тогда следили за нами с башен. Не стану говорить спасибо, но это заставило меня задуматься. (Микки)

— Меня тоже, здоровяк, меня тоже (Сущий одной тягой дошел до самого фильтра) А, вот кстати, это для Камилы. (Сущий робко протянул Микки шоколадку)

— Так сам и отдай. Или страшно, товарищ Люцифер? (Микки улыбнулся)

— Страшно, здоровяк..Страшно.  (Сущий)

— Окей. Есть идея. Пусть твой Джин подарит ей шоколадку. А то она взгляда не отрывает от него. Он вообще не снимает свой капюшон с головы. (Микки)

   Сущий подбежал к Джину, сунул ему в руку шоколадку и шепнул на ухо, показав пальцем на Камилу. Девочка увидела это и испуганно отвела взгляд, вцепившись в рукав Сашиной куртки. Джин медленно встал и неуверенно подошел к ребенку. Он молча протянул сверху вниз шоколадку. Саша поначалу вздрогнула от его приближения, но, увидев сладкий подарок для сестры, убрала руку Ками и отсела от нее, улыбнувшись сестре и шепнув: «Он хороший. не бойся». Джин стоял молча, не опуская голову вниз. Камила встала и взяла его обеими ручками за огромную лапу, начав тянуть вниз, чтобы он сел.

— Садись, дядя, садись! (Ками)

  Он молча сел, все так же протягивая девочку сладкое. Она взяла шоколадку и сказала ему «спасибо». Затем начала упрямо заглядывать ему под капюшон, изворачивая свою головку. Но Джин каждый раз отворачивал голову в сторону с робостью и страхом.

— Дядя, ну сними капюшон. Пожалуйста. (Ками)

Джин лишь отрицательно махал головой, натягивая капюшон еще больше на лицо.

— Джини, мальчик мой, сними капюшон, прошу тебя. (Сущий)

Джин медленно начал отодвигать ткань капюшона, пока не оголил изуродованные губы. Ками сначала хотела закричать, но потом увидела глаза Джина. Пустые и безжизненные, как ни странно, они вызывали в ребенке волну нежности и жалости к великану. Она дотронулась до его руки своими маленькими горячими ладонями.

— Тебе больно? (Ками)

Джин промычал в ответ, утвердительно махнув головой.

— Кто это так с тобой? (Ками серьезно посмотрела на Сущего. Тот в ответ испуганно отвернул взгляд в сторону) Он? (Камила нахмурилась)

Джин показал пальцем на себя, несколько раз ударив кулаком в грудь, подобно огромной горилле.

— Ты не хочешь ни с кем говорить. Я поняла. У меня тоже такое бывает. Но так нельзя. Я хочу тебя услышать. Очень. (Камила печально выдохнула) А это мой Мишутка, он вообще полярный, но вот как-то так (Ками протянула медведя Джину)

Джин протянул указательный и средний пальцы, потрепав игрушечного медведя в знак приветствия, затем накинул капюшон и так же печально уставился на пламя костра. Но Камила успела заглянуть ему под капюшон и уловить взглядом убегающую улыбку. Она подсела к нему близже, дотронувшись своей ручкой до его огромной спины. Великан повернул голову в сторону ребенка. По его лицу пробежал импульс. Скулы дрогнули. Пальцы на руках тоже. Словно он, каменный и безжизненный, проснулся внутри под этой ледяной броней. Послышался звук вдалеке. Гудок электропоезда.

— Едет! Едет! Паровоз едет! (Камила начала громко кричать)

Все поднялись на ноги.

ГЛАВА VI. СТАНЦИЯ КОНЕЧНАЯ.

   Поезд прибывал на конечную станцию. Все вышли на занесенную снегом платформу. Зажгли фальшфейеры. Поезд остановился. Открылись двери. Первым вышел Олег. Он стоял молча, переводя взгляд исподлобья по лицам чужаков. Рука была в кармане, грея металл пистолета на полувзводе курка.

— Кто вы? (Олег)

— Конвой. (Шеф)

Олег выхватил пистолет, моментально схватив за шею Шефа и приставив ствол к его голове.

— Какой, бл**ь, конвой, сука! Отошли все! (Олег сказал это громко и очень мощно)

Но тут из толпы вышла Камила в своей шапочке с медвежьими ушками. Она шла уверенными шагами к воинственному незнакомцу с пистолетом.

— Отпусти его, дядя! Мы спасать вас приехали! (Камила поджала свои губки, глядя Олегу прямо в глаза. Из глаз шли слезы, но так уже было. И так нужно было снова, чтобы хорошие взрослые дяди сплотились вместе)

Олег моментально убрал пистолет обратно в карман. Микки тоже опустил оружие, стоя в трех шагах от своей смелой девочки.

— Что за конвой? Кто старший? (Олег бродил растерянным взглядом по пестрой толпе)

— Да ты ему чуть башку не снес, придурок! (Сущий подошел к Олегу) Ох и резкий ты, Олежка! Прям как я в свои тринадцать. Здесь нет старших. Мы вас прикрывать будем.

— От кого? (Олег уставился, словно разъяренный бык, в лицо Сущему)

Сущий снял очки. Олег на момент уставился в глаза незнакомцу. Затем обрушился на колени, нервно нащупывая пачку сигарет в кармане.

— Брат, ты прямо сводишь своим взглядом с ума юных красавцев. Зачем ты так? (Шеф отодвинул брата и сел на корточки перед Олегом, обняв двумя ладонями его лицо, прислонив губы к его уху)

— Держись, мальчик мой, с Верой все хорошо. Но здесь еще есть дела, родной. Ты нужен нам сильным (шепотом на ухо промолвил Шеф)

Олег молча поднялся на ноги и постучал в окно вагона трижды. Начали выходить пассажиры вагона.

— Ледяное пиво! Сееемячки! Беееляши! Выходим-выходим, не стесняемся! (Сущий весело кричал на всю платформу, растягивая все слова, словно бывалая вокзальная торговка, а Ками подыгрывала ему, улыбаясь и восторженно глядя в темноту тамбура, словно ожидая появления чудовищ всех мастей со всех концов всех миров)

Шеф тем временем встал под окошком машиниста. Старик не выходил. Но он не отрывал взгляда от своего родного мальчика и рыдал. Шеф закурил, глядя на покрытое изморозью и заметенное снегом стекло с отключенными дворниками. Машинист достал из кармана фотографию. На ней его мальчик с красным дипломом на полароидном фото.

Сущий подошел к брату и тоже уставился в окошко машиниста, взяв из рук Мишутки сигарету.

— Кто там? (Сущий махнул рукой)

— Тот, кто забрал меня с улицы, когда ты ушел. Пошли. (Шеф отправился встречать пассажиров)

Сущий, незаметно от брата, козырнул старику .

Внутри здания вокзала был уже разведен огромный костер и постелены тряпичные мешки на бревна для пассажиров.   Олега тем временем мучила боль. Он так и остался сидеть на платформе у электропоезда. Спина была уже ледяная от металла вагона. Но боль была от другого. Настолько сильная, что треснул а коронка. Он сжимал зубы и прижимал руки к торсу. Его вены прожигали кожу  жаждой. Сущий видел все это. Он подозвал Иисуса. Дал ему пластиковый контейнер.

— Помоги парню. (Сущий)

Иисус подошел к Олегу и присел рядом. Затем протянул ему пакет со словами: «Возьми. Это спасет».

Олег сначала схватил пакет, но тут же остановился.

— Я ведь сошел с ума. (Олег)

— Мы все когда-то сошли с ума. На этой бесконечной войне. Это метадон, героин кончился. (Иисус)

— Сойдет. (Олег сразу засыпал в рот несколько таблеток, а затем зачерпнул снега ладонью и начал глотать его)

— Кто вы такие? (Иисус)

— Ты ж конвой. Тебе виднее. (Олег улыбался сквозь сжатые зубы) Просто люди.

— Повезло. (Иисус молча поднялся и направился внутрь здания вокзала)

— Стой! А вы кто такие? (Олег)

— А мы просто нелюди. Пошли, а то жопа отвалится, просто человек, б***ь. (Иисус улыбнулся в ответ широко и открыто)

— Ну веди меня, Иисус. Почему так прозвали? За кудри твои? (Олег)

— Ну тогда бы стал Куртом Кобейном. А так просто у меня учеников было двенадцать. Ну не совсем ученики. Дилеры. Мы не принимали никогда. Вот один из них меня и сдал. На прямой  поставке из Афганистана. Хотел сам чистого взять десять кило. Ну а теперь, как видишь, пришло время заплатить за каждый проданный грамм. И я готов. Я давно готов. Как ты? (Иисус затянул свою пшеничную копну резинкой для волос. Когда он заносил руки к волосам, Олег заметил на коже запястий десятки старых и новых шрамов)

— Отпустило. От души, Иисус. (Олег)

— Пошли к огню. К людям. (Иисус)

Все уже сидели вокруг костра.

— Ну а теперь мы узнаем, кто в племени черепах самое слабое звено. (Сущий говорил нарочито серьезно, стоя с факелом)

— Давайте уже говорите, кто вы и что вы. (Максим)

— Давай я начну, брат. (Шеф)

— Ну ок. (Сущий присел на край одного из бревен, поджав ноги и вложив руки в боковые карманы куртки) Базарь, бро.

— Каждого из вас сорвал машинист с обычного места в обычной жизни. Я попросил его собрать вас всех, особенных. И вы даже не догадывались, что так сильно нужны друг другу. Светлые души.  И нам на подмогу прибыли предыдущие семеро. Хотя я ясно сказал им уходить. (Шеф посмотрел на Тиму и Мика сурово и с укором) Именно за вами прибыли всадники Апокалипсиса. Четыре воина, переходящих под покровительством своего хозяина, из века в век, меняя обличие и бойцов, но не теряя жажды убивать. У этого хозяина жизни и смерти нет ни тела, ни души. Он говорит на самом древнем из языков бытия. Тот, кому он передает часть себя, пробуждается огромная древняя сила. Тело того, кого избирает Апокалипсис всадником, не знает ни боли, ни старения, ни смерти. Сквозь века эти всадники блюдут интересы своего хозяина, избирая древний устоявшийся порядок, в котором, увы, злу отвели почти девяносто процентов. Ныне пропорции изменились. Тот один процент, что нужен ему для сохранения, будет просто изолирован без права на размножение. Остальные просто пустят в себя порок до конца. В итоге поколение за поколением лишь грязь и чернота будут властвовать в этом мире. (Шеф)

— А кто же вы? (Иван)

— Я — ваш бог. (повисла пауза) Не смейся, Максим. Мне тоже это показалось бы смешным много лет назад. Но все ваши древние книги, включая Библию, были написаны всадниками и их слугами. Я — светлая душа, избранная изначально, как я думал, для изменения пропорции в пользу светлых душой людей. Но я ошибся. Частично в этом, частично в том другом измерении жизни я боролся как мог с темными мразями… А это (Шеф указал пальцем с перстнем на Сущего) тот, кого вы привыкли называть дьяволом, Люцифером. (Сущий закурил и встал с ухмылкой) Мы выросли вместе в приюте. Братья не по крови, но по душам. И так уж вышло, что уполномоченным по всякому дерьму на этой земле стал он. До сегодняшней ночи мы вели войну. Жестокую и кровопролитную. С нами здесь те, кто прошел недавно битву во втором измерении и остановил ключевых бойцов всадников. Но это было лишь небольшое наступление в преддверие сегодняшнего боя в первом, земном измерении. Все лишние светлые души истребляются. Я лишь хотел сохранить тех, кого смогу. Все просто. И все сложно. Только сам человек может решить для себя, станет ли он и будет ли светом или тьмой. Мы, по сути, вербуем воинов. Сущий — для армии Апокалипсиса. Я — для своей армии светлых, попутно спасая тех, кого смогу.

— Значит есть и третье? (Максим все так же ухмылялся)

— Есть. Мик, расскажи им обо всем вкратце. (Шеф)

— (Микки кашлянул в кулак несколько раз и закурил, выходя к костру)  Во-первых, добро пожаловать в ад, ребятки. (Мик развел руки в стороны, вытянув губы в торжествующей улыбке) Смеяться можно, даже нужно. Но… (Микки нарочито сурово посмотрел прямо в глаза Максиму) Это не анекдот, и лучше вам не знать всей этой боли. Вы — те восемь человек, ради которых мы все собрались и примирились. С вами пусть не лучшие. Но последние солдаты эпох и нравов. Даже с самим чертом и его чертятами нашли компромисс (Мик с вызовом посмотрел на Сущего, выразительно скалясь) Еще недавно во втором измерении я сражался плечом к плечу с шестью смелыми и чистыми. И сегодня ночью они и я защитим вас. Давайте представлю их вам. Тима. Высок, красив, голубоглаз, скромен. Помаши ладошкой, парниша. С него все началось во втором измерении. Вам всем снятся сны, у каждого было и бывает дежа вю либо просто пребывание в состоянии отрыва от реальности, как принято считать. Но реальности три. И если вчера вы все дружно над этим бы посмеялись, то уже сегодня в сомнениях. Даже ты, Макс. Мы прошли через славный бой. Нас собрал именно Тим под руководством Шефа. И, поверьте, мы умирали там, ощущали и огнестрел, и колотые, и резаные, и даже похоронили четверых из нас. Но победили. Во втором. Сейчас же мы в первом. Как и ваш вагон номер раз. Я был во всех трех.

— Да по тебе видно, дружище! (Макс еще продолжал оставаться саркастично-ироничным, стараясь развеять тяжелую атмосферу)

— (Микки понимал это) Ну ты глистов выведи, Максимка, и тоже будешь ниче такой. Под пивко и воблочку. (Мик развел губы в широкой улыбке) Идем дальше. Если уж и говорить про Тима, то его сила и его же слабость, дамы и господа, в этой златоволосой леди с такой нежной и чарующей улыбкой. Александра или просто Саша. (Саша улыбнулась кротко, опустив тут же глаза) Ками, малыш, ну не злись. И ты наша принцесса. И у тебя волосики ну не просто золотые, а прямо… О боже, ослеп…Это же просто солнечные ниточки… (Микки, подыгрывая своей избалованной малютке, начал прикрывать, корчась, лицо ладонями. У всех на лицах пробежала какая-то лёгкая и теплая нотка в этот момент. Даже у Джина и зэка в глазах что-то озарилось еле видимой искрой) Камила. Прошу служить ее величеству. Но никаких конфет. Да-да, мадама, и не смотри так на меня. И медведю тоже не положено.

— Ты не воспитателем в яслях был случайно раньше, здоровяк? (из рядов прайда вырвалась ироничная словесная гримаса Воробушка)

— (Микки размял шею движением влево-вправо, издав два очень крепких и глубоких прохруста) Знаешь что, звонкоголосый ты мой, дети — цветы жизни, и им нужно дарить радость, любовь и заботу (зубы Мика намеренно медленно и со скрежетом зубов друг о друга произнес последние три слова). А вот воспитывать нужно таких вот, как ты. Кстати, странно, что тебя не было в моей ясельной группе. Хотя был лишний горшок под чью-то тощую попку. Продолжим. Диоген. Он же просто Ди. Эй, бро, отстань уже от гитариста со своими бумажками. (Парень в очках с круглыми стеклами и дредами поправил дужку на переносице и,подложив книгу глубже под мышку, сжимая в правой руке «матушку» (автомат Калашникова укороченный (АКСУ-74)) отошел от Ивана к самому костру. Илья завороженно смотрел на огонь, пребывая в своих собственных мирах и чувствах. Пламя зловеще отражалось в стеклах, играя на кривизне шевелящихся губ поэта)

— Давай, накинь нам тут пару строк по теме, товарищ поэт. (Тима)

Диоген резко закинул голову, уставившись в трещину в бетоне купола вокзала, и произнёс:

«Мы…незнакомцы,

рождены такими чистыми и ледяными хлопушками снега,

в бетона трещину вторгаясь обезумевшими крошками,

ладони греем на прикладах матушек-отцов,

в костры же стряхиваем с сигарет сгорающих печальный пепел…

а души!..а сердца?! 

Их до конца мы никогда уже не отогреем,

их на морозе, словно молоко и мяско в холодильной камере,   

Мы через жизнь проносим ледяными, но такими вечно годными и свежими…

Пока не бросим их в любовь или войну —

и то, и то там быстро или медленно,

но без следа навек так нежно и красиво

умирает, увядает и сгорает…чуткой смертью.»  

