Автор: Лев Степаненко
Царица Савская
НЕЗАВИСИМОЕ ИСКУССТВО
ЛИТЕРАТУРА

Царица Савская

Свойства работы: Разрешить публикацию на сайте, Принять участие в конкурсе НИ, Разрешить публикацию в журнале

Лев Степаненко

ЦАРИЦА  САВСКАЯ

 

 

Глава I

 

«Скажи, Удод, мой друг пернатый,

Что видел ты в краях чужих?

Поведай мне, гонец крылатый,

Какие славные мужи

Облечены верховной властью

На им отпущенные дни?

Знакомо ль их народам счастье?

И чтят ли Господа они?»

 

«Мой господин, полёту птицы

Ничто не может помешать:

Ни рукотворные границы,

Ни даже та морская гладь,

Что возлегла меж двух пустыней,

Ни их бескрайние пески,

Ни леса заросли густые,

Ни зверя хищного клыки.

 

Да не поселится обида

В тебе на верного раба,

О, славный сын царя Давида.

В твоих руках  моя судьба.

Ты в мудрости не знаешь равных,

Но мог ли ты предположить,

Что в той стране, куда недавно

Я смог полёт свой совершить,

 

Отнюдь не грозный царь на троне,

Не муж, прославленный в боях,

Но женщина в златой короне.

Вот где соперница твоя!

Прости меня великодушно

Или за дерзость накажи,

Но лучше ты меня послушай.

В моих речах ни слова лжи».

 

И Соломон ответил птице:

«Слетал бы ты к царице сей,

Когда бы мог я усомниться

На миг в правдивости твоей?

Не моего ты бойся гнева,

Тебе не страшен суд земной.

Итак, скажи, кто эта дева,

Что правит южною страной?»

 

«Ну что ж, – Удод царю ответил, –

Да будет слышен голос мой.

Прекрасней девы нет на свете

И нет мудрее девы той,

Что там, под золотой короной

Вершит отнюдь не женский труд,

Не зная Божьего закона.

Её Македою зовут».

 

«Так, стало быть, Офир безбожен? –

Дослушав, начал Соломон, –

Но если не Господь, то кто же

У них всевышний занял трон?

Не тот ли, кто войной небесной

Себя навеки осквернил?

И мир тогда на части треснул,

И он с небес низвергнут был».

 

«Возможно, что тебя обидит

Тот факт, –  ответствовал Удод, –

Что лишь богам, которых видит,

Приносит жертвы сей народ.

А Тот, Кому душой ты верен,

Не ведом людям той страны,

Но их сердец открыты двери

Алмаке – божеству Луны.

 

В ночном саду, где я укрылся,

Я видел жертвенник один.

К нему народ окрест сходился.

И эти люди, господин,

Обряды странные вершили,

Воздав хвалу своим богам,

Которых сами сотворили.

Была сама царица там».

 

«Язычники! Слепое стадо.

Ладья без вёсел на воде.

Проклятие – вот им награда!

Забвение – вот их удел!»

Так думал сын царя Давида,

Ещё не ведая о том,

Что и его коварный идол

Поманит дьявольским перстом.

 

И он спросил: «А правда ль это,

Что в той стране, где ты гостил,

Земля в цветущий сад одета,

Куда б ты взгляд не устремил?

И пастуху не хватит взора,

Чтоб охватить стада свои,

Пасущиеся на просторах?

Развей сомнения мои».

 

«Бесспорно, роскошь Иудеи,

Мой царь, – на восхищенье всем!

И всё ж Офир, страна сабеев, –

Как первозданный сад Эдем!

Земля, подвластная царице,

Мой господин, столь велика:

Окинуть взглядом даже птица

Её не сможет свысока.

 

О, Соломон, жаль, ты не можешь

Мариб увидеть с высоты.

Его черты в слова не вложишь,

Чтоб описать всей красоты.

Едва лишь отыскав в столице

Дворец, что садом окружён,

В ладони офирийской львицы

Я пал, усталостью сражён.

 

Придя в сознанье в час закатный,

Когда вернулся разум мой,

Я в путь отправился обратный,

Простившись с южною страной,

Где правит мудрая царица,

Где я увидел рай земной,

И чьи восточные границы

Ласкает океан волной».

 

«Коль всё, о чём ты мне поведал,

Не приукрашено ни чуть,

Скажи, слыхала ли Македа

И обо мне хоть что-нибудь?»

«Да, господин. И за морями

Не дремлет о тебе молва.

И ныне с щедрыми дарами

Идёт в Израиль караван».

 

Глава II

 

«Зовите Марка! С давним другом

Хочу я видеться сейчас. –

Своим на всё готовым слугам

Царь Соломон даёт указ. –

Скажите там: царю потребно,

Чтобы сегодня во дворец

В канун вечернего молебна

К нему явился сей купец».

 

Тотчас, ослушаться не смея,

Стрелою пущенной гонец,

Пронзив столицу Иудеи,

Явился в дом, где жил купец.

Внимая воле Соломона

Из уст посланника царя,

Марк отвечал: «Считать законом

Его слова обязан я».