— Как-то так, ребята. Это наш Ди. Кстати. Из ксюхи выбивает десять из десяти на любой дистанции в любой динамике и одиночными, и очередями. Садись. Пятерка. Итак. Отец, вставай. К костру вышел мужчина крепкого телосложения. Это Александр Иванович. Или АИ. Или просто Саня. Человек без возраста. Почти как Киану Ривз. Как влюбился, так сразу все морщины исчезли с лица. За спиной Иваныча Афганистан. Опытный снайпер. Да просто классный мужик. Я встретил его еще слепым и поникшим стариком. Теперь это бодрый, четкий, зрячий поц с заряженной СВД и красоткой Викой. Кстати, милашка спокойно разбирает и собирает АК, СВД, из ТТ шмаляет очень продуктивно. Так-так, парни, не засматриваемся, я же сказал, что Иваныч уже зряч и свеж.

— Да я и слепым выбивал десять из десяти, черти (АИ закинул на плечо свою СВД, с дедовской угрозой окинув членов прайда и заключенных)

— И моя Кристина. Моя воительница, тоже прошедшая службу среди преторианцев в третьем измерении и все эти заварушки во втором и первом. Владеет всем огнестрелом, любым колющим, режущим, борщи, солянки, щи, сельдь кладет под шубу на раз-два. (Кристина, все так же сохраняя строгость и выправку воина, отвесила Мику подзатыльник, вытянувшись на носочки)

  И тут Камила разбежалась и запрыгнула прямо на руки к Кристине, сбив всю ее серьезность и высвободив такую теплую материнскую ласку. Тим окутал плечи Саши своими большими ладонями, целуя ее в волосы и обнимая со спину, чтобы согреть любимую и родную. Камила прижималась к коленям сестры спинкой, ладошки подставив языкам пламени. Ди подкинул еще дров в резвую пасть костра. Он все подкармливал и подкармливал своего огненного зверя, не желая верить в победу белой богини сибирской зимы. Вика, сидя на коленях у Сани, примеряла его очки с черными круглыми стеклами, грея его ледяную шею своими горячими ладонями, нашептывая ему строки из любимой песни старика-поца: «Теплая вода…Золотой песок..» Саша пообещал Вике поездку  к Атлантическому океану, где их ждал старина Фернандо с золотистой текилой. Шеф, отойдя в сторону от всех, что-то начал обсуждать с Мики и Кристиной, не скрывая напряжение в рельефе бровей и скул. Сущий тем временем, отдав распоряжения Гарри и Ллойду, вышел из здания вокзала и направился к лесу. Рамзес и Ра дали распоряжение нести из машин продукты. 

  Печальный солдат забытой эпохи. На четырех ветрах ужаленного безмолвия. В острых тоннах ледяного стекла застывших слез запойного неба. Он просто стоял. Его просто пронзало холодом и накрывало все больше лапой беспощадной сибирской зимы.

— Забери меня…Забери меня…Прошу… (монотонно повторяли все медленнее, но все более упрямо и едва слышно, словно молитву или проклятие, чувственные и выразительные мужские губы на сухом и уставшем лице) Забери меня… Я устал…

Руки заползли обездвиженными обрубками в глубокие карманы черного пальто. Затем из них выпали два пистолета и провалились в сугроб.

— Забери их. Их всех. Отпусти меня. Отпусти туда. Туда. К моим котяткам. Хватит. Хватит. (мужской силуэт перестал быть неподвижным) Мужчина обхватил голову ладонями, словно пытаясь оторвать ее, сорвать с  худой шеи.

— Ненависть меня сожрала. Пальцы стерты уже. Рукояти стерты. Резина стерта. Жизнь стерта. Смерть стерта. Я стерт… За окном опять метель… Я ведь сам привел к тебе Полковника. Это я пробил ему голову с метра. Это от моих кастетов на его уродливой башке все те вмятины. Ты видел ее?! Ты видел эту малышку?! Да как ты смел, сука, послать тогда своих выродков против нее! Я тебя спрашиваю! (шепот сменился на отчаянный и постылый крик, снег наполнял его рот и уже его легкие) Молчишь… Я положу всех твоих нелюдей. Захотел свой порядок навести? Залупу тебе,а не порядок. Да,блядь, где же они?! (Сущий начал судорожно, словно суетливый сурикат, взрывать снег своими уже посиневшими ладонями) Я не могу остаться без сладкого! Ах вот вы где…Мои тульские прянички… (Сущий вложил оружие обратно в карманы пальто с улыбкой безумца)

  Тем временем к нему со спины подошли Джин, Гарри и Ллойд.

— Хозяин, совсем одубеешь ведь, не май на дворе (Гарри подал руку Сущему)

— Пальто брата греет, а руки…Хрен с ними. Отрежете. (Тут Сущий рухнул на колени снова) Ноги… Отморозил в этих осенних туфлях. Большой. Помоги… (Джин кивнул, схватив тощее тело хозяина и взвалив его на плечо) Какой же ты не нежный, малышок. Так ни одна мадама тебя не полюбит. Хотя…Короче, тащи к костру и гитаре. У меня есть пятьсот рублей. Тот красавчик мне за них сыграет я думаю. Хотя стой. Поставь меня. (Джини снова воткнул Сущего в сугроб, словно чучело на огороде) При них не буду… Это лишь наше с вами. Гарри… Ллойд…Джини… Мои мальчишки. Мои верные амигос и компадрас. Я помню, когда впервые увидел вас. Простите меня. Я лишил вас семьи, любви, света. Вам, котятки, достались лишь мои глупые и пустые слова, прокуренные дни и ночи да выстрелы. И снова выстрелы. Они смешные тут. Вздрагивают, когда слышат даже простые хлопки. А мы еще смешнее. Мы вздрагиваем, когда слышим тишину. Ценный товар. Даже самый чистый снег, что привозили мне из мест, где слово «солнце» и не слышали вовсе, и тот был не так редок и прекрасен, как тишина… И ведь она либо чистая, без разноса и слива, либо нет ее. Так и надо. Так и должно быть. Ты либо светлый, либо нет тебя. Так вы есть. Вы светлые. Сегодня ночью нас не станет. Это был славный путь. Я обязательно отведу вам тройку знатных особняков в своей больной и безумной черепной коробке. Надо выпить. Определенно. По пол стакана. С удовольствием. Неси меня. Моя большая черепаха. (Джин снова легким движением закинул Сущего обратно на правое плечо и понес в здание вокзала к костру)

— Мы догоним вас. Дайте нам пять минут. (Гарри остановился у колонн, закурил, после поднеся ровное пламя зажигалки к сигарете Ллойда)

  Оба сделали по одной длинной и глубокой тяге, глядя друг другу в глаза.

— Ты вспоминаешь ее? (Гарри)

— Ни дня, ни ночи не проходит без мыслей о ней. И запах ее волос. С кем она сейчас… И помнит ли о нас. Наверное, муж, семья, красивые детишки. Наверное, на кухне утром вместе с запахом кофе стоит этот дивный запах. И он его уже не ценит. А может лишь мы ощущали этот ее аромат. В ней была тогда целая жизнь. И так быстро, так мимолетно. Эх… Не увидим мы наших мальчишек или дочурок.

— Наша Клеопатра, Ра. Увидим еще. Не хорони себя. Служба кончится, и нам откроется тихая гавань семейного и бестэтэшного настоящего. (с грустью усмехнулся Алексей)

— Да, Рамзес. Скоро все закончится. Но дальше и не хочется ничего уже. Я ведь видел во снах разных малышей. И все они были мои, такие милые и улыбчивые. Но… Такой страх был внутри меня в эти моменты. Зная, что столько вокруг этого всего говна. Столько боли и уродства. И… Что они придут за нашими беззащитными человечками. Мы родились для чего-то другого, странного и бесконечного. Кто-то лелеет в душах покой, в бетонной двушке храня тихий семейный огонек. Да, ссоры, измены кружат им головы, но дети растут, пока золотые колечки все больше врастают отпечатком в стареющие пальцы. Кто-то просто гнет свою линию по беспределу или дорогам обмана и порока. И ведь им нравится. Кому иметь свою жену, а кому чужие жизни и судьбы. А с нами что? (Игорь сделал тягу, выпустив две ровные струи дыма)

— А с нами все в порядке, брат. Мы держим прицелы на себе теперь. И каждая пуля, пущенная в каждой секунде, дает время всем этим дядям, тетям и их ребятишкам еще одну секунду вдоха, еще одну единичку пульса. Мы обрели семью, в которой нет ссор и измен. Мы обрели любовь, которая навсегда останется такой же светлой и безбрежной, вечной в наших грудинах. У нас не забрать этого. Работаем на самого дьявола, а в итоге иногда лапшу быстрого приготовления грызем всухомятку. (Алексей)

— Зря ты так. Я вот водочкой запиваю. И сытно, и полезно. (Игорь улыбнулся)

— Ага. Гурман, б***ь. Считай, что мы многодетные папаньки. У нас тут целый вокзал детишек, которым нужны мы. А они нам. Пойдем. (Алексей)

 А у костра уже кипела жизнь. Котелки, пластиковая посуда, девчонки и мальчишки мастерили ужин. Для многих, если не всех, последний в этом измерении номер раз.

— В общем, надо бы познакомиться, котятки. Кто вы и что вы. (Сущий был навеселе, пропустив пол стакана водки и дорожку белого вещества) Кстати, начнем с тебя, гитарист.

— А что это дядя нюхает? (Ками показала пальцем на Сущего, спрашивая у Микки)

— Да это дяденька балуется пудрой сахарной, малыш. Но тебе нельзя и ему тоже.

— А зачем он ее нюхает? (Камила еще больше заинтересовалась)

— Я сейчас спрошу его. (Мик подошел к Сущему вплотную, оттолкнув Джина, присел на корточки. Сущий улыбался, дав команду Джину не встревать)

— Если увижу хоть одну дорогу, я обо твоих кинотеатра вырву на**й и кадык заодно и будешь в лесу блуждать одиноким и холодным и смотреть свое черное кино с волками. Понял, родной? (Микки шепотом на ухо Сущему, зажав шею, как щенку)

— Агась. А ты мне нравишься, браток. Вы с моим Джини не родственники случайно? (Сущий в ответ на ухо Микки)

— Малышка, сахарная пудра вся закончилась, так что прости. И не вкусная она совсем. Это я просто дурачился. А ты же умная девочка, так что не смотри на меня. Делай всегда так, как папка говорит. Ох и суровый он у тебя. (Сущий незаметно для Камилы выбросил в костер пакетик с «невкусной пудрой») Кстати, Гарри, сахарок-то реально гадкий попался. Фу. (Сущий покорчился) Итак, начнем знакомиться. Наш ценный груз. Все свои тут. Даже те лысые браточки с прямыми выбритыми височками. Так что это ваш дом. Мы — ваша семья сейчас.

— Такая родня обычно живет в Хабаровске и приезжает раз в жизни с микроволновкой на свадьбу (Максим не переставал иронизировать)

— Считай, что теперь вам светит только хабаровская однушка-хрущёвка в славном городе-герое и другой родни у вас нет. И не будет. Так что занимаем места на полу поудобнее. И раскладуху на балкончике ценим как маму родную. Начнем. (Сущий вжал шею, укутавшись в пальто с поднятым воротником, накинув очки)

— Не обращайте внимание на него. Но в одном прав. Вы — наша семья теперь. Мы — ваша. Нет времени это принимать долго и на сто процентов. Впереди нехорошая тема. И лучше сказать все сейчас, чтобы каждый из нас запомнил друг друга. Мы живем, чтобы познать больше людей, больше историй их судеб. Но именно людей. Не каждый остается человеком, даже пройдя короткий путь. (Шеф медленно обвел взглядом всех и каждого у костра посреди темноты вокзала)

— Пассажир первый. Аня. Я сбежала от себя. Я запуталась настолько, что уже была на грани отчаянии и хотела передозироваться. Лишь бы не быть собой. И тут звонок. И машинист напомнил мне о главном, о забытом. Я поняла, что не любила и не живу. Я была просто избалованной богатой кокеткой, окруженной всякой швалью. Я сама была швалью. Меня ценили лишь за мои деньги и мое тело. И как я поняла, что еще не все кончено? (Тут Аня посмотрела с теплотой на Ивана) Когда Ваня отдал мне свою куртку, перчатки, шапку, лишь бы просто согреть меня. Когда на его плече я просто ощущала чистоту, тепло, человечность. Когда со струн его гитары частицами сверкала его душа. Все так просто, все так открыто и без границ и принципов. И я поняла, что раз он так добр ко мне, значит и во мне еще есть та девочка из детства, настоящая, способная не на «плохое», но на «хорошее».

— Пассажир второй. Иван. Ваня я. (голос парня звучал неровно и разбито из-за накатившего к горлу кома после слов Ани) Я, конечно, привык чаще говорить песнями и музыкой от струн. Когда раздался звонок от машиниста, я вытирал кровь с лица и одновременно грел руки, замерзшие в холоде переходов. Я так часто провожал жизни людей, улыбки, слезы по переходам и поездам, что грустил от того, что мне этого не ощутить. Я нес всем этим людям любовь, дружбу, нежность, ненависть и сотни других эмоций и чувств, словно раскрывая грани бриллианта жизни, но обратно ничего. И пустота уже не первый год во мне. И тут звонок. И уже совсем скоро все тот же холод, та же гитара, но уже на моем плече я ощущал родное и близкое. Я ощутил, как Аня заполняет меня светлым, нежным. Это как туши мяса для зверя, что голодал днями и месяцами. И этот зверь — одиночество. Но теперь это не так. Да, впереди что-то нехорошее. Но, знаете, лучше на смерть, но с любимой, чем обратно в сытое и «светлое», но одному. Я жить начал совсем недавно, считанные часы назад, и это мое настоящее настоящее. У меня все. (Иван)

— Вот я не зря говорил всегда, что человек с гитарой изначально хорош.

— Ну да-ну да, особенно любители сахарной пудры типа Курта Кобейна. (Шеф хохотал)

— Так, браза, ты Курта не трогай. И сахарок человека плохим не делает. Итак, следующий. Не стесняемся. (Сущий вопросительно посмотрел на Олега, но тот упрямо молчал. К нему подошла Камила, показав пальчиком, что хочет сказать что-то Олегу на ухо, чтобы никто другой не слышал. Олег растерялся, но, увидев одобрительную и очаровательную улыбку Саши, сестры Камилы, посадил девочку на колени и поднес к ее губам ухо. Целую минуту он слушал задыхающуюся от восторга златоволосую малышку, пока его губы не расширились в неловкой и открытой улыбке)

— Пассажир третий. Олег. (нарочитая серьезность покинула киллера) И сейчас эта чудесная девочка вернула меня прежнего. (слезы потекли из его глаза, но улыбка не покидала лицо, поднятое к своду вокзала) Я не знаю, как все это возможно. И, быть может, я лежу на холодном кафельном полу с десятками дырок от выстрелов спецназа. Но я хочу быть именно здесь. Столько незнакомых людей. Но я среди своих. Она мне сказала… (Ками нахмурилась и сердито поднесла указательный пальчик к пухлым губкам, дав сигнал взрослому дяденьке молчать. Олег торопливо так же поднес дрожащий палец к губам, горящим от мороза и еще больше нарастающей радости) Но это наш секрет. Простите, ребята, что в поезде был таким засранцем. Я не такой. В общем… (голос Олега дрожал, и он не знал, что еще сказать, будучи сильно потерянным в нахлынувших эмоциях)

— Шеф, я думал, что бойца вез машинист. А эта девчуля тут растает сейчас. Слезы-слезы на морозе. (Мик подтрунивал над Олегом, желая отвести внимание от него, дать парню время все осмыслить. Он знал, что Макс ему поможет)

— С каких это пор, коллега, девчули с собой пистолеты ТТ носят с полной обоймой? (Максим посмотрел с вызовом на Мика)

— (тот с сократовской потугой поднес ледяные пальцы к воображаемым очкам, поправляя их на перебитой переносице) Элементарно, сударь. С тех самых, как Вы, мсье, налево и направо разбрасываете эти свои не смешные и безвкусные шуточки. Я бы не пожалел и целого рожка, дабы урезонить это Ваше отсутствие чувства юмора. (Мик торжествовал)

— Ого. Так вот сразу. (Максим с неподдельным блеском в глазах стал тревожно гулять ладонями по карманам брюк) Никак не могу найти. Где же?! Ах да. Уважаемый, не могли бы Вы вернуть обратно то, что я одолжил Вам любезнейше, как только сошел со ступеней своего фирменного и комфортабельного экспресса.

— Что же? (Микки поднялся, раскланиваясь в разные стороны)

— То, без чего весь смысл Вашего пребывания здесь сведется к страстным прикосновениям к стволу вашего грозного автомата. Укороченного, кстати. Мое чувство юмора, родное сердце. (Максим закуривал, насмешливо глядя в глаза Мику)

— Ой, Вы знаете, мама запретила мне касаться других мужчин, поэтому передам Вам одолженное мне на расстоянии. Где же? (Мик опустил обе ладони в карманы своих брюк, а затем достал их, показав Максиму два средних пальца) Даже с процентами. Язык жестов, Максимка.

— Кудесник он у тебя, братко. (Сущий посмотрел на Шефа) Для пятиклассника развит прямо не по годам. Итак, продолжим. (Сущий посмотрел на Максима)

— Пассажир номер четыре. Максим. Чувствую себя, как на суде. В общем, я был неплохим адвокатом, упивался этой работой, победами. Партнеры были мной довольны, деньги текли рекой. Кадиллак, загородный дом, алкоголь, женщины. Но… Я забыл, кто я есть. Забыл, зачем я начал заниматься всем этим. Я думал, что вкруг и во мне все так красиво, значим, солидно, что это настоящее — вершина моей детской и взрослой мечты. Но все рухнуло в один день. Ужасный и прекрасный. Та девушка… (Максим глотнул из горла бутылки белой сорокаградусной жижи) Они глумились над ней. Они изуродовали и ее тело, и ее душу, сломав вместе с ребрами и костями лица и черепа еще и такие светлые и теплые мечты-крылья внутри ее. Когда я увидел ее через стекло палаты реанимации под выхлопы перегара и едкие насмешки своего клиента, я словно рухнул в ущелье такой дикой и бездонной печали. И она посмотрела в этот момент в эту квадратную дверную створку. Увидев его улыбку, все ее лицо поросло таким страшным и таким ледяным ужасом. И тут она перевела взгляд на меня. В слезах и немой муке, она умоляла меня что-то сделать, защитить, вытащить ее из грязных лап этого и других выродков. Что ее ожидало? Она порезала горло одному из насильников осколком бутылки. И хорошо, что так. Иначе ее просто выбросили бы, как собаку, на проселочной обочине. Но начался переполох. И врач «скорой» в суматохе госпитализации жертвы резаного ранения сообщила о жертве насилия, обнаруженной на месте преступления. Ее тоже увезли в больницу и смогли спасти. Но с легкой подачи ментов и прокурора решили сшить дело о нападении, повесив на бедняжку убийство. Да, тот сучий выродок сдох еще в карете скорой помощи. Она жила лишь потому, что впереди ее ждали браслеты месть ее семье. И я понял, что я должен ее спасти. Я нанял человека из больницы, вывез ее. Теперь она далеко и в безопасности. А я… Я здесь, и мне стало спокойно. Хоть и впереди что-то страшное, судя по вашим словам и количеству оружия и бойцов, но я среди людей. Наконец-то…

— Славно… Да, впереди что-то очень страшное, братка, но не боись. Мы еще с тобой посмеемся над моими шутками. Следующий. (Микки стал искать взглядом среди оставшихся пассажиров пятого)

   Максим подошел к Диане и приблизил губы к ее правому уху, шепча что-то медленно и с улыбкой. Она, за секунду до этого, еще взволнованная и тревожно-грустная, улыбнулась.

— Пассажир номер пять. Меня зовут Диана. Простите, что не могу стоять перед вами. Я бы очень хотела, но…

— Все хорошо, Диана, не нужно думать об этом и уж тем более быть смущенной. Расскажи нам, какая ты. Все здесь ради тебя. И мы хотим тебя услышать и стать ближе. (Шеф посмотрел прямо в глаза Диане, наградив ее каким-то непонятным образом таким спокойствием и такой дивной теплотой внутри)

— Спасибо. У меня не было друзей очень долго. Никогда наверное. До этой встречи. Посреди всей этой обыденной суматохи жизни я слышала много слов, но никогда не видела в глазах людей готовность остановиться здесь и сейчас, замереть в моменте духовной близости. Все и всё было лишь в процессе, этапом, мимолетным и недолгим, неискренним и наигранным. Я стала понимать теперь, как это. У вас всех. Вот Вы… (Диана посмотрела восторженно и в то же время с испугом и смущением на Микки)

— Микки, Дианочка. Так меня все зовут. Ну почти все. (Мик виновато посмотрел на Ками, а та уже насторожилась, ведь у нее с Кисой был своя засекреченная связь) И никаких Нас. Мы здесь не на светском рауте.

— Хорошо. Вот у тебя, Мик, такая искренняя и исполненная любви связь и с малышкой Камилой, и с Кристиной, и с Тимом, и со всеми другими членами твоей большой семьи. Но ведь раньше вы не были даже знакомы. А сейчас… И я так хотела. И я так мечтала. Я скучаю по маме. Но ведь она так страдала, видя и ощущая мое одиночество. Но теперь я не одинока. Мои ноги по-прежнему не двигаются, но в душе я уже в танце. Как раньше. И… (Диана посмотрела вопросительно на Максима, и тот кивнул в ответ) Максим помог мне, как и все мои соседи по вагону. Вагон номер раз. Наш. И теперь это наш вокзал. Наша станция. И он сказал мне несколько минут назад: «Не бойся. Это твой танец. Это твои зрители. Твои чувства. И твои красивые ножки уже окутаны новой силой и магией жизни. Танцуй…» И я танцую. И, кажется, что я влюбилась. (Диана смущенно отвела глаза вниз, покраснев, а языки пламени костра осветили влажные отблески в ее чарующих глазах. Максим прижал ее головку к своей груди, касаясь губами ее волос)

— Ох, котятки, милуйтесь-милуйтесь. А мы продолжим. Шестой, просим. Хотя нет… Прелестница, шестая конечно же (Сущий достал из костра горящую ветку, чтобы прикурить сигарету)

— Шестая. Сабрина. Я не знаю даже, что сказать о себе. Я была когда-то девочкой с картинки, мечтала о том, что настанет день, и моя красота станет известна всему миру. По крайней мере, мне говорили, что я прирожденная модель. Но в один миг все изменилось. Десятки шрамов, ужасающие своим уродством участки кожи, рваные раны. Это всё, что осталось мне после того дня. Я со временем смирилась с этим уродством. Но не смирилась с другим, с тем диким одиночеством, что окутало меня. С той пустотой, что так и осталась во мне. Мне говорили, что нужно перебороть себя. Но как это сделать одной, когда вокруг никого. Меня жалели. Кроме жалости, больше ничего. Но сейчас что-то дрогнуло во мне за долгое время. Эти люди (Сабрина смело и нежно, скинув с головы палантин и оголив лицо полностью, осмотрела остальных семерых пассажиров) смотрят на меня иначе, видят меня снова той, кем была раньше, и я чувствую себя другой с ними. Я с вами. Вы со мной… (Сабрина замолчала, уткнувшись в плечо Олега)

— Седьмой. Данила. Боксер. Одинокий, брошенный. Я был в отчаянии. Еще более одинокой была лишь единственная светящая лампочка в коридоре моей хибары. Когда я дрался на ринге, я мечтал хотя бы раз не уйти с него снова в царство этой одинокой лампочки. Но…Звонок. Поезд. И…Мне бы снегом в ее ладони теперь ложиться… (Даня тепло и смущенно посмотрел на Любу и обхватил ее крохотные ладони своими избитыми лапами)

  Мик, сидящий на другом конце от Данилы, в этот момент так же взглянул в глаза Кристине, подняв голову вверх. Крис, стоящая за спиной Микки, провела по его вискам своими изящными пальчиками. Он поднял свои большие ладони и положил их на горячие ручки своей воительницы.

— Восьмая. (продолжила Любовь) Люба. Я танцевала. Вся моя жизнь была в вечной наигранной улыбке перед противными мужиками в клубе. Мысли все были о том, чтобы продлить жизнь престарелой маме, покупая дорогие лекарства. И моему брату, давая ему деньги на всё новые и новые порции героина. Но… И лишь короткими дневными снами я видела тот настоящий мир, где мне не нужно было раздеваться и тешить чужие желания, смотреть на шприцы с этой проклятой жижей и слышать стоны мамы от боли. Я ведь хотела все это закончить тем вечером, уйти… Но звонок. И этот шум чугунных колес. И потом его глаза. А теперь мне бы в небе глаз твоих в полёте лёгком кружиться. (Люба поцеловала ладони Данилы)

— Так, получается, вы, парни, давно не виделись. (Максим, испытывая любопытство и, одновременно, желая отвести внимание от стеснительного боксера со своей Любовью, вопросительно уставился поочередно на Сущего, а затем на Шефа)

— С детства. Хотя… Мы уже встречались. Но Апокалипсис не разрешил нам поговорить. (Сущий)

— Сбор властных. (Шеф)

— Да. Ты помнишь, брат. Но я хочу, чтобы и вы были в курсе наших дел. (Сущий посмотрел сквозь стекла своих очков на Мика, Тима, АИ, Сашу и Кристину) Камиле лучше побыть в машине с твоей прелестной леди, Александр Иваныч. Не смотри на меня зверем. Я сам все эти годы так же смотрю на себе в каждом зеркале и в каждом сне. (АИ попросил Вику уйти в Навигатор побыть там с девочкой, пока Сущий не расскажет свою историю) Спасибо. Так вот, за три дня до этого я и мои парни курсировали по очередному неспокойному городку. В кармане у меня была колода с картами. На них были лица тех, кого Апокалипсис хотел видеть среди Кошмаров. В этот раз края каждой карты были обрамлены шелком, бордовым, закатно-кровавым. И среди них был заказ на Полковника. Там же были карты и для остальных порочных: Лицемера, Цинизма, Боли, Церковника и Хейтера. Они оказались редкостными выродками. Я предлагал своих кандидатов: Иисуса, Афганистана, Берсерка и Эроса. Но нужны были именно они. И тогда понял, почему они. В ту ночь. Все прошло очень тяжело. Те вмятины, что были в черепе Полковника — моих рук дело. Против них не действовал эффект бездны бастиона. Моя фишка с остановкой движения живой материи в первом измерении. Мои парни истекали кровью. На них на каждом по десятку швов.

— Мы тебя пожалеть должны что ли за это? (Микки полыхал гневом)

— Нет. Я смог бы остановить каждого из тех головорезов. Но меня не допустили во второе измерение тогда. Я понимаю, что если бы и кабы. Но… Я не допустил бы эту бойню. Не во втором измерении, не в мою смену. Перед смертью Полковника, я прочитал в его глазах, дотянувшись до самой глубины, то, что произойдет. И первое предупреждение я получил в момент вашего отъезда из города тогда, в утро вашей встречи уже в первом измерении. Я знал, что в первом они вас не тронут, но все же мы упрямо держали на прицеле две машины, в которых были вы, такие светлые и такие счастливые. После этого мне позвонил Дисандар. Его Хамммер повел нас на тысячу километров на север.

— В то же утро мне позвонила Шериба.  Её Субару привел нас к этому вокзалу. Да, мы были уже здесь. (Шеф огляделся по сторонам, рассматривая уже знакомые колонны и стены, по которым в бешенстве метались тени от языков пламени)

— Апокалипсис был и остается бестелесным. Но способен поглотить любое тело. И ты можешь быть дважды праведником или трижды грешником, но он заберет тебя, твои кости, мышцы, слова, воспоминания, мысли, всего тебя. Для вас мы Бог и Дьявол. Для себя мы все еще Миша и Володя. Для него же… (Сущий резко и интригующе замолчал)

— Дитрох (Шеф медленно растирал ладонями снег)

— Хагукр (Сущий достал фонарик и направил на темный участок потолка, на котором были высечены неизвестные символы и изображение раскрытой пасти животного, похожего своей мордой на волка, и глаза этого дикого существа с несколькими зрачками) На языке Апокалипсиса «Хагукр» означает «Забирающий настоящее». А здесь Дитрох. (Свет фонаря переместился на десять метров к противоположному концу полуразрушенного свода первого этажа здания вокзала. Все увидели символы и изображение лапы, похожей на львиную, но с семью огромными пальцами, на каждом из которых было по три когтя) «Дитрох» означает «Дарующий веру».

— Кто же эти Дисандр и Шериба? (Тима)

— В свое время религия обрела визуальные образы слуг и посланников Апокалипсиса. То стали четыре всадника. Библейские персонажи, олицетворяющие собой катастрофы и катаклизмы перед вторым пришествием и Страшным судом. В шестой главе Откровений Иоанна Богослова всё это дело описано довольно  бесхитростно. В своей фантазии люди так и не пришли в единому мнению и представлению о том, что именно олицетворяет каждый из четырех всадников. Но чаще их именуют Чумой, Войной, Голодом и Смертью. Итак, Чума едет на белом коне и считается по назначению своему завоевателем. Война же рассекает на рыжем жеребчике, имея целью посеять раздор. Голод — на вороном, считаясь наиболее одержимым в своей жажде. Наконец, Смерть предпочитает бледный цвет транспортного средства (Сущий улыбнулся) Страшно, котятки? В общем, по версии Библии Бог призывает их и наделяет силой сеять хаос и разрушение в мире. Всадники приходят четко друг за другом, каждый по мере открытия очередной из первых четырех из семи печатей книги Откровения. Сейчас бы не помешала нормальная такая презентация в Power Point, указочка лазерная, чашечка кофейка и еще черная мини фигуристой Людочки. Эх.. Ну да ладно. Итак, Дисандр. Редкостный мудак. Хотя жаль, что в оригинальном переводе это не так. Дисандр — «тянущий в бездну». Никогда не включает поворотнички и не соблюдает правила дорожного движения. На первом Хаммере другого водителя и не представить. Он всадник Смерти, следуя Библии. По сути, он опустошает души, забирая тела, как оболочки, даря смерть лишь телу. Этот сукин сын избирателен. Попадешься в его лапы — считай, что твой путь закончен. Во всех трёх измерениях. Шериба — его подружка. Хотя ни разу не видел, как эта парочка делит на двоих одну шаверму, например, меняют резину зимнюю на шиномонтажке, ну или покупают презервативы в аптеке. Ну не суть. В общем, ее рыжий полноприводный Субарик на турбо поддуве всегда рядом. Она — жрица войны. «Шериба» означает «вонзающая когти». Она и выбрала меня в свое время и завербовала. Правда, тогда машинка под ней была поскромнее. Но эти красивые пальчики с длинными ноготками очень хладнокровно разряжали обойму. И еще парочка всадников. Эти два педика на баварцах. Экарап. Означает «сеящий порок». Белый икс шестой — его преданный конь. Всадник Чума, следуя писаниям людей. Но не эпидемиями он опасен, хотя в свое время болезни уничтожали сотни миллионов. Он сеет в людях желания, что страшнее любой заразы. И от этого нет антибиотиков и других лекарств. Наконец, Хавесг. Его можно перевести как «ненасытный плотью». На черном Мерседесе Гелендвагене, если мне не изменяет память. Этот парень голоден. Он одержим плотью. Ему не нужны души. Он кайфует от кровопролития. Самый неуправляемый и кровожадный из этих бесславных ублюдков.