 

Представ пред очи Соломона

В тот самый час, что назван был,

Царя приветствуя поклоном,

Марк в ожидании застыл.

«Тебя я счастлив видеть снова! –

Так царь приветствовал купца. –

Какой мне верный друг дарован

Всевышней волею Творца!»

 

«Ты звал меня? Я – пред тобою.

Чем заслужил я эту честь,

Что ты гонца послал за мною?»

И Соломон: «Такую весть

Мне принесла сегодня птица,

Что из далёких южных стран

Македа, Савская царица,

Сюда ведёт свой караван

 

Ты побывал во многих землях,

Ты вхож во многие Дворы.

Скажи мне, Марк, а не затем ли

Царица мне свои дары

Везёт, чтоб превосходством мнимым

Над Соломоном вознестись?»

«Дабы узнать сие, должны мы,

Мой царь, терпеньем запастись.

 

Наслышан я о той царице,

Хоть не был я в её стране,

Что не от Бога та девица –

Она подвластна Сатане.

Её коса вкруг стана вита

Шесть раз ползущею змеёй,

А вместо стоп её – копыта,

И шерсть на голенях её».

 

«Послушай, Марк, – ему ответил

С улыбкой мудрый Соломон, –

Ужель речам ты веришь этим?

Ведь ты достаточно умён.

Чем так судить, доверясь слухам,

Хочу я истину узнать.

Какой же пёс, куска не нюхав,

Начнёт его на части рвать?»

 

«Ты прав, внимать молве народной

Поспешно – глупо и смешно.

Но ведь в земле не плодородной

Не сможет прорасти зерно.

Покуда сам не повидает,

Кто сможет верный дать ответ?

А версий истина не знает –

У правды вариантов нет».

 

«Поступим так: ты на рассвете

Покинешь Иерусалим;

И, караван царицы встретив,

Обратно ты вернёшься – с ним.

Ступай, мой друг. Тебе на сборы

Всего лишь ночь отведена.

Введи её в мой дом, коль скоро

К нему приблизилась она».

 

Глава III

 

Едва лишь солнце на востоке

Явило первые лучи,

Когда отпущенные сроки

Исходят таинствам ночи,

По гребню спящего бархана,

Пересекая ранний свет,

Царицы южной каравана

Тянулся длинный силуэт.

 

Ступая мерно, неохотно,

Как будто в путь последний свой,

Чреда навьюченных животных

Шла неизведанной тропой,

Лежащей лентою незримой

Из той земли, что не была

Под  властью Иерусалима,

И что в неверии жила.

 

Их путь лежал через пустыню,

Сквозь раскалённые пески,

Сменяясь свежестью в долине

Непресыхающей реки,

Чьи воды многие столетья

Себе прокладывали путь,

А неуёмный вольный ветер

Не позволял себе заснуть.

 

Их взорам Фивы открывались,

И Гизы грозное плато,

Где пирамиды возвышались

Над многогрешной суетой.

Над раскалёнными песками,

Египет в ужасе держа,

Извечный страж, одетый в камень,

У их подножия лежал.

 

Когда-то здесь, на этих землях,

Жестокосердный фараон,

Словам пророческим не внемля,

Наказан был, поскольку он

Был слеп и глух к Господней воле

Чрез Моисеевы уста,

Покуда сам тяжёлой боли

В своей душе не испытал.

 

Разящий меч в деснице Божьей

Нанёс Египту десять ран

Пред тем, как в ножны был он вложен,

И пал под ним Левиафан.

Внимайте ж, земли фараонов,

Сему преданию времён,

Когда пророк, Водой Спасённый,

Был за упорство награждён.

 

И был Исход. И земли эти

Покинул страждущий народ.

И шли Израилевы дети,

Оставив в прошлом рабства гнёт.

Гонимы жаждою свободы,

Хранимы огненным столпом,

Сквозь расступившиеся воды

Морским прошествовали дном.

 

Так было здесь. И время это

Навеки вписано давно

В страницы Божьего Завета.

И нету истины иной,

Как в небе нет второго солнца,

А ночью нет луны второй.

И только тот душой спасётся,

Кто верен истине одной.

 

И вот дорога в Город  Мира,

Где царь – мудрейший из царей,

Ведёт владычицу Офира.

Три сотни подданных при ней,

Качаясь в сёдлах, путь далёкий

Одолевали день за днём.

И даже летний зной жестокий,

Казалось, был им нипочём.

 

Каким загадочным резоном

Она подвигнута была

На встречу с мудрым Соломоном?

Какая цель её ждала

Там, где у власти нет изъянов?

Туда, где счастье – не обман,

Змеёй ползёт среди барханов

Царицы Савской караван.

 

Глава IV

 

Где небо сходится с землёю,

Святым величием своим

Сквозь марево дневного зноя

Открылся Иерусалим.

Встал караван, не смея дальше

Без воли старика идти.

И молвил слово караванщик

К исходу долгого пути:

 

«Смотри, царица, этот город,

Который видишь ты вдали,

Ворота нам откроет скоро.

Пока же подданным вели

Разбить здесь лагерь. Сняв усталость,

Мы утром путь возобновим,

Что бесконечен был, казалось.

Но вот он – Иерусалим!»

 

«Ну что ж, — ответила царица,

И взгляд её на старца пал, —

Ты прав, не стоит торопиться.

Пусть будет так, как ты сказал».

И день прошёл, и ночь настала.

И звёзды россыпью легли

На свод небесный покрывалом

Для засыпающей земли.

 

На купола шатров сабейских

Спустился мягкий свет луны,

Где звуки ночи иудейской

Вливались в море тишины.

И жрец, воздав хвалу Алмаке

За свет, дарованный с небес,

Растаяв тенью в полумраке,

С молитвой на устах исчез.

 

Ночь потекла своей рекою.

Лишь отблеск ближнего костра

Плясал, не ведая покоя,

На сводах царского шатра.

Восточный ветер, днём вздымавший

Горячей пыли облака,

В ночи затих, как зверь уставший,

Даря спокойствие пескам.

 

Казалось, что сама природа

В ту ночь уснула до утра.

И не дождавшись сна прихода,

Македа вышла из шатра.

Прохладный воздух, словно влагой,

Обдал её лицо и грудь.

И медленным, неспешным шагом

Она приблизилась к костру,

 

Где караванщик, сгорбив спину,

Поджав свои стопы, сидел.

Как будто вылеплен из глины,

Он молча на огонь глядел.

Ни жив, ни мёртв, с погасшим взглядом

Старик был нем и недвижим.

Едва царица села рядом,

Его покой расстался с ним.

 

«Чем беспокойна ты, царица,

В столь поздний час, когда кругом

И человек, и зверь, и птица

Объяты непробудным сном?

Какая тайная тревога

Тебе мешает отдохнуть?

Была нелёгкая дорога,

Был долог из Офира путь».

 

«Пусть отдыхает тот, кто может

Уснуть, когда до цели миг.

Но ведь и ты, я вижу, тоже

Не спишь». «Не сплю, – сказал старик, –

Лишь потому, что земли эти

Чужими я не нареку.

Вчера, лишь город я заметил,

Прогнав дорожную тоску,

 

Я чувством был таким охвачен,

Переполнявшим грудь мою!

Здесь я свой путь по жизни начал,

Здесь и закончу жизнь свою.

Я стар,– продолжил караванщик,–

Я прожил жизнь. Мне много лет.

И прежних сил, что были раньше,

Во мне уже, конечно, нет».

 

И устремив свой взор на небо,

Он еле слышно прошептал:

«О, Боже, как давно я не был

В краю, что родиной мне стал!»

«Скажи, старик, к какому богу

Ты обращаешься сейчас?»

И он в ответ: «А разве много

Их – одаривших жизнью нас?

 

Коль мудрость есть в тебе, ты внемлешь

Словам того, к кому идёшь.

И если Господа приемлешь,

Сама ты истину найдёшь».

«Ответ твой скуп. Но отчего же?

Ужели ты в сомненьях сам

Пред Тем, кого назвал ты «Боже»,

Взор поднимая к небесам?»

 

«Всему свой срок,– старик ответил,–

Не торопи событий ход.

Господь давно твой путь наметил:

Не я, а Он тебя ведёт.

И всё, что скоро ты услышишь

От иудейского царя,

Как мудрость, посланная свыше,

Да будет сказано не зря».

 

Но ночь брала своё. И вскоре

Сон вежды старика сомкнул.

И он, с усталостью не споря,

Склонившись у огня, заснул.

И этот плен царицу следом

Окутал. Угасал костёр.

И утомлённая Македа

Вернулась в царский свой шатёр.

 

Уже погасли звёзды в небе;

И жрец, взирая на луну,

Алмаке утренний молебен

Вознёс, нарушив тишину.

Заря, предвестница восхода,

Над горизонтом занялась,

И синий купол небосвода

Встречал уже другую власть.

 

  Глава V

 

Свой первый луч мечом вонзая

В безоблачный небесный свод,

Мрак над землёю разверзая,

Восточный горизонт восход

Объял, как пламенем пожара.

И воздух маревом плясал

На фоне огненного шара.

Грозились зноем небеса.

 

Дорога дальняя без боя

Своих позиций не сдаёт,

Но караван привычным строем

Как прежде движется вперёд –

За шагом шаг к заветной цели

Всё дальше от земли родной,

Туда, куда никто доселе

С Офира не ступал ногой.

 

Но вот – два всадника навстречу,

Вздымая пыли облака,

Спешат, покинув город вечный.

Завидев их издалека,

Царица молвила: «Те двое,

Что направляются сюда,

Коль встретиться хотят со мною,

Пускай предстанут без труда».

 

Едва приблизившись к колонне,

Идущей к городу, гонцы

Тотчас же спешились. Их кони

Охраной были под уздцы

Вмиг перехвачены. И воин

С глубоким шрамом на лице

Позвал их жестом за собою

Туда, где в золотом венце

 

Поверх волос иссиня-чёрных,

Храня спокойствие и стать,

В кругу своих вельмож придворных

Ждала их та, кого назвать

Прекрасной девой было б мало.