— В общем, эти четыре краснокожих вождя, шинкующие нарезочку, смотрящие вдаль, прочие там любители всего, они скоро прибудут за нами? (Мик)

— Так точно, кэп. И с ними еще несколько сотен бойцов. Но дай мне дорассказать. (Сущий) Именно на этом месте мы все тогда и собрались: я, Джини, Гарри, Ллойд, Шеф, Кот, Мексиканец, Большой Джек. Эти четверо вошли последними. Все мы были в масках и балахонах. Говорить мог лишь сам Апокалипсис. Мы развели огонь. Оружие сложили к своим ногам. К нам вышел мальчик в шубейке и валенках. Тут и тогда стоял дикий холод, зима внутри. Ту всегда зима и ночь. Он молча грел руки у костра. Мы ждали. Долго. Он что-то шептал про себя, не отрывая глаза от пламени. Я не мог разобрать то, что он говорит. Наконец, он громко и медленно стал извергать из своего маленького розового рта, превозмогая сильную боль, проходящую по лицу спазмами лицевых мышц и вздутыми венами ваши имена. (Сущий посмотрел на Аню): «Ааа..н…н..ааа…» Тут малыш откинул голову с закатившимися зрачками назад,  то улыбаясь, словно сумасшедший, то рыдая, будто стая голодных гиен в ночи саванны. Он упал на спину, и из его рта пошла пеной слюна, терзая тельце мальчугана мощными импульсами мышечных колик. Еще секунда, и она вернулся снова к лапам огня своими розовыми пальчиками, продолжая все быстрее шептать что-то, совершая губами, казалось, тысячи движений. (Аня в это время уткнулась влажным личиков в плечо Вани, а он прижимал её к себе сильно и нежно, деля эту боль из прошлого уже на двоих)

— (Шеф перехватил паузу, повисшую в морозном воздухе после Сущего) Затем так же надрывно и тяжело он выронил: «Ы…ии…вв…ааа…н» (Шеф посмотрел прямо в глаза Ивану) И тут пальцы мальчика забегали по струнам невидимой нам гитары. Его глаза так блестели, словно переливаясь радугой цветов, а потрескавшиеся губы беззвучно напевали слова какой-то доброй песни. И тут ладони ребенка стали коченеть от мороза, а на его лице темными пятнами прорастать ссадины и синяки. Его взгляд, потерянный и уставший, сменился на абсолютно чёрный, метающийся по темным углам свода потолка в панике. (у Ивана блестели глаза от проступивших слез) Секунда, и мальчишка снова уткнулся завороженно в огонь в своем рьяном шепоте. «ОО…ллэ..г», — мальчика отбросило на пол метра от костра. Он перевернулся на живот и стал ползти все дальше, в немоте изрыгая из широко открытого рта крики, черпая ладонями снег. Он сел на снег, находясь спиной к нам, крутя головой в разные стороны, ища что-то по стенам, разбрасывая руки, сжимая пальцами воздух. Он видел то, что было невидимо нашим глазам. Затем он прижал руки к корпусу. Правой рукой залез под полу шубейки, словно доставая что-то. Средний и указательный пальцы, сложенные в дуло пистолета, проходили прицелом то по потолку, то по нашим лицам, будто производя выстрелы до пустой обоймы. И, наконец, он подвел свой пистолет прямо под подбородок. Его лицо горело, тело было в ознобе, по щекам сползали одинокие и крупные слезинки, зубы стучали. И вдруг все кончилось. Он снова подошел и встал у костра. (Олег молча, стиснув зубы, уставился в пол, сжимая ладони в кулаках, покрытых взбухшими сосудами)

— (Сущий подал жест Шефу и продолжил) Мы ждали. Наш чудаковатый паренек промычал: «Ма…ксим»,и направился к тем ступеням (Сущий показал на ступени, ведущие на второй этаж). Он занял одну из верхних и, словно поправляя галстук, начал что-то рьяно и пафосно выводить своими губами, все так же не издавая не единого звука. Его взгляд проходил по нам, но вдруг остановился на темной точке позади всех собравшихся. Он замер. Затем присел на ступени, обхватив голову, крепко сжав ее, словно пытаясь сорвать с плеч. Мальчик вскочил на ноги и бросился к видимой лишь ему телесной темноте. Подбежав к темному пятну за нами, он обрушился на колени и стал бить кулаками по бетону, поросшему льдом. Было ощущение, что он проклинал то, что делал раньше и вымаливал прощения у кого-то, ища покой своим истинным намерениям.

— (Максим поднялся) Я проклинал себя. Это она была в той темноте… Она..

— Ты всё сделал правильно, Макс. Здесь и сейчас твой покой. (Мик успокаивал словами Максима как мог)

— Спасибо, старина. Я очень этого хочу. (Максим)

— (Сущий продолжил) Снова раздался тяжелый металлический, из самой глубины гортани голос: «Ддд…иии..анаа». Ребенок неожиданно рухнул на снег. Такое ощущение, что его ударили очень сильно по обоим ногам, и он пытался подняться, но не мог. И его пальчики без перчаток выводили по снегу узоры, словно рисуя или танцуя. А в ноги будто вонзали ножи, потому что он выдыхал немые стоны и хватался постоянно ладонями разных участков своих искривленных и недвижимых ножек. И его взгляд искал в черном своде те пробитые бреши, через которые видны были звезды россыпью в морозном и жестоком небе.

— (Шеф продолжил рассказ) Мальчик приблизился к огню очень близко. И вдруг, выкрикнув: «Са..бб..рри…на», он вошел своим красивым личиком в самое пламя. Я хотел вмешаться, но всадники подали жест не лезть в это. И снова ни слова, но, откинувшись на спину, мальчуган зажал лицо обеими ладонями, передавая в сокращениях мышц всего тело и боль, и напряжение, и отчаяние. И вновь всё прекратилось, и посланник Апокалипсиса вернулся к завораживающим лепесткам алого пламени. Несколько секунд паузы. Новое имя, всё так же с силой и болью выброшенное из недр голосовых связок: «Да…ннни..ллаа». И мальчонка направился, еле переводя уставшие ноги, словно объятые кандалами, к одной из колонн, на этот раз не размыкая губы, но роняя из разбитого рта кровь. Приблизившись, кулачонки парня стали прямыми и мощными ударами рушить белизну колонны трещина за трещиной, кусок камня за куском. И кожа сходила огненно-алыми кусками с рук ребенка. Он остановился, открывая кровавый рот навстречу снегу, падающему через дыры в своде вокзала.

— (Шеф) Не возвращаясь обратно к костру, ребенок дал нам новое имя: «Лл…ьююю…баа». Он начал взбираться по колонне, опираясь на сделанные им же выбоины, и, достигнув середины, оттолкнулся и полетел вниз. Он обрушился на спину, откинув в стороны руки. Их словно кто-то зажал на снегу, затянув жгутами. Мальчик сжимал зубы от боли, а его вены пульсировали. И казалось, что по ним движется жидкость, причиняя немыслимую боль. (Люба рыдала, вспоминая, как брат вводил по вене очередную дозу героина на одной кровати, а на соседней маме она ставила систему внутривенно. И каждый из них умирал и жил одновременно, и она это пропускала через себя. Даже когда закрывала глаза.) И пламя костра погасло. К нам приблизились четыре фигуры. Два конверта отдали мне. Два других — Сущему. Затем слуги Апокалипсиса подняли головы, скрываемые в огромных капюшонах, вверх и издали одновременно дикий, пронзающий вой, смешавший в себе надрывы одиночества самых диких и опасных зверей нашего и других миров. Это длилось минуту, а может и целую вечность, сковывая наши перепонки болью, пронося через сознание тысячи жутких, неразличимых, но пугающих образов. Затем они подняли правые руки, направив нас к выходу. Мы, наконец, смогли пошевелиться и отправились к машинам.

— (Сущий продолжил) Началась охота. На вас, ребятки. У нас были ваши фото и пеленгующее устройство. Правда, координаты стали приходить лишь позднее. Что было у тебя, братишка?

— Ваши имена и номера телефонов. И контакт для связи с машинистом. Он уже знал о вас всё. Даже больше, чем вы знали о себе самих. (Шеф)

— Вот это истории на ночь. Даже сосисочков захотелось на костерке забабахать. (Сущий дал команду Гарри и Ллойду подавать ко стол яства)

— Это да, жрать охота, а тема сосисок еще не раскрыта. Девчули, подмахните парням, голубушки. (Микки)

Джин прокручивал в голове ту ночь. Он нашёл на выходе лежащим в снегу стонущего мальчишку. Того самого, через кого вещал Апокалипсис. Изуродованный, скулящий от боли, забытый. Он достал из сугроба скорчившееся тельце и накрыл своим плащом. Он назвал его Николаем и отвез к своим братьям по войне и бабе Рае в леса. Всю дорогу Сущий не смел оторвать руки и взгляд своего немого здоровяка от мальчика. Джин лишь сердито мычал, скалясь на всех а салоне машины, скалясь на весь мир, что обрек ребенка на такую боль. Апокалипсис мог вещать о чистых сердцем лишь чистой душой, но это забирало силы из теле носителя.  За несколько часов дороги без единого слова Николашка обрел отца в суровом и нелюдимом мужчине, когда-то тоже не имевшего ни семьи, ни дома.

— А теперь к основному делу… (Сущий начал гулять ладонями по карманам, по, наконец, не вытащил мятую пятисотрублевую купюру) Так вот — «пятихаточка», красивая, хрустящая, а,главное, твоя, Иван. Ты только сыграй для души. Ты только пой. Считай, что сам дьявол умоляет тебя. На твой выбор. И, как грится, выпьем за любовь! (Сущий щелкнул пальцами, дав команду освобожденным им браткам нести напитки и скромную закуску) 

— Щедрый ты, товарищ Люцифер. Ну клади тогда эту вкусную купюрку поближе ко мне. Тебе понравится.

Пальцы Вани пробежались по струнам всё той же легкой и нежной походкой незнакомки на брусчатке цветущей аллеи дурманящей майской ночью. Это была «Метель» Юрия Шевчука. Лица, силуэты на фоне ещё недавно мёртвого вокзала замерли в тёплом и благоговейном созерцании волшебства такой странной и такой дивной ночи. Ночи незнакомцев. Ночи тех, кто знал друг друга забытыми и манящими снами.

  Парни прайда, перекусив, и приняв по сто грамм, начали сооружать заграждения из своих же авто, сливать бензина и масло. Микки руководил работой новобранцев, одновременно мастеря себе огромный щит из багажника Линкольна Навигатора. Братки вместе с Афганистаном и Берсерком проверяли и заряжали все стволы, что были в наличии. Ветераны монастыря под руководством Джинни изучали площадку перед зданием вокзала, выбирая позиции для засады. Пассажирам Шеф дал команду оставаться у костра. Тима проверял Шевроле Тахо, закрывая окна бронежилетами. Саша готовила еду в дорогу. Бронированный внедорожник, как и раньше старый-добрый Линкольн Навигатор 1998 года, ожидал своих пассажиров. Александр Иванович взял под свою команду двух снайперов-монахов. Они взобрались на крышу и расчищали от снега ячейки для позиций. А Ваня продолжал играть. Сущий присел в старое кресло в зале ожидания. От него остался уже один остов с несколькими кусками обледенелой ткани. Но это был последний трон Сущего. Он доставал свои ножи, каждый усердно подтачивая об осколки бетонной крыши вокзала. Шеф пододвинул ближе к брату такое же убогое кресло из советского прошлого.

— Всё чистишь свои коготки, брат. Почему ножи? (Шеф внимательно наблюдал за братом)

— Один человек научил меня любить эту опасную выделанную сталь. Стволы хороши, но в выстрелах больше техники, механики. Нет души, романтики. И эта скорость. И дистанция. Мне всегда было интересно знать и ощущать этот последний бессловесный голос уходящего тепла тела. Я вырезал всю эту мразоту по заказу не машинально. Каждый раз, всаживая нож в грудину, печень или шею, я глубоко вдыхал этот запах. Запах смерти. Я смотрел в глаза, в бьющиеся бешено зрачки. Я-хищник. Не забывай. Это-моя пасть, полная кровожадных клыков. (Сущий развёл в стороны полы своего боевого кителя, как он сам его называл. На каждой внутренней стороне были ряды клинков с цветными рукоятями и разными габаритами и формами ножей. На каждом были инициалы на языке Апокалипсиса, на языке самого мироздания) Эту шикарную коллекцию (Сущий показал на правую сторону, где красовались не менее тридцати клинков) я получил от самого Пса (так Сущий звал Апокалипсиса). Они для работы по кандидатам в шакалы, рекрутам в третье, в общем. Но вот эти (Сущий указал пальцем с перстнем на левую сторону, где были закреплены двадцать два стальных пера) мне вручил тот мудак с Хаммера — Дисандр. Как ты понимаешь, сегодня под них лягут все эти клоуны. И самое смешное в том, что, как мне сказал Дисандр, перед концом каждый будет пробегать по лабиринтам всех своих тёмных делишек.

— Лестница Иакова. (Шеф)

— Скорее, стремянка Дисандра. (Сущий ухмельнулся) Но самые дорогие моему сердечку — эти. (Сущий поднял с камней два ножа-«бабочки») Мои красивые, нежные и такие хрупкие бабочки… (Володя, словно завороженный детским чудом ребёнок размахивал, складывая и раскладывая, ножами) Они парят… Парят над всем этим и всеми этими. Они достались мне от того человека, от дядьки Гены. Эх, славный мужик был. Вот смотри. (Сущий показал на символы, высеченные на лезвиях: «Ф» на одном и «М» на другом) Фарту масти, браза… Вот держи, братик. (Сущий передал Шефу одну из бабочек) Пусть сегодня наша колода выдаст нормальный расклад. Как же я скучал по нашим таким посиделкам… (Володя обхватил голову брата горячими ладонями, прижавшись своим лбом к его)

— Так странно. Мне даровали силу вселять веру в любого светлого. Откровение света. Но сам-то я и не верил ни во что. Но единственное, что, как обезболивающее, всегда помогало, так это мои воспоминания о нас, двух брошенных щенках в вечно сером городском бетоне. (Шеф)

— Они верят тебе. Поэтому давай выложимся за себя и за каждого безбилетника на этом вокзале. (Сущий улыбался, слизывая соль солёную влагу с губ)

— Так точно, Володя. (Шеф широко улыбался)

— Так где, кстати, твоя сладкая парочка? И тот красавчик-католик? (Сущий)

— Кот и Джек на разведке. Как только что увидят, то сразу на рацию мне маякнут. А Мексиканец молится. Всё время, как только зашли в здание. Ушёл на второй этаж. Он упрямо верит в своё. (Шеф)

— Важно то, что верит. У каждого всё равно свой бог, и с ним им договариваться и жить. И умирать тоже с ним. А Мик, похоже, сдружился с парнями моих молодцов. (Сущий)

— Он потерял целый дивизион на той войне в третьем измере. Всех парней выкосили. Он один уцелел. После того случая он уже в первом измерении мотался то по войнам, то по ночным беспорядкам. Всегда сам по себе. А тут такие гарные хлопчики. (Шеф)

— Ну гуд тогда. Пассажирики пусть все сидят в здании. Нельзя рисковать. Снайперы на крышах, у колонн главного входа пусть твой дредастый отморозок дежурит и Иисус ему в помощь. Афганистан и Берсерк с браточками будут на средней руке. Эрос на личной охране. Олег ему поможет. Этот чертяга один стоит целой роты. (Сущий доставал очередной клинок для заточки)

— Так и порешим. По своим парням ты решишь сам, думаю. Ну а нам с тобой одна дорога. (Шеф)

— Роуд ту хэлл! (с англ. «Дорога в ад») О да, детка. (Сущий был воодушевлен как никогда)

— Сколько же здесь было уже поездов… Сколько наших предшественников… И сколько пассажиров… И зачем? Лить кровь кубами. Тешить свое самолюбие… Хотя это ли не удел Апокалипсиса? (Шеф)

— Забавный ты… Насрать-забыть. Война уже наступила, поэтому нужно просто воевать. Кстати, вот мы и обрели наш замок и наши престолы, брат мой (Сущий усмехнулся, проводя острым, как бритва сибирского цирюльника, лезвием под коже своей шеи)

— Знаешь, это был долгий путь. (Шеф закурил, поднеся пламя зажигалки к сигарете Сущего) И, кажется, всё это время мы лишь стояли на месте, до этой ночи. И теперь сделали всего один шаг. Всего один… (Шеф)

— Но навстречу друг другу.   (Сущий)

— И всё.(Шеф)

— GAME OVER… (Сущий)

   В мертвой тишине зала ожидания вокзала резко ударило помехами рации и голосом Большого Джека: «Огни. Десять километров. Машин десять. Нас не ждите. Прощай, Шеф. От души за вторую жизнь. Нам пора с Котом. Сберегите их.» Шеф молча сжимал рацию. На том конце стало тихо. Сущий положил руку на плечо брату, опустив печально голову. Шеф вырвал из себя тяжёлый, словно улей свинцовых пчёл, то ли крик, то ли вой и швырнул рацию в стену, разбив её на мелкие куски.