Служанка за её спиной

Качала веер опахала,

Не споря с участью такой.

 

К царице взглядом обращаясь

И глядя прямо ей в глаза,

Своим догадкам доверяясь,

Один из прибывших сказал:

«Во исполненье воли царской

Должны мы встретить караван,

Что снаряжён царицей Савской

И движется из южных стран».

 

«Вы тех нашли, кого искали. –

Македа отвечала им, –

Но кто же вы, что пищу дали

Для толков спутникам моим?»

И тот, что был годами старше

Другого, ей ответил так:

«Знать имена ты в праве наши.

Зовут меня, царица, Марк.

 

Я тот, кто удостоен чести

Быть другом своего царя.

И этот царь тебе известен.

Ведь путь твой лёг сюда не зря?»

Она ответила: «Не скрою,

Я встречи жду с твоим царём.

А этот юноша с тобою –

Кто он? Что скажешь ты о нём?»

 

«В любом труде моём опора

И помощь мне – мой старший сын.

Ему моим не быть позором.

Зовут его – Бениамин.

Дозволь теперь, когда ты знаешь,

Царица, наши имена,

Спросить тебя: что ожидаешь

От встречи с тем, кому дана

 

Всевышней волею награда

За боголюбие его –

Та мудрость, что дороже клада?

И нет ценнее ничего!»

«В пути продолжим мы беседу,

Поскольку время нас не ждёт. –

Купцу ответила Македа. –

Пусть караван вперёд идёт.

 

Поход свой дальний завершая,

Чтоб встретиться с царём твоим,

Сегодня к вечеру должна я

Явиться в Иерусалим».

«Тебе – ответил Марк с поклоном –

Я прекословить не могу.

Кто дружбы ищет с Соломоном,

Тот видит пусть во мне слугу».

 

«Слуг у меня своих хватает.

В тебе же видеть я хочу

Того, кто дружбу предлагает.

А для начала я вручу

Бениамину две вещицы.

Пусть он садится на коня

И с ними к Соломону мчится

С загадкой первой от меня».

 

«Твоё задание любое

Исполнить мне – почётный труд. –

Ответил юноша. – Тобою

Я рад замеченным быть тут!»

Но блеск в глазах её зелёных

Бениамину дал понять,

Что трудно будет Соломону

Загадку эту разгадать.

 

«Я вижу, застоялись кони,

Коль скоро сёдла их пусты. –

Царица хлопнула в ладони. –

Пусть принесут сюда цветы,

Что всю дорогу берегла я

От зноя, стужи и ветров

Из дорогого сердцу края

До иорданских берегов».

 

И тотчас отрок темнокожий

Принёс два глиняных горшка;

В них – два цветка, друг с другом схожих,

Как близнецы, до лепестка.

Две одинаковые розы –

Неразличимы меж собой,

Как в травах утренние слёзы.

Но лишь одна была живой.

 

Другая роза – рукотворна,

Но в ней подделка не видна;

Искусно мастером придворным

Была исполнена она.

«Вот то, о чём я говорила. –

Царица, в руки взяв цветы,

Бениамину их вручила. –

Хочу, чтоб их доставил ты

 

Царю. Коль мудрость в нём большая,

Он без труда найдёт ответ,

Которая из роз живая,

Ну а в которой жизни нет».

«Ещё не обернутся тени

К востоку, – юноша сказал, –

Я преклоню свои колени

Пред ним, войдя в дворцовый зал.

 

Когда б задачу ты сложнее

В сто крат определила мне,

Скажу, что справиться мне с нею

Почётней было бы вдвойне!»

Закончив так, он удалился.

И только пыльный шлейф за ним

Из-под копыт коня клубился

Дорогой в Иерусалим.

 

Глава VI

 

Израиль, колыбель пророков,

Земля, тем давшая приют,

Кто властью был тесним жестокой

И обречён на рабский труд.

Потомки тех, кто с Моисеем

Шёл по пустыне сорок лет,

На годы долгие осели

Здесь, где оставили свой след:

 

И Навин, Божий собеседник,

Переступивший Иордан,

Земного пастыря наследник,

Кому закон в скрижалях дан;

И хананеев враг – Иуда,

Спаливший Иерусалим,

С кем был Господь в делах, покуда

Израиль не познал Бохим;

 

И сын Кеназа, что народ свой

С Хусарсафемом разлучил;

Аод левша, чей меч двуострый

Царя Еглона плоть пронзил;

И Самегар судья; Девора,

Варака славшая на бой

С Сисарой на венце Фавора,

Что пал с пробитой головой;

 

И Гедеон, кому знаменьем

Шерстным был знак на подвиг дан,

Подвергший самоистребленью

Под трубы Мадиамский стан;

Авимелех, убивший братьев,

Войдя в Иеровалов дом,

Три года шедший к тяжкой плате,

Сражённый жернова куском.

 

И Фола, родом из Шамира,

Судья Израиля; и тот,

Чьё имя было Иаира;

И Иеффай, кого народ

Вождём поставил над собою,

Дабы спасение найти

От тех, кто шёл на них войною,

Смерть сея на своём пути;

 

И Есевон; Елон; и шедший

За ним Гиллелов сын Авдон;

И в Газе смерть свою нашедший,

Круша столпы, слепой Самсон.

И Руфь, родившая Овида,

Воозовой женою став;

И Иессей, отец Давида,

Кем был повержен Голиаф.

 

И тот, чей дом за грех сыновний

На вечный срок наказан был

Проклятьем – ранней долей вдовьей;

И прозорливый Самуил;

И им помазанный на царство

Саул, отверженный потом

Всевышним за своё коварство;

И тот, кто после стал вождём, –

 

Давид, Вирсавию познавший,

Ему родившую того,

Кто был в роду отнюдь не старший,

Но принял царство от него,

Кем был построен Храм Господень,

Кто ныне властью наделён,

Чей суд земной богоугоден,

Мудрец средь мудрых – Соломон.

 

И вот теперь по землям этим

Царицы Савской караван,

От первых дней спустя столетья,

В престольный град израильтян

Ступает. Тенью дромадера

Укрывшись от дневной жары,

Две чёрных стелятся пантеры,

Храня покорность до поры.

 

Их шерсть – атлáс с отливом синим

В движениях упругих тел,

Исполненных изящных линий

В своей звериной красоте.

Иной себе не зная доли,

При царской свите, как всегда,

Их, ограничивая в воле,

Цепные держат повода.

 

Заметив нерешимость Марка,

Царица молвила ему:

«Хорошим будут ли подарком

Они владыке твоему?»

«Мой царь владеет даром Божьим. –

Он отвечал ей. – В мире нет

Такого зверя, с кем не сможет

Мой господин вести бесед».

 

«Легенд я слышала немало,

Что слабых могут покорить,

И колдунов я многих знала,

Способных чудеса творить.

Ужели тварей бессловесных

Ему известны языки –

Земных, морских и поднебесных?

Как верить мне словам таким?»

 

«Твоя ирония, царица,

Весьма напрасна. И тому

Свидетельством пусть будет птица,

Весть господину моему

Принесшая, слетав однажды

В страну далёкую твою,

Откуда Бог тебя отважил

На путь к мудрейшему царю».

 

«Ты не о той ли молвишь птахе,

Что видела в Марибе я,

Когда на жертвенник Алмаке

Пролилась кровь невинная?

Когда ж ослабленные крылья

Её в небесной вышине

Держать уже не в силах были,

Она упала в руки мне.

 

Однако же хитёр он, право!

Послать крылатого гонца!

Видать, о нём не лжива слава:

Велик в премудрости твой царь!

Клянусь тебе хранить молчанье,

Коль выдал ты его секрет».

Но Марк с улыбкой отвечал ей:

«Секрета никакого нет».

 

«Ответь мне, Марк, – она спросила, –

Коль верить в Бога твоего,

То что небесные светила –

Луна и солнце – для Него?

Неужто и они подвластны

Ему, и временнýю нить,

Что вьют они в зените ясном,

Способен Он остановить?»

 

«Коль Он сочтёт необходимым

Вспять повернуть их вечный ход,

То будет так! И путь незримый,

Небесный пересекший свод,

С Всевышней волею не споря,

Направит солнце по следам

От глади западного моря

К восточным – Мёртвым – берегам.

 

Чтоб моему поверить слову,

Послушай ныне мой рассказ

О том, как волей Иеговы

Был отдалён закатный час:

Когда войной пошёл Израиль

Разбить союз пяти царей,

Господь народ Свой не оставил

В бою без помощи Своей.

 

В тот день к Всевышнему в молитве

Воззвал непобедимый вождь.

И враг, поверженный в той битве,

Бежал. Но их каменьев дождь

Настиг на склонах Вефорона;

И тот, кто пал не от меча

В сраженье подле Гаваона,

Пал от Господнего бича.

 

И крикнул Иисус, сын Навин:

«Стой, Солнце! И Луна, замри!»

И Бог на месте их оставил.

И был тот день неповторим!

Стояло солнце среди неба

И не спешило на закат.

И более народ мой не был

Такою помощью объят.

 

Сам Бог сражался за Израиль!

И долог был тот грозный день.

Когда же стан врагов истаял,

Свой рост возобновила тень».

Марк замолчал. Но смог ли речью

Своей он убедить её?

А вдруг под плотью человечьей

И вовсе дьявол утаён?

 

Не забывая о наказе

Узнать, правдива ли молва

О том, что облик безобразен

Царицы, Марк едва скрывал

Свой интерес к персоне царской,

Но все старания его

Увидеть зло в царице Савской

Не приносили ничего.

 

Что под одеждами сокрыто

У этой женщины от глаз?

Ужель козлиные копыта?

Не мог он разглядеть сейчас

Того, о чём молва гласила.

Что скажет Соломону он?

Ведь может быть, с нечистой силой

Ждёт встречи мудрый Соломон.

 

Всё ближе город становился;

И Гей-Хиннома серый дым,

Что возле стен его клубился,

Сливался с небом голубым.

Всё позади: пески барханов,

И дней тягучих маета.