— Идём, брат. Тяжело терять наших детишек. Но у нас нет времени на похороны. Нам нужно сберечь живых. (Сущий направился к выходу из зала ожидания, застегивая полы своего савана)

ГЛАВА VII. ПРИБЫТИЕ ВОИНОВ АПОКАЛИПСИСА. БИТВА.

   Залитый бензином и маслом снежный полигон, еще недавно темный и необозримый, вспыхнул пламенем от брошенных из засады зажженных фальшфейеров, озарив тела и лица сотен бойцов. Крики сгорающих в пламени смешались в огромный рой, ласкавший слух замершего в предвкушении битвы Мика. Ветераны и Александр Иванович начали отрабатывать из снайперским винтовок по открывшимся целям, снимая одного за другим. В ответ последовали ответные очереди по крыше и фасаду вокзала. Бойцы прайда замерли в ожидании команды своего командира.

— Брат, прием, погнали. Страшно, что там уже ничего не будет. (Сущий)

— Принято. Знаешь, эти ребята меня научили кое-чему. Что даже там, в пустоте бесконечности, есть что-то в продолжение. Газ в пол. И… прощай, брат, и прости… (Шеф)

   Два внедорожника, еще секунды назад, стоявшие мертвыми по флангам, рванули, разрывая белое покрывало снега, а затем пламенную завесу, на лоскуты. Сущий вцепился в кожаный руль. Его Лэнд Крузер первым вырвался из языков пожара и черного дыма. По нему начали вести непрерывный ближний огонь. Пробили колеса, лобовое. Но многотонная машина уже успела набрать скорость и, проталкивая все дальше морду машины и прокручивая через протектор килограммы снега, все четыре колеса, обмотанные в стальные цепи, все-таки привели Сущего к правому флангу, снеся несколько бойцов в толпе. Весь кузов был в решето. Сущий выбил двумя ногами водительскую дверь с заранее подрезанных петель, сбив с ног пару стрелков с автоматами. В это врем Шеф прорвался через левый фланг и выходил из передней пассажирской двери. Сущий, еще недавно весьма расслабленный и не атлетичной комплекции мужчина, уже, выхватив два ножа-«бабочки» из-за пояса, начал быстро, уверенно, четко, словно по видимой лишь ему одному траектории, входить в расстроенные ряды людей в камуфляже, творя страшные узоры на горле каждого. Фонари опаздывали, и бойцы, опытные убийцы из рядов спецназа, палили без прицела, раня своих же. И каждое новое тело в бронежилете служило щитом от выстрелов окружающих. Так искусно, так грамотно уходя от касаний рук и пуль, Сущий кружил по площадке. вызывая страх. Нож всегда находил артерии. Кровь выбивало фонтаном. И воздух заполнялся облаками от горячей и алой. Шеф выхватил из-за спины свой резак. Но стратегия Сущего начала терпеть поражение. Поняв его тактику, командир спецподразделения дал команду быстро выйти из зоны поражения и открыть огонь на расстоянии из всех стволов по правой стороне оцепления. Одно тело, буквально разорванное от десятков выстрелов, затем второе рухнули на снег. И вот уже пуля прошила плечо. Затем еще очередь прошила ногу. Сущий выхватил оба пистолета и открыл огонь, сидя на коленях, уже в статике. Прицелы нашли его. И слева раздался крик родного голоса брата.

— Брат! Суки! (Шеф схватил два автомата с земли и начал палить на вытянутых руках по кругу с искривленным в крике лицом) По нему вели огонь, но он словно не ощущал металла внутри себя. Лишь его тело разрывало изнутри звериное неистовство в неудержимом выпуске адреналина. И его пошатывало от импульсов проходящего навылет металла. Время замерло для него. Он закрыл глаза. Он вернулся туда. Весь в грязи, бросаемый из стороны сторону ребятами постарше из сиротского приюта, довольно крепкий и статный юноша не мог пошевелиться. Удар. Еще один. Он зажмурил глаза и закрыл ладонями уши. Паника. Но следующего удара не стало. Его младший брат уже добивал третьего из пяти прямыми ударами в челюсть. Он сломал ее с первого удара. Его жилистый и набитый кулак всегда быстро и четко выводил соперника из строя. Но он продолжал бить, ломая кости все в новых и новых местах, превращая нижнюю часть лица обидчика брата в неисправимое и нестерпимо болезненное уродство. 

— Брат!! Остановись! (старший брат пытался остановить своего младшего) Зачем? Он уже в отключке.

— Пусть они видят, что будет в следующий раз! (кипящий от гнева юноша с окровавленными кулаками поднялся от неподвижного тела и на отходе пробил ногой по грудной клетке до хруста) 

— Спасибо тебе! (Старший обнял младшего, пытаясь подавить дрожь по всему телу юноши). Я не знаю, откуда этот ступор. Это как паралич. Я хочу разорвать их на куски. Но руки не слушаются. А потом удары, и я уже ничего не понимаю. Я устал быть таким мягким мальчиком для битья.

— Брат, пока я здесь, ни одна эта подлая сука не тронет тебя. Я загрызу этих сучат. Каждого. Ты брат мне. И мы всегда будем вместе. (младший крепко прижал к себе подростка, который был выше его почти на голову) Придет время, и ты выпустишь своего зверя. Но хоть кто-то из нас должен быть светлым. У меня внутри что-то плавится. Этот гнев меня разрывает. Что-то берет под контроль тело. Руки наливаются силой. И я боюсь самого себя. И только. И люблю лишь тебя, братик. У меня нет больше никого. Ты да я, да мы с тобой. (младший опустил голову, а на пол упала лишь одна, но горькая слеза)

— Вместе навсегда! (старший с влажными от слез глазами поцеловал младшего в макушку)

Они не знали своих матерей и отцов. Они были сыновьями России, брошенными в одну грязную коробку у входа в детский дом. Два щенка. Два волчонка. У Володи был дефект с глазами. Все смеялись над ним, называли уродцем, няни побаивались его. Еще совсем маленькому ему завязывали глаза бинтами, чтобы не смотреть в них. Это произошло после того, как одного из сторожей не забрали в морг. Сторож Федорыч, выпив, решил посмотреть на местного «уродика», чтобы не так скучно было на дежурстве. Пробрался в комнату с брошенными малютками. Стал фонариком отыскивать того самого ребенка, пока няня спала на посту. Но стоило ему лишь на секунду остановить взгляд на этих раздвоенных зрачках, как его пульс сначала удвоил норму, а затем утроил. Уже через минуту сердце не выдержало нагрузки. Его разорвало. Первобытный страх на его лице передали десятки изгибов лицевых мышц и перекошенные губы и брови. Зрачки расширились почти до размера роговицы. Странного юношу хотели отдать на исследования в Москву, но никому не было дела до его глаз в преддверии разрухи Союза. Его обвиняли шепотом по коридорам в смерти старика. Но Ивана Федоровича убило его же прошлое, которое он так надежно закопал в глубинах пропитой головы. А в ту ночь он снова увидел эти глаза. Он снова услышал этот надрывный женский голос. И страх. Тонны страха. Словно ломает кости, словно его нервы обрезало ножом по всему телу. 

    Настала ночь, и двое братьев покинули приют. Оказавшись на ступенях серой советской полуразрухи. Близился новый этап. Расцвета серпа и молота? К сожалению, нет. Расцвета коммерции и беспредела. В одном царило адское пламя. В другом еще мерцали свет и тяга к доброте. В ту холодную ночь, полузамерзшие, подростки нашли уют в заброшенном доме на окраине города. Там их приютили такие же брошенные дети улиц. Буханка хлеба на всю ораву, клей вместо счастья. Братья держались вместе, но даже за это дерьмо нужно было отработать. Свобода брала свою цену. Старший из братьев, Мишка, был приставлен к одному калеке, доброму старику без семьи и дома. Младший, Володя, стал напарником картежника и карманника. Неделя за неделей, месяц за месяцем они вели это жалкое существование. Но они были по-своему счастливы. Пока однажды жизнь не расколола их жизни на две половины. Володя пропал. В ту ночь его дядька Гена засиделся за карточной игрой до полуночи. Он проиграл всё, что было. Играл с цыганами. В самый ответственный момент, когда пошла шальная игра, он дал знак своему мальчонке, как он называл Володю. Тот нырнул под стол и снизу незаметно подал «крапленую» колоду своему дядьке. Мастерски изображая пьяного и неудачливого игрока-любителя, профи смог произвести замену и пройтись по выгодным карточным позициям. Крестовый туз, как звали дядю Гену в своих кругах, взял игру в свои руки. Он еще не знал, что цыгане с самого начала знали про все эти махинации. Еще секунда и цыганский барон по кличке Сережа перевернул карточный стол, а пара его кареглазых кудрявых ребят схватили Володьку, приставив нож к шее ребенка.

— Туз, мы в курсе, кто ты. За обман будешь наказан. Ребенок теперь наш. А тебе мы отрежем все пальцы рук. Понял, сука? (Сережа)

  На Володю смотрели две пары темных, словно ночь, глаз сверху. В них пламенем горело нечто ужасное и мерзкое. Мальчик пытался вырваться, но ему ту же отвесили удар в висок. Володю шатнуло в полной потере ориентации, и он упал на грязный пол с остатками мерзко-голубой краски. Дядя Гена выхватил из-за пояса нож и метнул прямо в лоб одному из ударивших мальчика цыган. Тут же барон выхватил пистолет и пробил голову Тузу. Тело Туза грузно обрушилось в двух метрах от мальчика. И Володя видел, как в зрачках за секунды жизнь сменилась смертью. В руке дяди Гены была зажата карта с тузом-пики. В глазах мальчика расширились зрачки, и тут же две радужки слились в одну. Он поднялся с пола, скинул капюшон, и накинулся на стоявшего рядом цыгана, вцепившись зубами ему в шею. Барон ударил ребенка ногой в тяжелом остроносом сапоге по ребрам. Раненый цыган выхватил пистолет из рук барона Сережи и уже собрался спустить курок, но тот остановил его.

— Оставь. Этот юноша нам еще пригодится. Хотели отправить тебя на закладки, но ты вынудил нас, щенок. Теперь станешь игрушкой для наших зэка. (Барон громко рассмеялся)

  Но тут к дому подъехала машина. Раздались хлопки дверьми. Цыгане напряглись. Из другой комнаты вышли еще трое ромалых. В руках были ножи. Стук в дверь. Тяжелый. Затем второй.

— Кто? (спросил небрежно и громко барон Серёжа)

  В ответ была тишина. Как только один из цыган приблизился к дверному глазку, дверь прошили не меньше десятка выстрелов очередям из автомата. Худое тело с расширенными зрачками упало на пол. Двое других позади него были ранены. В следующий миг дверь снесли с петель. В комнату вошли двое крепких и высоких мужчин в кожаных плащах. В руках у каждого было по автомату. Они тут же направили дула стволов на барона. Затем сделали по шагу в разные стороны, освободив проход. Вошла девушка в коротком красном платье на высоких каблуках и с объемной и завораживающей прической. Рыжие волосы приковывали взгляд. На лице были темные очки. Она достала из сумочки пистолет Макарова и бросила его на пол мальчику.

— Ты знаешь, что делать, Володя. (голос девушки, бархатистый и нежный, звучал так убедительно, как ничей другой)

Вова вцепился в рукоять пистолета обеими руками, встав с пола. Он переводил дуло от одного цыгана к другому. В глазах стояла ночь, окруженная багровым закатом взорванных капилляров. Наконец, он наставил пистолет Макарова на барона. У того в глазах был ужас.

— Красавица, ты и твои быки — уже тру… (Барон не успел договорить)

Прозвучал выстрел, затем второй и третий. Кровь завершила фразу Сережи, выходя наружу густой струей. Руки мальчика трясло, и он выронил оружие.

— Мальчики, заканчиваем. Володя, пошли со мной. Закрой уши, зайчик. (Володя неуверенно направился к выходу по стенке, закрыв уши руками)

   Раздались две автоматные очереди до пустых рожков. Напоследок перед выходом. Володя успел поднять с пола и вложить в карман штанов окропленный кровью «крестовый туз». Теперь эта жизнь стала его игрой. И ему выпало сбивать колоду. Мужчины в плащах открыли двери «вишневой девятки». Володя и рыжеволосая девушка сели на задние сидения. Машина тронулась и вскоре растворилась в темноте. Больше Володю никто не видел. Больше мальчик уже не слышал своего настоящего имени. Он стал Сущим. Несколько лет сделали из волчонка истинного воина, настоящего полярного волка. Только он не выл на луну. Отныне весь мир и все небо с его светилами принадлежало странноглазому мальчугану. Тогда, в прокуренном салоне девятки, ему предложили сделку. В обмен на благополучие брата и его жизнь без грязи и похоти, младший братик станет служить Апокалипсису. Его задача была проста. Забирать бойцов из года в год на земле в пополнение армии Кошмаров. Но он не мог вмешиваться в судьбы светлых. Его объем полномочий касался лишь грешников. И, как того и ожидали, пришли «девяностые». Сущему исполнилось к тому моменту двадцать три года. Ему вручили золотой перстень с расправленными крыльями.

  Мишку же на следующее утро из притона забрал славный мужчина лет сорока пяти. Он же передал письмо от брата. Там было лишь: «Уходи с ним. Меня больше не увидишь, брат. Я с тобой. Прости.» Весь в слезах, Миша брел по пустым улицам за сутулым незнакомцем, который стал ему новым отцом. От него же он и получил перстень с крыльями, когда мальчику исполнилось двадцать пять лет. Выпускник престижного ВУЗа, он никогда не задавался вопросом, где пропадал дядя Степан. Он и понятия не имел, кем был его кроткий старик с тихим и приятным голосом.

  Первое задание уже сформированной команды в составе Сущего, Гарри, Ллойда и Джина принесло завидное пополнение в армию Кошмаров. На заброшенном заводе должна была состояться встреча сразу трех бригад по передаче оружия и героина. Всего порядка сорока бойцов должны были прибыть в полночь на сделку. В багажнике Гранд Чироки были РПГ с запасными зарядами, два автомата Калашникова с запасными рожками на синей изоленте и пара «УЗИ». Из открытых окон внедорожника пеленой валил синий дым. Бойцы были молчаливы.

— Что-то ты сегодня не разговорчив, Джини. (Сущий с улыбкой похлопал по плечу здоровяка) Шучу-шучу. Гарри, Джини из РПГ вынесет пару-тройку машин. Ты берешь на прицел ребятишек Зубила. У них все будут без брони, поэтому не парься. Ллойд, ты берешь под вынос людей Крысолова. Они будут на паре бронированных с «бэ шестой». Джини, выноси их «тахи» («автомобиль шевроле тахо») в первую очередь. Но в крайнем случае я осколочными поджарю барыг. И, наконец, я вскрою главную коробочку. На мне Шатун с его бородатыми выродками.

  Начали прибывать машины. Они образовали треугольник. По периметру разошлись стрелки, осматриваясь по сторонам. В центр освещенной фарами площадки вышли Зубило, Крысолов и Шатун. Они обняли друг друга в знак приветствия. Для них выставили раскладной столик, закуски и пару бутылок водки. Они сели и начали переговоры. Вдруг все трое авторитетов замолчали. Бойцы направили автоматы с надствольными фонарями в темноту. Из нее медленно огромным пятном двигалось тело. Джини шел медленно, неся на обоих плечах по РПГ, нарушая тишину ночи лязгом металла и своим мычанием в такт какой-то песни.

— Это че за х**ня, бородатый? (Зубило вскочил из-за стола, перевернув его, и направив пистолет в голову Шатуну) Трое бойцов кавказца сразу взяли на прицел Зубило и двух его братков.

— Это я у вас хочу спросить! (Шатун тоже схватился за пистолет)

— Вы че, суки, решили мой герыч по халяве оформить в два жала?! (у разгоряченного параноика Крысолова в руках были два ТТ, направленные в стороны на Зубило и Шатуна)

   Тут из темноты появился Сущий в застегнутом пальто.

— Тихо-тихо, горячие парни (Сущий вальяжно поднял перевернутый пластиковый стул и сел) Затем Сущий поднял бутылку водки с земли и хлебнул из горла, слегка покорчившись. На него уже были наставлены не меньше двух десятков стволов.

Джини продолжал идти под прицелом нескольких бойцов. 