И вот пред царским караваном

Открылись южные врата.

 

Глава VII

 

Она входила в Город Мира,

Ещё не ведая о том,

Что ей, владычице Офира,

Вдали оставившей свой дом,

Судьбой отведены страницы

Писания, куда она

На Суд восставшею царицей

Навеки будет внесена.

 

Взревели трубы! Ликованьем

Встречали толпы горожан

Преодолевший расстоянья

Царицы Савской караван.

Красóты Иерусалима,

Его садов и площадей,

Как в сказке, проплывали мимо

И вновь вставали перед ней.

 

И стар и млад, мужи и жёны,

Купец и мытарь, чернь и знать,

И книжник, паствой окружённый,

Чтоб гостье почести воздать,

Заполонив собой столицу,

Цветами путь стелили ей

Туда, где ожидал царицу

Мудрейший из земных царей.

 

«Смотри, – сказал ей Марк, – любуйся!

Весь этот праздник – для тебя:

И это радостное буйство,

И эти горны, что трубят,

И все цветы, что под ногами

Твоих верблюдов смерть нашли,

И эти люди, что цветами

Устлать твой путь сюда пришли!»

 

«Столь превосходного приёма,

Признаюсь, ждать я не могла, –

Она сказала, – даже дома,

Когда на царский трон взошла!

К чему такое почитанье?

Ведь твоему народу я

Чужда своим исповеданьем –

Иная вера у меня».

 

«Мой царь – с улыбкой Марк ответил –

Не только властью наделён.

Коль скоро так тебя он встретил,

В гостях тебя рад видеть он.

Взгляни туда! Ты видишь это?» –

Он руку устремил вперёд:

Там, залитый лучами света,

Дворцовый возвышался свод.

 

Сего творения родитель –

Царь зодчих и учитель им.

Воздвигший царскую обитель

Воспел себя трудом своим.

Владыки Тирского, Хирама

Дар: алавастровый рельеф,

Витая медь, блестящий мрамор,

Ливанских благородство древ.

 

Тут караван остановился.

Царица спешилась, и к ней

Навстречу некто устремился,

Сойдя с дворцовых ступеней.

Сказать, что он красив был, трудно.

Но в чём мужская красота?

Она – в делах, в поступках мудрых;

Ей не присуща суета.

 

«Приветствую тебя, царица! –

Он начал. – Несказанно рад

Встречать тебя в своей столице

У приступов дворцовых врат».

И молвил шёпотом царице

Марк: «Ныне путь далёкий твой

На этой встрече завершится –

Царь Соломон перед тобой!»

 

«Помилуй, Марк, – она сказала, –

Ужель сама не вижу я

Того, к кому свой путь держала

В томящем ожиданье дня,

Когда б свершилась наша встреча,

И я увидеть бы могла

Того, чья мудрость безупречна,

Чья слава мир обволокла».

 

И к Соломону обращаясь,

Царица отвечала так:

«В поход далёкий собираясь,

Могла ли я в своих мечтах

Об этой встрече, столь желанной,

Нарисовать такой приём?

Ведь мой приход к тебе – незваный.

Что для себя ты видишь в нём?»

 

«Одно скажу, – ей царь ответил. –

Всему есть промысел Святой.

Сегодня я, возможно, встретил

Ту, что отнимет мой покой.

А может быть, несёшь ты нечто,

Что может жизнь мою сгубить.

Что ж, на земле ничто не вечно.

А значит, так тому и быть».

 

«С такою лёгкостью об этом

Ты рассуждаешь, не страшась,

Что даже брошенной монетой

Невидимая правит власть?»

И Соломон: «Врагов, друзей ли

Мы выбираем сами. Но!

Всегда ли пахарь знает земли,

Где ляжет хлебное зерно?

 

И в том для размышлений пища:

Кто в вечном поиске врагов,

Тот непременно их отыщет.

Закон враждебности таков!

Но мудрый тот, кто осторожен.

Найти друзей всегда сложней.

Враг изменить тебе не может,

Предательство – удел друзей.

 

Скажи сама, что побудило

Тебя на столь нелёгкий труд?

Возможно, даже воды Нила

Себе короче русло вьют,

Чем путь, проделанный тобою.

И вот ты здесь. Открой секрет:

Зачем увидеться со мною

Желала?» И она в ответ:

 

«Из уст купцов, чьих караванов

Пути легли через Офир,

Я слышала о многих странах,

Чья слава покоряла мир.

Но слава, взятая в сраженьях, –

Не то, чем я восхищена.

Устав от войн во избавленье,

Мной проклята была война.

 

Иная слава – власть тирана,

Что в страхе держит свой народ.

Своим величием обманным

Кому такой правитель врёт?

А есть и те, кому богатства

Затмили всё, покой отняв.

Се племена – корысти паства;

Их слава – скука для меня.

 

И вот однажды я узнала,

Что есть страна, в которой царь

Владеет мудростью немалой

И славит некого Творца –

Единого, живого Бога,

В Чьей власти небо и земля.

И стало ясно мне: дорога

Туда проложена моя!

 

Теперь, когда он предо мною –

Великий царь, царь Соломон,

Я радости своей не скрою,

Что труд мой был вознаграждён».

«Слова мне слышать лестно эти.

И у себя я видеть рад

Такую гостью, – он ответил, –

Что так прекрасна и мудра!»

 

Он беглый взгляд на Марка кинул,

В глазах вопрос: «Что видел ты?»

Но тот лишь взор отвёл повинный

В оковах жёстких немоты.

Что мог сказать он, коль не ведал

И сам, правдивы ли, пусты

Те слухи, что таит Македа

В одеждах дьявола черты?

 

Когда же взгляд свой пóднял снова,

Увидел он, что Соломон

Не на него глядит сурово,

А гостью провожает он –

Владычицу страны далёкой,

Чей путь не ведал счёта дням, –

К ступеням, что чредой высокой

Стремились к царственным сеням,

 

Там, рядом с домом Соломона

Был Божий храм. Его притвор

Хранили две литых колонны,

Сияньем  ослепляя взор.

Их имена – Воаз, в ком сила,

И основатель Иахин,

Чья медь горела под Светилом

От постаментов до вершин.

 

Глава VIII

 

Был во дворце у Соломона

Роскошный зал. Хрустальный пол

В нём, словно озеро у трона,

От входа до приступок вёл.

Сквозь толщь прозрачного настила

Ступающему взор пленил

Чудесный мир, где жизнь царила, –

Отвлечься не хватало сил!

 

Там стайки мелких рыб метались

Меж водных трав. Огни лампад

От этой глади отражались,

В обман ввергая первый взгляд.

И этот водоём казался

Не глубже юного ручья,

Что звонкой лентою спускался

Со склона горного плеча.

 

В обмане этом царь находит

Свой прок (он хитрость в помощь взял):

И вот царицу он подводит

К раскрытым створам в этот зал.

Через порог переступая,

Минуя мраморный проём,

Она в смятенье замирает,

Заметив этот водоём.

 

Едва ль царица, видя это,

Сумела бы предположить,

Что озеро в хрусталь одето.

И чтоб одежд не замочить

Своих, ступая этим полом,

Не ведая, на сколь он лжив,

Приподняла края подола,

Тем самым ноги обнажив.

 

Мгновенье – и стопа Македы

Опору твёрдую нашла.

Но этот миг царю поведал,

Что та молва о ней лгала.

Тем, что глаза его успели

Увидеть, был он поражён:

Таких красивых ног доселе

Ещё не видел Соломон!

 

«О, злые языки! Доколе

Дано вам источать свой яд?

Как ветер в поле, своеволен

Всяк, кто на вымысел богат».

От зорких глаз царицы Савской

Не скрылся Соломонов гнев:

«К кому ты нынче так неласков?

Иль это показалось мне?»

 

«Ужели гнев был выдан мною?

Коль так, – ответил Соломон, –

Тебе я свой секрет открою.

Да не обиден будет он».

И он своей поведал гостье

О том, как скверная молва

Свои пути по свету мостит,

Как люди верят в те слова.

 

«Так вот в чём хитрость заключалась,

Когда вошли мы в эту дверь! –

Она со смехом отвечала. –

Спокоен ли мой друг теперь,

Когда смог лично убедиться

В том, что ни шерсти, ни копыт

Нет у загадочной царицы,

И стан косою не обвит?»

 

«Прочь от себя гоню сомненья!

Отныне, – Соломон сказал, –

Тот, кто подвергнет возрожденью

Сей слух, пусть вспомнит этот зал!»

Огонь лампадный с новой силой

В просторном зале воссиял,

И блеск хрустального настила

Уже не так царице лгал.

 

Глава IX

 

При новом свете ей открылся

Огромный зал, где царский трон

Сияньем золота светился

В квадрате четырёх колонн,

Что по углам его стояли,

Смыкаясь куполом над ним;

Их шесть ступеней возвышали

Курганом мраморным своим.

 

И, украшая восхожденье

К нему, златых двенадцать львов

Застыли по краям ступеней,

И столько ж золотых орлов.

Они, как стражники немые,

Трон Соломона стерегут,

И днём, и ночью гордо выи

Держа свои, бессменны тут;

 

Каменьев россыпь драгоценных,

Вкрапившись в лестничный подъём

Меж этой стражею несменной,

Горела радужным огнём.

Сей трон какой-то мощной силой

Пространство зала наполнял.

И гордый голубь златокрылый

У изголовья восседал.

 

В лучах звезды восьмиконечной

Он воздух крыльями взрезал;

Над ним – семи огней подсвечник

И виноградная лоза,

Чья тень затейливым узором

На царском троне возлегла,

Покинув дольные просторы,

Свои побеги здесь плела.

 

Туда, где высился свободный,

Никем не занятый престол,

Ступеней камень благородный

Македу с Соломоном вёл.

Едва стопа её коснулась

Шестой из них, как вдруг она

К царю всем телом обернулась,

Сказав: «Я столь восхищена

 

Тем, что глазам моим открылось

В твоём дворце и вне его!