-Пушки-пушки! (Сущий рассмеялся)

— Ты — труп, клоун. Твой человек? Мы сейчас его разнесем на куски, если эта сука не остановится. (Шатун схватил на ворот пальто Сущего)

— А сейчас и узнаем. Эй, человек, ты мой? (Сущий крикнул в темноту) Ах да, он же немой, девчоночки. Еб**ь, Джини!!! (Сущий резко сжал губы, вцепившись в Шатуна левой рукой и прикрыв себя его телом) Они оба обрушились на землю. У Сущего уже был нож в правой. Он вошел прямо Шатуну в живот. Тот смотрел в глаза Сущего, в его огромные черные зрачки. Губы Шатуна свело в неровной кривизне дикого страха. Из РПГ тем временем уже вышел заряд. Потом еще один. Оба бронированных Шевроле подняло в воздух. Они рухнули прямо в центр площадки. Гарри вышел из-за колонн на втором этаже и начал вести огонь из автомата по рассыпанным в панике бойцам. Затем Ллойд открыл огонь с другого конца по диагонали. Тела рушились друг за другом. Сущий отбросил тело Шатуна, достав из-под пол пальто две УЗИ, поднялся и с обеих рук начал расстреливать Зубило и Крысолова. Джин уже успел перезарядить РПГ, и поднял в воздух еще один автомобиль. Прошла минута. В центре площадки посреди сорока трупов стояли четверо бойцов. Кругом было пламя от горевших машин и стоны умирающих бандитов. Сущий закурил. После первой тяги он передал сигарету Гарри. Тот, затянувшись, передал ее Ллойду. Сущий выбросил руки в стороны, манерно кланяясь воображаемой публике.

  — Спасибо, спасибо! (Он с нескрываемом торжеством в голосе переводил взгляд от одного трупа к другому) Наша потрясаюшее выступление ради вас всех, господа! А все благодаря неподражаемому и безгранично прекрасному красавцу Ллойду (Сущий наклонил голову, сложив ладони в рукоплескании. Ллойд манерно приставил правую руку к области сердца и совершил поклон) И невозможно талантливому и неописуемо харизматичному Гарри! (Сущий повернулся к Гарри и начал еще громче и сильнее хлопать в ладоши) И, но не в последнюю очередь, заслуга такого красочного фурора принадлежит нашему великолепному и артистичному Джину. Он творит настоящие чудеса, так ловко и с неподдельной скромностью перемещая предметы в воздухе! Истинный гуру! Поапплодируем друг другу. (Джин тоже стал хлопать огромными ладонями, стоя неподвижно) Громче! Громче! Громче! Ну же! Мы же этого хотели все! (Сущий обрушился на колени и зарыдал, вспоминая брата) Ааааа!

  Сущий выхватил у Гарри автомат и начал стрелять в ночное осеннее небо. Он словно хотел добраться пулями до самого небосвода и пробить его. Ненавидя всех и вся, он скучал по брату. Безумно скучал. Сотканный из ненависти, он не стрелял из раскаленного металла. Нет. Он сам стал этим извергающим пули оружием, плавящимся от внутреннего высокого градуса. Пулями стали его обрывки мыслей и чувств. Обойма уже давно опустела, а он все не отпускал палец от курка. Он все орал в небо. А слезы стекали по изуродованному гневом лицу. Ему не жаль было всех этих бездушных ублюдков, этих выродков, плевков мироздания. Он теперь дьявол. Зрачки в каждом глазу начали вращаться по часовой стрелке в безумии крика. Наконец, Джин выбил из рук босса автомат, развернув к себе орущего Володю и прижал к груди, накрыв его голову своей огромной ледяной лапой. Сущий продолжал орать уже в грудь своему великану. Через минуту он замолчал. Джин отпустил его. Сущий поставил полу расплавленный столик обратно на обгорелые ножки. Затем достал пакетик из кармана и высыпал маленькую горку белого порошка на стол. Свернул купюру в трубочку и затянул обеими ноздрями половину горки. Откинул голову назад, переведя в щелчках плечи. В его глазах отражались холодные звезды. Пальцы то сжимали ладонь в кулак, но разжимались. Сущий то улыбался широко и открыто, то складывал губы в серьезном молчании, стиснув зубы. Сердце то ускоряло темп, то почти глохло. Он снова видел своего брата тем улыбающимся мальцом, бросающим ему трехцветный резиновый мячик. Володька ловко хватал мяч при каждом броске. И вот они уже делят одно яблоко на двоих, сидя на кровати под простыней. Из простыни и веток они делали шалаш на сдвинутых кроватях, создавая свой собственный мир.

— Вот вырастем, Вовка, и станем крестоносцами. Латы, мечи посреди песков. Будем брать Иерусалим. Нас будут встречать тысячи людей как героев. Будем пить красное вино. У нас будут огромные усы и бороды. Женщины будут нас любить. И мы всегда будем идти в бой вместе, плечом к плечу. (глаза Мишки горели с восторгом, словно он уже верхом на вороном жеребце въезжал в центральные ворота города)

— У меня будет черный-черный конь и черные-черные доспехи, Мишутка! А у тебя белый-белый, словно снег, жеребец с огроменными копытами. И белоснежные доспехи. Нас будут звать белый рыцарь и черный рыцарь. (Володя обнял брата. приложив губы к его уху) И наши мама и папа тогда будут гордиться нами и заберут к себе!

  — Мишутка! Где ты? Мама…Папа… Наш Иерусалим…Братик… Я потерялся… Меня нет… (губы Сущего едва слышно шевелились, повторяя те же слова скороговоркой снова и снова) Мишутка! Где ты? Мама…Папа… Наш Иерусалим…Братик… Я потерялся… Меня нет…Мишутка! Где ты? Мама…Папа… Наш Иерусалим…Братик…Я потерялся… Меня нет…

   Сущий замер позе отчаяния с раскрытым ртом. Стеной обрушился ливень. Но он не закрывал рот. Словно сломанная  машина на незавершенной операции, обреченная уже навеки гнить в ржавчине без бережной руки создателя. Так прошла еще минута. Затем он молча направился к Чероки. Джип уехал. За ним следом в город отправилась еще одна машина. Из окошка водителя показалась сигарета, зажатая в двух женских пальчиках с ярко-красным маникюром. Сущий прошел испытание в команде. После этого ему дали дар рыжего всадника. Теперь он мог останавливать время. Армия Кошмаров получила в ту ночь сорок новых воинов.

  Уже кровь пошла изо рта, но руки намертво сжимали рукояти автоматов. В этом момент из клуба дыма вылетел металлический штырь, пройдя через командира спецназа. Легионеры пошли в наступление. Микки на ходу швырнул в толпу огромную дверь багажника крузака. Она влетела в стрелявших по Шефу наемников Апокалипсиса.

  Все внимание переключилось на легион Мика. Сущий, стоя на коленях, продолжал четкими выстрелами в голову снимать с себя окружение. Руки по-прежнему слушалась хозяина и двигалась быстро, четко вымеряя угол. Палец спускал курок ритмично и уверенно. Затем, превозмогая немыслимую боль, встал и начал идти в сторону Шефа.

— Брат! Я иду! Черный рыцарь идет! Мишутка! (вместе с изуродованными словами из изуродованного рта Володи брызгами шла кровь)

  Обойма опустела. Он скинул один ствол, затем второй. Слезы стекали по щекам. Столько боли. Столько крика. Он орал. Он ревел. Существо без любви, сотканный из пороков, он жил именно сейчас, оставляя на собой шлейф из крови. В глазах творилось безумие. Океан бушевал, разливаясь, утопая в красном закате из взорванным капилляров. Черная бездна зрачка раздваивалась уже не на два, а три, четыре черных шара. Они кружились. Зубы сводило от боли, от гнева. Он уже не дышал, а просто задыхался в своей крови. Но он полз. Он обязан был пройти эти двадцать метров. Из приоткрытого окна Хаммера выбило облако синего дыма. Сжимая зубы, за которыми уже плескалось море винной ласки, такой горячей и такой незнакомой, Сущий улыбнулся. Эх, твою мать, война. Он упал лицом в снег.

— Брат! (он продолжал кричать прямо в ледяной наст)

  Губы замораживало снегом. Зубами он вгрызался в лед, продолжая орать. Из ноздрей уже не текли сопли, уже текла такая же красная любовь неба. Он старался. Он хотел улыбаться этому миру. Он с детства обожал смотреть на звездное небо. Он любил бабочек. Бегал за этим волшебством, обличенным в разноцветные крылья. Словно эти бабочки и жили в нем, и он был этим порхающим чудом. И ресницы, чудесные ресницы чудесного мальчика, хлопали, хлопали, а улыбка не сходила с личика такого тихого и доброго мальчугана. Ведь не так много лет прошло с тех пор, как порхать начали уже не хрупкие и легкие крохи, а в жилистых пальцах складные ножи, чей металл так же легко расправлял свои крылья, чтобы лезвия по сантиметру оголяли под кожей это бьющее в стороны живое и горячее. Внутри все остановилось. Синий океан полностью поглотила багровая волна. Его черные планеты остановились. Но Шеф еще жил. Он все видел. Он кипел изнутри. Он — опора светлых душ, прошедший через не меньшую боль, устроил восстание. Сам себе. Он обезумел. Мик уже был на подходе с Фугасом и Титаником. Но Шеф, хохоча, выхаркнул кровь из горла, рукой отдав им команду стоять. Другой ладонью он сорвал кольцо осколочной гранаты и бросил свое тело из последних сил в сторону десятка бойцов из подкрепления, прорываясь к брату.

— Белый рыцарь здесь! Иду, Володька!! Воло…

  Взрыв. Его тело, изуродованное и нашпигованное металлом, отбросило в белое одеяло еще не тронутого кровью снега.

  Микки из всей груди поднял крик. Он обрушился в небо.

— Аааааа!!!! Шеф! (Микки) Он схватил двоих мертвых бойцов с земли и, держа их перед собой, по телу в каждой руке, на впрыске адреналина, схватив их за горло, продолжая орать, через снег, направился к рядам подоспевшего подкрепления. За ним, отбросив щиты, ринулись остальные. Тима менял рожок за рожком, прикрывая наступление легиона Мика. Настала очередь ветеранов для ближнего боя. Из снега поднялись фигуры. Один за другим в снег опадали тела. Они зашли в тыл центрального батальона апокалипсиса. Гарри и Ллойд так же поднялись из укрытия, с болью ожидая выхода в бой,  и пошли на прорыв, прикрывая друг друга при перезарядке, меняя траекторию движения. Снег спадал с плеч и головы. Они шли медленно, переводя взгляд слева направо. В этих шагах был сам мороз, была вся эта зима. Лежа в этой белой ледяной каше, они всё видели. Но Сущий дал приказ шепотом еще до наступления ждать момента. И этот момент – его смерть. У каждого по отцу, еще по ТТ за поясами. Из-за колонн вели огонь братки, освобожденные Сущим.

  Когда патроны у Игоря и Алексея кончились, они выхватили по две осколочные гранаты из карманов куртки, с силой отпрыгнув в сугроб в стороны друг от друга. Они ждали подхода штурмовой бригады. Она уже шла в обход центрального коридора, где оборону держали парни из прайда, Мик и Тима. Алая краска глаз Рамзеса ужасающе и тревожно терялась среди залитого кровью полигона смерти. Он смотрел, не отрываясь, прямо в глаза Ра. Они прощались. В этом молчании были тонны слов, еще не сказанных и уже выроненных из ртов дворовых мальчишек. Бригада двинулась по тропе между Гарри и Ллойдом, лежащими под телами уже убитых. «Один. Два. Поднялась братва!», — синхронно прошептали парни и, откинув тела-щиты, бросились в середину колонну, скинув колечки. На прощание они направили кулаки в сторону друг друга, прокрутили их на расстоянии против часовой стрелки и разомкнули пальцы. Улыбки… Эти улыбки еще когда-то ребятишек из трущоб, не изменившиеся даже после всех этих убийств и смертей. И взрыв. Десятки тел первоклассных наемников-штурмовиков опали в уже полностью черно-красный снег.

  Тут двери всех четырех машин всадников Апокалипсиса открылись настежь. Из них появились фигуры. Элитные бойцы всадников. По трое от каждого всадника. Двенадцать опаснейших наемников в мире живых. Микки со своими парнями были на изготовке. Тима сжал кулаки. Его глаза были налиты кровью. Иисус был готов броситься навстречу инквизиторам. Но Тима рукой дал ему команду оставаться с Диогеном у колонн. Тима прислонил торец ладони к виску, отдав честь Мику. Тот грустно улыбнулся в ответ, козырнув так же четко своему боевому товарищу.

— Рюста имна хара! (из машины раздался рев водителя Хаммера)

   Кристина не могла больше ждать. Она разрывалась между долгом охранять пассажиров и вторым, новым для нее, но таким прекрасным долгом быть рядом со своим мужчиной. Ведь там был ее Мик, не такой огромный и ужасный. Каким видели его многие, но такой ранимый и одинокий, каким знала его она одна. Ее глаза не сдержали натиска слез. Внутри все клокотало. Эрос все это видел. Он подошел к Джину и шепнул ему что-то на ухо. Затем взял два автомата, перекинув ремнями крест на крест на спину. Олег и Максим напряглись и стали медленно направляться к Эросу. Но он посмотрел на Джина, кивнул, а затем подбежал к Крис.

— Пошли, за мной! (Эрос)

Олег и Максим ринулись остановить их, но Джин схватил обоих за плечи и придержал, промычав что-то и отрицательно мотнув опущенной вниз головой. Эрос бежал впереди. Он, наконец, ощутил, как его отпускает прошлое. Живой щит, он возвращал страдающую девочку к своему любимому. Впервые он решил отпустить кого-то. Кристина держалась за его спиной, слегка пригнувшись. Их стали осыпать выстрелы. Грудь Эроса встретила первый выстрел. Он сложил ноги в колени, прокатившись по снегу и сбросив оба автомата с плеч за спину ближе к Кристине.

— Держи меня, я прикрою. (Эрос)

— Спасибо (шепнули губы Кристины у его правого уха)

   Она схватила один из автоматов, положив ствол на плечо Эросу. Того уже прошили еще две пули, но он уперся кулаками в снег, цепляясь мертвой хваткой за ледяную кашу, чтобы не упасть. Его прошивало все новыми и новыми пулями, но он рыдал и смеялся. Столько боли разом. Не от пуль. А от слез тех, кого порабощала его похоть. Кристина открыла огонь. Её подстраховывал Александр Иванович с крыши.

  Она ревела. Она кричала из всех сил. Одно лишь имя. Родное. Мик услышал её. Он обернулся, уже истекающий кровью. Затем отбросил от себя ребят, пытающихся прикрыть его собой.

— Закройте ее, Фугас, Воробушек! (орал Микки) Парни бросились по бокам в обход линии огня Кристины. Тело Эроса, бездыханное, замершее, уже медленно опускалось в снег, хотя кулаки были словно слиты уже с землей. В этот момент с правой стороны Фугас снес с ног Кристину и прикрыл собой. Затем Воробушек закрыл обоих своим телом.

— Ассасины!! (проревел Мик, уже харкая кровью, не замечая, как к нему со спины уже подступают Инквизиторы, докручивая глушители на стволах Глоков)

  Из тьмы появились три силуэта. Они двигались очень быстро. Одного успел ранить в плечо Евсеич и замедлить. Саша воспользовался этим и пробил череп арабу. Но другие двое ускорили бег. Наперерез им, словно лев, вылетел Тима. Он зашел спереди и схватил одного левой, а другого правой рукой за одежду, повалив в снег. У каждого из рукавов блеснули выдвижные клинки, острые словно бритвы одержимого бесами цирюльника,  и вошли в спину Тимы. Но он не отпускал их, успев перебросив руки на шею каждому из них, мертвой хваткой сдавливая горло в последних секундах своей жизни. 

— Саня! Вали их!!! (крик Тима прорывался из самого снега в последний раз)

   Александр Иванович снял обоих, пока те были в статике. Тим так и не отпустил ни одного. Он остался лежать с ними в этой ледяной каше. В этот момент Ди удерживал Сашу за колонной. Она рвалась к нему. Кристину всю трясло. Она поняла, что виновата в этом и отчаянно переводила взгляд из-под тел Фугаса и Воробушка то на Мика, то на Тима.