Должно быть, безгранична милость

К тебе у Бога твоего.

Возможно, это на решенье

Когда-то навело меня.

И так скажу: с того мгновенья,

Как о тебе узнала я,

 

Любую весть, где ты хоть словом

Единым упомянут был,

Я выслушать была готова,

Кто б мне её ни приносил.

И я, рассказам тем внимая,

Всё больше утверждалась в том,

Что ждёт меня к тебе прямая

Дорога. На пути своём

 

Людей я многих повстречала,

Несущих славу о тебе.

И всё ж, их слов мне было мало,

Чтоб я представила себе

Всю роскошь твоего чертога,

И подданных, и даже слуг,

Ещё не преступив порога

Твоей обители, мой друг».

 

«Всё то, что видишь ты, царица,

Мне Тем дано, – он отвечал, –

Чья власть – без срока, без границы,

Кто есть Начало всех начал.

Когда б не Он мне был Всевышним,

Когда б иных богов я чтил,

Дано ли было б мне услышать

Глас Божий, что мне возвестил:

 

«Ты – царь над избранным народом,

Кому великою ценой

Была дарована свобода.

Престол Давида ныне – твой.

И он ходил передо Мною;

Был сердцем чист и правдой жив.

И ныне говорю с тобою,

Печать на вежды возложив:

 

Любые блага жизни этой

Я дам тебе». – Слова Его,

Как тьму, пронизывали светом

Туман сознанья моего;

Как зёрна наполняют колос

Собою в урожайный год,

Так полон был Господень голос

Своих Божественных щедрот.

 

Он говорил: «Да не стеснятся

Ничем желания твои.

Проси Меня – и воплотятся

Моим велением они».

И я сказал: «Господь мой, Боже!

Тому, кто чист был пред Тобой,

Ты милость дал и приумножил

Её. И раб покорный Твой

 

Тебе был верен и угоден

До завершенья дней своих;

И путь, что им по жизни пройден,

Был праведным в глазах Твоих.

Но кто есть я? Приняв в наследство

Давидов трон, удел такой

Под силу ль мне?» И Он: «Отец Твой

Ведом Моею был рукой.

 

И ты Мою познаешь милость,

Коль той дорогою пойдёшь,

Что твоему отцу открылась,

И в сторону не отвернёшь».

Я отвечал Ему: «Кто сможет

Числом измерить Твой народ?

Он так велик! А я? О, Боже,

Где выход мой и где мой вход?

 

С тех самых пор, как Ты поставил

Меня царём над сей землёй,

Которой мой родитель правил,

Народ, что избран был Тобой,

Пред кем Ты Свой обет исполнил,

Введя се племя в Ханаан,

О ком Ты днём и ночью помнил,

Умножил свой оседлый стан.

 

И коль на царство я помазан

Был Вышней волею Твоей,

Даруй, Господь, мне ясный разум,

И свет Свой на меня пролей».

«Ответ Мне твой благоугоден.

И милость такова Моя: –

Я вновь услышал глас Господень, –

За то, что просишь у Меня

 

Не долгих лет себе, не злата,

Не душ врагов твоих, но то,

Чем власть воистину богата,

Как семенем богат цветок.

Твоей внимая просьбе, ныне

Дарую то, что ты просил.

И дом твой милость не покинет,

Покуда полон будешь сил

 

Моими следовать путями,

Как шёл отец твой. Сверх того:

Металл дарю тебе и камень –

Для утвержденья твоего».

Так говорил со мной Всевышний.

И милость мне была дана

В тот миг, как, речь Его услышав,

Я пробудился ото сна».

 

Глава X

 

Прощалось солнце с небосклоном,

Ложась на горизонт. И день

В священном граде Соломона

Вечерняя сменяла тень.

Стемнело небо на востоке,

И первая звезда зажглась;

Луна, как путник одинокий,

На свод небесный вознеслась.

 

Царица, чувствуя усталость,

Влекущую её на сон,

Едва ли на ногах держалась.

Заметив это, Соломон,

Ей предложил опочивальню,

Что во дворце его была,

Сказав ей так: «В дороге дальней

Ночь не одну ты провела

 

В шатре своём, в походном ложе,

Где дым костров и ветра вой,

И холод утренний тревожат

Недолговременный покой.

Но здесь твой сон стеснён не будет

Ничем: ни звук, ни яркий свет

Тебя до срока не разбудят.

И в том даю тебе обет».

 

Входя в просторные покои,

Где ожидал ночлег её,

Она двух девушек с собою

Для омовения зовёт.

И тотчас юные девицы,

Бесшумно проскользнув в проём,

Шелками ложе для царицы

Стелили пред грядущим сном.

 

Дыхание ночной прохлады

Ласкало царскую постель,

И лунный свет на полог падал,

Скрывавший медную купель.

И хоть уже смыкал ей вежды

Груз наступающего сна,

Македа сбросила одежды

И, как была, обнажена,

 

Прошла за занавес. Служанки

Сейчас же поспешили к ней, –

Две длинновласые смуглянки, –

Чтоб  с тела госпожи своей

Столь долгожданным омовеньем

Дорожную усталость снять