— Отходим! (Фугас и Воробушек схватили Кристину, бьющуюся в истерике и потащили к колоннам)

Инквизиторы в строгих костюмах-тройках, верные подручные Хавесга, разряжали обоймы с трёх точек. Но с губ Мика не сходила эта дикая и опасная улыбка. Во рту в сомкнутых рядах зубов он держал два кольца от ручных наступательных гранат. Уже, казалось бы, мёртвое тело, стоящее неподвижно на коленях, развело руки в сторону и обрушило кулаки с осколочным грузом в ледяную землю. Касание, детонация… Старина Мик забрал чертей следом за собой. И до последних секунд в теле воина крутились, словно молитва, строки из песни 7Б «Душа бойца»: «Что-то пули не лезут в обойму, и за словом в карман не полезть, онемел язык за зубами, комом в горле отважная честь…».

   «Тот, кто отдаст свою жизнь за жизнь другого, тот сможет дать его сердцу вторую жизнь, а две души в одном теле способны побороть любое зло либо добро. Два факела осветят любую тьму», — голос Мишутки внутри разносился эхом. Словно он был внутри Сущего. Его светлый и улыбающийся Мишутка. В лежащем мертвом теле Сущего начало запускать сердце. Один неровный толчок, затем второй, третий. И, наконец, тело начало биться в конвульсиях. Пальцы начали двигаться, врезаясь ногтями в лед под снегом. В сознании Сущего начали вспыхивать образы. Наконец, картинка остановилась. Эта зеленоглазая и златовласая девочка. Она дрожит, сжав всеми десятью холодными пальчиками ладонь Джина, закрытая руками великана. Сущий вцепился пальцами в лед и начал поднимать на руках свое тело на колени. Голова была опущена вниз. В области спины была адская боль. Из нее что-то вырывалось. Ледяная кожа пульсировала сотнями толчком. Словно ее прошивало иглами изнутри. Спину разорвало по всей длине в двух местах. Из кровоточащих щелей стали выходить куски металла. Сантиметр за сантиметром штыри все больше расползались по красному снегу. Из этих штырей стали выходить пластины. На них, словно листья на стебле цветка, стали прирастать ножи на тонких рукоятях в форме перьев. Острые, словно бритвы. Все тело горело. Это были крылья, обрамленные сотнями клинков. На концах крыльев были огромные ржавые крюки, которые цеплялись за ледяную гладь земли. Наконец, тело Сущего было поднято вверх. Крылья резко раскрылись буквально за доли секунды. Все повернули головы в сторону Сущего. На него направили свет фар. Каждое крыло блестело в металлическом блеске. Каждое было метров пять длиной. Сущий опустился на ноги. Он поднял голову. Его зрачки вращались с бешеной скорость внутри глазных впадин. Все лицо было напряжено в судороге. Оно не пульсировало. Нет. Это лицо было отражением. Нет, это лицо и было всей болью падших. Сразу десятки стволов открыли огонь по Сущему. Но пули наткнулись на металл сложенных крыльев, окруживших Сущего щитом-коконом. Затем он взмахнул правым крылом и сотни клинков полетели прямо в толпу стрелков. прошив их десятками ножевых ранений. Вместо брошенных клинков из каркаса выросли новые. Сущий начал быстро приближаться к толпе с оружием, опуская на землю одно тело за другим. На крылья начали набрасываться один за другим бойцы, но Сущий отбрасывал их, вминая в снег обезумевших наемников. Его огромные стальные крылья сами двигались, уводя от хозяина клинки и пули, чертя по льду борозды, в которые стекала багряная кровь. Из Камазов начали высаживаться бойцы с РПГ в костюмах, полностью обшитых кевларовыми защитными вставками, и в специальных керамогранитных шлемах. Это не прошло мимо внимания Саши и батюшки ветерана Евграфа.

— Сашуля, ну-ка е*ни по чертям. Бей в глаз, не порти шкуру. Ежастые пи****сты. От меня еще даже комар не улетал целехоньким. (батюшка уже прошил оба глаза первому из стрелков)

— Так точно (Саша прошил пулей череп второму  через небольшую щель в шлеме)

  Но снайперы не увидели четвертый грузовик вдали от остальных. Из двух РПГ вышли «стрелы» в направлении крыши вокзала. Евграфия и Саши не стало. Осколки камня обрушились прямо к подножиям колонн, словно надгробие на ледяной могиле почивших бойцов.

  Тем временем Джин нёс на руках златоволосую малышку в машину. Камила не отпускала его. Она дрожала. Малютка словно ощущала, что папы больше нет. И Саша не могла успокоить ее. Из глаз Джина стали идти слезы. Максим сел за руль. На переднее пассажирское приземлился Ваня. На втором ряд сидений разместился Данила с Любой на коленях. Он повернулся корпусом к окну, чтобы закрыть остальных спиной от выстрелов, если пробьет бронестекла и жилет. Любу он прижал к груди, накрыв её голову своей ладонью. Рядом по центру салона приготовили место для Саши с Камилой. Аня держала дверь открытой в ожидании сестёр. На третьем ряду были Сабрина и Диана. Крис и Вика уже бросились к Навигатору, чтобы прикрыть машину с пассажирами. Олег отказался ехать.  

— Жги, Ваня! (Олег подхватил потерянную в суматохе гитару и бросил Ивану)

 — Как за окном мелькают дни… Они как птицы далеки.. А на дворе цветет весна… (Ваня старался выдать в голосе звонкость, но печаль предательски смазывала слова чем-то темным и вязким)

 Джин отвернулся, оторвав руку от ладоней Камилы. Затем, несколько секунд пребывая абсолютно неподвижно, снова повернулся лицом к девочке.

— Малышка, всё будет хорошо. Будь умницей. Я твой Киса…Навсегда… (Джин, сглатывая кровь, сказал это коряво и по слогам, сильно и горячо поцеловав Камилу в растрёпанные волосы) Трогай! (Джин ударил лапой по кузову машины и в знакомом оскале повернулся лицом к Кристине) Моя воительница!…Пошли, пошли, черти! (Кристина и Ками уставились на него испуганными взглядами, превозмогая шок от услышанного, но он уже удалялся от машины быстрыми и неровными шагами)

— Мик! Микки! (хором стали звать Джина обратно)

   Джин заговорил. И заговорил он голосом Микки. И в некогда пустых и печальных глазницах бессловесного монаха взошло бодрое и яркое солнце глаз ангела-преторианца. Одновременно с этим, Олег бросил прощальный взгляд на Сабрину, выводя в шепоте губ: «Ты прекрасна…Ты прекрасна…», а потом перевёл глаза на Сашу. Её пронзило изнутри, словно тысячей острых игл.

— Тима.. (она произнесла шепотом с испуганными глазами, не смея оторваться от таких любимых и родных океанов голубых глаз)

— За бесконечностью нас ждёт даль, родная!.. (и силуэт Олега удалился вслед за Джином)

Сашу села в машину вместе с Камилой.

   Ди и Иисус освободили Олегу и Джину выход из здания, разряжая и заряжая обрезы раз за разом, уже не заходя за колонны.

— Я бы нае**л фарисеев на тридцать серебряников, и мы с Христом бы поделили их. Пятнадцать ему, а остальное мне. (выпалил Диоген, протирая запотевшие очки, держа обрез под мышкой)

— Ты это к чему? (Иисус перезаряжался)

 Но Диоген лишь загадочно и безумно улыбался в ответ. Видимо, он уже предчувствовал скорый конец.

— Да на**й эти стекла. (Ди)

   Ди отбросил очки. Они разбились о бетон колонны. Набрав полную грудь морозного воздуха, он сорвался с места. В глазах всё было мутно, но в душе клокотало счастье битвы. Иисус отправился следом за ним.

  Тем временем Джин из двух калашей одиночными и очередями клал оставшихся из рядовых наёмников Сущего. Олег выхватил два ножа и пошел прямо навстречу троим персидским наемникам, медленно пробивающихся сквозь снег. Это были самые титулованные убийцы, искусные во владении клинками с далекого Востока. Бессмертные. Так прозвали этих беспощадных гвардейцев древней Персии. У каждого из них было по два коротких копья с железными наконечниками, острых, словно бритвы одержимого бесами хирурга. Олег шел на смерть. Ему нужно было остановить тех, кто шел за его любимыми. Джин вывел правую руку с автоматом в сторону наемников, но не мог попасть в них. Те уворачивались от пуль.

   Машины всадников тронулись с места и начали друг за другом кружить на залитой кровью площадке, посреди которой свирепел Сущий, добивая остатки пехоты. Ножи не могли пробить броню автомобилей. Из кузовов машин показались выдвижные пушки, из которых зловеще торчали острия копий с множеством дополнительных цепов на острие. Сущий лишь успел поднять на руки тело Шефа и сложить крылья в огромный кокон, как десятки копий с цепями начали вырываться из бортов стальных монстров. Благодаря особому наконечнику, они проходили сквозь миллиметровые зазоры между стальными перьями-ножами Сущего, доходя до самой плоти, разрывая её изнутри и вонзая дополнительные цепы прямо в мышцы до самых костей.  Наконец, оба крыла были пробиты, а цепи уже опоясывали, казалось, непобедимого еще недавно Сущего. Боль была сильнее той, что испытывал кто-либо из живых. Сильнее той, что одолевала дух мертвых. Цепи затягивали всё сильнее. Но Володя и не пытался вырваться. Его слёзы капали на остатки тела брата. Четыре стрелы были готовы вырваться из гранатомётов с четырех углов обстрела, чтобы уничтожить Сущего.

— Дитру кетан шогвук… (Сущий повторял фразу многократно и очень быстро, пугающе быстрою, всё громче и громче, пока она не переросла в непонятный, но ужасный крик)

  Язык пустоты… На котором мог вещать лишь сам Он. Всадники мгновенно заглушили двигатели. Бойцы опустили РПГ по команде руки из окна Хаммера. Ослабили цепи. Тут же наступление прекратилось. Все четыре всадника, окутанные саванами, вышли из машин и обрушились на оба колена в снег, сложив головы к груди, приложив ладони к лицам.

  Крылья Сущего стали зарастать новыми листами металла. Его тело разверзлось в сопровождении нечеловеческого и даже не звериного рёва и начало жадно поглощать остатки Шефа в себя под закрытыми крыльями. Наконец, крылья раскрылись, волной отбросив всадников, бойцов и автомобили. Перед всеми предстало странное двуликое окровавленное существо. Его лицо поражало до ледяной дрожи… Одна его половина была Володиной, вторая, изуродованная взрывом, с закрытым почерневшим глазом, принадлежала Мише..

— Э дока мешна. Э чирав доке рюлва доли тана норас ротин у гиста…Аррр…. (половина губ искривилась в жутком крике, а вторая продолжила шевелиться, выталкивая наружу с кровяным кашлем уже слова на языке людей) И придет ночь. И ночью этой сотни темных душ и порочных, изуродованных грехами и ржавыми гвоздями тел возьмут в прокаженные руки оружие, дабы направить тёмные тоннели стволов в лица чистых. Но с ними будет конвой. И в нём будут лишь те, кто светел. Быть может, кто-то впервые за всю свою жизнь после рождения. Брат за брата. Своё тело перестанет быть лишь своим и  перекроет плотью тело чужое. Одна душа, потеряв своего носителя, найдет дом в ином теле с другой душой в унисон. Семья. Из тех, в ком разная кровь, но мысли и чувства белы, словно снег до начала бойни. И теперь и я нашел свой покой. Да… Я пришел окутать мир ночью, но… Теперь мой дом в этих двух душах и двух слитых воедино телах. И все мы ждем рассвета. И мы дождались. Мы все… (Слезы стекали из обоих глаз, прозрачная из одного и с кровью и гноем из второго)

   Всадники достали оружие и начали стрелять по разным траекториям, в лучах восходящего зимнего солнца убивая своих же оставшихся в живых воинов. Олег перерезал горло сначала одному, затем второму и уже третьему «бессмертному». Те стояли недвижимо, не имея сил пошевелиться без команды Шерибы. Тела погрузились в малиновую снежную кашу. Джин добивал из калаша оставшихся от наступления. Из-за колонн вышли Иисус и Диоген.

— Мы уходим. По машинам. (Апокалипсис)

— А что с нами? (Олег выронил басом)

— А вы живите. Так, как только вы сможете. Так, как хотели в вагоне номер раз. Больше нет ограничителей. (Апокалипсис произнес, не оборачиваясь)

— Верни их. (Джин выронил на грани крика) Повернись, когда я с тобой говорю, сука.

— Мик, старик, так было нужно. Просто нужно, чтобы с нестабильностью астата каждый день внутри рождались и рушились мечты и планы, и в душе зрело восстание. В конце это уже не так важно. Меня тоже не стало, но я здесь. И ты здесь, родной. И Тима рядом с тобой. (голос Шефа дрожал) Вы берегите себя. Берегите их…

— Сложно все… Джини, мальчик мой, я ухожу. Но, знаешь, твоя семья уже с тобой. Просто ты еще этого не понял. Николашка ждёт тебя. Прости за него…Проживи эту жизнь не молча. И разомкни губы в улыбку. Мик, Джини, Тима, Олежек, берегите малышку Ками. Жаль Гарри и Ллойда, но я найду их душам новую жизнь в новых телах. И всем ребятам прайда. И Саше, и Евсеичу, и всем другим бодрым старикам. (голосом Сущего был надрывен, прерывист)

— Я буду скучать… (смесь голосов Джина и Мика пронзала сломленной тоской, а тело порывалось броситься и обнять Шефа, Сущего, всех их, но Апокалипсис уже быстро скрылся под брезентом кузова единственного из оставшихся на ходу Камаза. Дисандр завёл двигатель.)

   Автомобильная колонна уходила всё дальше и дальше. И вместе с ней отступала ночь. То ли она забирала с собой грузовик в сопровождении еще двух машин, то ли пассажиры уводили, словно пса на привязи по следам покрышек, эту едкую и мёртвую темень. Солнечный свет мягкой лапой ложился на колонны здания вокзала, все в дырах от автоматных очередей. Такой же свет ложился миллиметр за миллиметром на лица Олега и Джина. В них тоже замерзшими на морозе слезами были эти дыры от автоматных очередей. Из кровавого снега начали подниматься тела погибших воинов конвоя. Молча. Тихо. Они тихо и медленно ступали по вновь белоснежному покрывалу зимы. Они забрали тела Мика, Тимы, Саши, Евсеича, других ветеранов, всех ребят прайда, братков, Афганистана, Берсерка и направились к поезду. Машинист забирал своих «двухсотых». Как уже было не раз на его и иной памяти. И ночь отступила вновь. Надолго ли?..

ЭПИЛОГ.

   Седой старик очнулся. Он начал суетно оглядываться по сторонам, затем бросил взгляд на часы. Пять минут. Он уснул всего на пять минут. Притомился по пути на вокзал. Откуда он? Из прошлого. Из времени, где еще смех звучал со дворов и вечером с другими мужичками резались в картишки, отслеживая всех незнакомцев в уютном дворике и карауля малышню. Он из того времени, где ветер дарил своим свежим порывом больше, чем десятки лет эпатажа под прессом трендов. Из того времени, в котором соль на губах после волн океана. Из того времени, где старый-добрый «жигуленок» с утра поднимал на ноги весь дом, а улыбки просто дарили на улицах, как сейчас дарят матерные ругательства. «Причудилось, похоже», — старик еще не мог отойти от своего сна. Руки тряслись. Но все на перроне оживились, и толпа ринулась со скамеек. Подходила его «электричка». Он приезжал в город навестить внучку. Но в голове так ясно и так живо ещё всё. Слёзы не успели просохнуть. И снег такой хрустящий под его несмелыми шагами. Двери открылись, и оголтелая толпа ринулась в двери вагона. Он зашёл в числе последних и скромно встал в салоне у дверей. Первый вагон. Из туалета смердило. Но ему было всё равно. Он упрямо смотрел в пол и всё пытался ухватиться за обрывки недавних картин. Все эти ребята… Старик громко и тяжело выдохнул, положил под язык таблетку «от сердца». Тут кто-то аккуратно тронул его за рукав потрёпанной шубейки. Тот несмело поднял глаза и замер. Взгляд остановился, как и сердце, наверное. Пара секунд неподвижного молчания.

— Дедуль, ты чего. Садитесь, вот местечко. Я молодой, постою. (незнакомый молодой человек)

— Ар…тём… Тима… (старик по буквам еле-еле смог выговорить)

— О…Откуда Вы знаете моё имя? (заикаясь, молодой человек в классическом пальто, высокий, голубоглазый, также замер в оцепенении, уставившись в глаза старика)

— Ты напомнил мне одного человека… Его так же звали, сынок. Спасибо, мой хороший. (Старик медленно сел на край скамейки, не отрываясь глазами от парня)

— Странный Вы, дедуль. Ну ладно. (Артем). (Артем повернул лицо в сторону сидевших рядом молодых людей)

Дедушка с испугом, но крайне осторожно повернул голову вправо и встретился взглядом с девушкой лет двадцати. Молодая, стройная, изящная, словно куколка, она улыбнулась так тепло и знакомо. Пшеничные пряди так заманчиво уводили мыслями в лето. А эти зеленые глаза, словно у русалки из сказок. И смех. Звонкий, нежный, словно рассыпающийся цветками из корзины.

— Я – Саша. Как Вас зовут? (девушка)

— … Я… (старик сделал глубокий вздох, пытаясь проглотить подступивший к горлу ком) Александр Николаич я. (и широкая улыбка сквозь проступившие слёзы осветила его лицо)

— Значит мы тёзки (губы Саши сложились в солнечную улыбку)

— Кушать хотите? Тима…То есть Артём приготовил с утра чудесный завтрак, а мы так торопились, что всё взяли с собой, а Вы, наверное, голодный в такую рань. (Саша, не дожидаясь ответа, стала шуршать пакетом).

— Да, как волк. Старый, хромой, но всё же (Александр Николаевич рассмеялся, словно большой ребенок)

— Тогда вот – держите (Саша протянула в салфетке ароматный бутерброд с ломтиками запеченной свинины, помидором, сыром и перцем). Сейчас еще кофе налью. Родной, ты тогда попозже покушаешь.

     Саша посмотрела на Тиму с неземной нежностью, словно солнечным лучом пройдясь по его скалистому лицу.

— Я не хочу, родная, кушайте! (Артем)

— Странное ощущение, Александр Иванович… Только не смейтесь – я странная. Но такое чувство, что я Вас знаю. И давно. (Саша смотрела прямо в глаза старика)

— Саша, если честно, то вы такие хорошие ребятишки. И сразу как увидел Артёма, потом тебя, в душе пробежало похожее ощущение. Вы же женаты. (Александр Иванович снова улыбнулся. Но в этот раз с хитрецой. Старик знал ответ на вопрос)

— Да. И у меня шикарный муж. (Саша дёрнула Артема за край пальто с детской хулиганистой улыбкой)

— Тима, у тебя чудесная жена.  (Старик)

    Старик так же дёрнул за полу пальто.  Артем в ответ лишь состроил озабоченное лицо и помахал головой серьёзно, словно испытывал неудобство, но через секунду его улыбка растянула губы на пол лица и развеселила старика и Сашу еще больше.

   Старик, продолжая смеяться, как никогда за последние много лет, бросил случайно взгляд на парочку, что сидела на противоположной стороне у окна на одном уровне с ними. У окна, прижавшись головой к окну, посапывал здоровяк, крепкий, мускулистый, а на его плече лежала головка девушки. Высокая с голубыми глазами, она не могла отвести взгляда от мужественного лица своего спутника и нежно проводила ладонью по его волосам, потираясь своей щекой о его небритый подбородок.

— Кри…Кристина (Старик чуть не выкрикнул имя на весь вагон, но получилось сдавленным криком. Ему пришлось зажать рот ладонью)

Девушка на мгновение суетливо обернулась назад, пробежавшись взглядом по вагону. Но затем снова умиротворенно прижалась к своему исполину.

— Что такое, дедушка? (Саша дотронулась до руки старика. В её взгляде был испуг)

— Александр Николаич, что случилось? (Артём тоже заметил на лице деда что-то наподобие испуга и восторга одновременно)

— Да вот что-то со мной сегодня не так, ребята. Вон видите ту парочку (Александр Николаевич чуть заметно указал пальцем на здоровяка и его голубоглазую спутницу).

— Ага. (Саша и Артем ответили хором шепотом, аккуратно, но пристально рассматривая влюбленных) А что с ними не так?

— Да всё так. Но… Не важно в общем. Говорю, я сегодня сам не свой. Одни влюблённые красавцы и красавицы кругом. (Старик с нескрываемым аппетитом набросился на бутерброд, всё так же не уводя улыбку со своего морщинистого лица).

  Но Саша и Артём уже не могли оторвать взгляда от парочки. Они смотрели так внимательно и пристально, что Александру Николаевичу пришлось пшыкнуть на них. Саша стала тихой и задумчивой. Её лицо было слегка напряжено. Она словно пыталась что-то вспомнить.

— Есть вещи и есть люди, которые не можем вспомнить. Но и забыть не в силах (Старик глотнул кофе и, завороженный, уставился в окно, разглядывая хлопья снега)

Артём опустил голову вниз, словно разглядывая грязь на полу. И вдруг резко поднял лицо, и его и Сашин взгляд встретились. Оба обеспокоенные, взволнованные, с учащенным сердцебиением, они пытались найти ответ на вопрос: «Кто эти люди? Почему они кажутся такими знакомыми?».

Поезд остановился. Вошли девушка со шрамами на лице и за руку с ней вторая девушка, прихрамывающая на правую ногу. Они сели напротив Саши и Александра Николаевича. Девушка со шрамами на лице была очень стеснительна и застенчива и не понимала, почему старик напротив нее так улыбается. Но старости все прощают. И старик был настолько блаженно-трогателен в этой открытой и безумной улыбке, что она тоже улыбнулась уголками глаз и губ.

  Старик достал из внутреннего кармана горсть карамели и протянул всем сидящим со словами: «Угощайтесь девочки-красавицы!»

  Вместе с ними вошли и еще несколько человек. Крепкий невысокий мужчина с загорелым лицом в очках и красивая девушка, которая была явно моложе своего спутника.

— Вика, родная моя, ну зачем ты такая рассеянная и оставила перчатки дома. Даже Женечек не забыла свои варежули с мишутками (мужчина с укоризной смотрел в глаза своей спутнице и трепал своими покрытыми шрамами и мозолями ладонями за пряничные щёчки девочку лет пяти на коленях у забывчивой Вики)

— Ну Саша, не ворчи на нас! (Вика коснулась щеки Саши своей ледяной рукой, но он терпеливо лоснился о ее пальцы, словно истосковавшийся по хозяйке кот) И Саша покорно и старательно, приложив к губам ладошки и пальчики своих девочек и не отводя своей нежный старо-юношеский взгляд от них, стал греть, как казалось, самое дорогое и любимое в его жизни, не обращая внимание на удивленные и заинтересованные взгляды других пассажиров.

   А в тамбуре тем временем в сигаретной дыму в объятиях высокого крепкого парня крутилась, словно балерина, хрупкая и стройная красавица. Парень держал ее руку, затем прижал к себе горячий стан любимой и поцеловал в уголки губ и нос.

 — Тут нельзя курить (парень сделал замечание закурившему  мужчине с гитарой)

— Ну, Даня, парнишка же музыкант, переживает перед выступлением. Ты же сам перед боем нервничаешь. Ну вот это то же самое. (девушка пыталась успокоить своего сурового боксера)

— Ну вот ты постоянно, Люба. Ладно-ладно. Что играть будешь? (Данила еще пытался выдать суровость, но в его глазах трепетало мальчишеское любопытство)

— Мерси, Ваня будет исполнять Виктора Цоя в сопровождении моего вокала (девушка с очень нежной и доброй улыбкой ответила за своего гитариста Даниле, поскольку тот был сосредоточен на настройке гитары и даже не слышал ничего вокруг)

И вот Иван уже пробежался своими пальцами по струнам, словно ветер по колосьям пшеницы. Данила, услышав это, растянул губы в улыбке.

— Вам понравится, сэр Данила и сеньорита Любовь, проходите в зал. И там можете продолжить ваш танец любви под музыку моих струн и чудесный и сладостный голос моей любимой миссис Эни (Иван раскланялся)

  Данила достал сторублевую купюру и протянул Ивану с о смехом и со словами: “Это Вам аванс, сэр чертяга!”  Затем Данила и Люба зашли в салон вагона.

— Господа, дамы! Сейчас перед вами выступят замечательные и безумно талантливые Иван и Аня! И исполнять будут Виктора Цоя! Давайте поприветствуем им! (Данила начал ритмично хлопать в ладони, Люба подхватила, а затем и Артем, Саша и другие пассажиры)

С другого конца вагона доносилось: «Максим, бросай уже сигарету, сейчас будет музыка, заходи обратно давай»

— Опа-опа-па! Значит Витя будет! Давай нам саунд, здоровяк!! (Максим подхватил волну с рукоплесканиями с другого конца вагона)

В этот момент его слегка задел парень в очёчках и с дредами с двумя спутницами-близнецами.

— Воу! Стиляга, поаккуратней давай! Куда тебе столько красивых дам! Или уже от коньяка двоится все стало… (Максим рассмеялся)

— Молодой человек, поэту с большой душой и двух порой мало для поддержания огня! (парень посадил девушек, а сам встал в проходе в ожидании песни, аккуратно поправив очки и подхватив волну рукоплесканий вагона)

Впереди слева сидела пара.

— Вера, ну вот снова этот Пежо всех подвел. Я же говорил. Зачем тебе этот проклятый француз. (мужчина недоумевал)

— Ну Олежек, он напоминает мне тебя. (Вера)

— Чем же? (Олег)

— Ну такой красивый и забавный. Все, давай не ворчи. В коем-то веке мы вдвоем наконец, романтика без наших девочек, электричка, уличные музыканты. (Вера смеялась, изображая нахумеренные брови своего Олежека)

— Ну что же сразу уличные? Они по-любому домашние. (Максим не удержался и встрял в разговор)

— А ты, видимо, адвокат, судя по твоей болтливости. (ревнивец Олег повернулся в сторону Максима)

— Суровы нравы тех мужчин, что пламенем объяты алой страсти… (парень с дредами произнес возвышенно, глядя на своих чудесных дам)

— А вот да! Адвокат! Вот так вот! Вот моя визиточка, родной (Максим протянул Олегу визитку)

— Дурдом! (Олег, улыбаясь, взял визитку и сел на место)

В этом момент в почти полный вагон под руку с высокой рыжеволосой девушкой зашел мужчина, похожий на испанца или мексикансца. Он размахивал бутылью текилы и был явно навеселе.

— Hello! Tekila seniors and senioritas!! (Фернандо)

— Fernando!!! Stop it! (рыжеволосая девушка уже отчаянно искала помощи у сидевших в вагоне, чтобы остановить попойку своего возлюбленного-мексиканца)

— I love tekila!  Ну, Надюньчик моя, дай папе расслабиться, иностранный гость! Надо уважить! Амиго! Дринк! Фернандо!(Максим не успокаивался)

   Фернандо начал разливать по пластмассовым стаканчикам текилу для оживившихся пассажиров.

  Тем временем двери тамбура напротив открылись и вошли Иван и Аня, услышав как раз именно в этот момент нервное и многократное «Фернандо» от девушки иностранца. Планы с Цоем отошли на второй план и Иван автоматически начал исполнять аккорды из песни певицы Lady Gaga «Alejandro”. Аня не растерялась и нежно, неописуемо красиво и мелодично начала петь: «Don’t call my name. Don’t call my name! I’m not your babe, Fernando! Alejandro, Alejandro, Ale-ale-jandro..Don’t wanna touch, Fernando! Don’t call my name Alejandro…»

   Смех, музыка, веселье. Проход освободили, чтобы пары могли покружить под мелодичные и чарующие мотивы. Фернандо достал еще одну бутылку текилы. Тем временем пассажиры стали выкладывать свои продуктовые запасы. То один забавный усач в тельняшке достанет кусок вяленого деревенского мяса, то молодежь вываливает из рюкзаков чипсы, сухарики и прочее закуску.

 — Эх, вагон номер раз… (Старик захохотал в унисон смеху всех остальных пассажиров поезда)

   Поезд шёл через мост. Впереди была жуткая пелена тумана, не проницаемая взглядом. Но внутри было безудержно весело. Внутри было счастье. А старик в этой всеобщей суматохе вышел тихонечко в тамбур и достал папироску. Стал нащупывать в кармане зажигалку, но обнаружил лишь дыру. Тут рядом вспыхнуло пламя, и рука с золотым перстнем в виде расправленных крыльев поднесла огонь к лицу старика. Тот прикурил, кивнув благодарно незнакомцу в черном плаще. Старик не увидел его лица в темноте. Незнакомец молча ушёл в другой вагон. Александр Николаевич оперся о стенку тамбура, выдохнул дым, кашлянув. Он был счастлив. И таким счастливым уже не жаль было и умереть. Рука старика потянулась к замерзшему стеклу и вывела, расчищая иней: «Спасибо». 

    Картинка погасла. Четыре куба раствора аминазина внутримышечно, и один куб галоперидола. Эти мерзавцы в белом снова забрали у старика прошлое. Но он продолжал упрямо сжимать веки, чтобы ни за что и никогда не смотреть на их реальность. У каждого она своя. Сегодня он ушёл глубже, чем вчера. Еще дальше в безмолвие темноты души. И это расщепление на атомы собственного сознания измотало его. Быстрее бы уснуть в ночь… И жить там, а не здесь. И снова болят шрамы. Все разом. Но улыбка… Снова такая бессловесно-юная улыбка на уставшем лице старика.

   Медсестра, взявшая смену ночного дежурства, зашла в кабинет и села на стул, уставившись в свой смартфон. Но уже через пару секунд свет потолочных ламп дрогнул, затем снова. Телефон издал резкий и громкий сигнал входящего сообщения с неизвестного номера. Юная еще совсем девочка в белом халатике открыла его, но тут же ее улыбка, предвосхищавшая очередной комплимент от поклонника с сайта знакомств, застыла, постепенно переходя в легкое недоумение. На белом шестидюймовом экране открылся текст послания: «Все наивно думали, что этому миру не хватает бога. Это не так. Им нужен…» Свет погас. В тишине коридора раздались грузные металлические звуки шагов нескольких человек. Слышался их голос, разной тональности, силы и ритмичности, но в одном он был един…Это была речь на неизвестном людям языке…

НЕКРОЛОГ.

Пассажир 1. Аня – передоз амфетамином, остановка сердца.

Пассажир 2. Иван – кровоизлияние в мозг, удар в височную кость привел к тому, что она пронзила мозг и перерезала кровеносные сосуды.

Пассажир 3. Олег – выстрел в голову, мгновенная смерть.

Пассажир 4. Максим – два огнестрельных ранения, смерть на месте происшествия от кровопотери. По результатам экспертизы выстрелы с расстояния около ста метров. На месте убийства обнаружена снайперская винтовка с глушителем без отпечатков пальцев.

Пассажир 5. Диана. Коляска перевернулась на ступенях, смертельный ушиб головой при падении о бетон.

Пассажир 6.  Сабрина. Выбросилась из окна ночью. Обледеневший труп нашли соседи лишь спустя несколько часов ранним утром.

Пассажир 7. Данила. Боксер. Смерть на ринге. Кровоизлияние в мозг. Бой был заказной, высокие ставки на смерть Данилы. Тело найдено в мусорном баке на другом конце города.  

Пассажир 8. Любовь. Танцовщица, стриптиз на пилоне, сорвалась с шеста специально, перелом шеи при падении на пол.

Для ориентира читателя:

Гарри – Красный Рамзес – Алексей 

Ллойд – Кислотный Ра — Игорь 

Сущий — Володя.

Шеф — Миша

Кот, Большой Джек, Мексиканец — охрана Шефа                                                                   

Джин, Гарри, Ллойд — охрана Сущего

Пряничек — пистолет ТТ (Тульский Токарев)

Отец — автомат Калашникова модели АК-47

Матушка — автомат Калашникова модели АКСУ-74

Сменка — дополнительная обойма для пистолета, рожок для автомата

Всадники: Экарап (белый BMW X6), Шериба (огненно-рыжий Subaru WRX sti), Хавесг (черный Mercedes Gelandewagen) и Дисандр (Hummer H1 бледно-голубого цвета). Лжеправедность, война, голод, смерть.

Дитрох — Шеф — Михаил

Хагукр — Сущий — Володя

0

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *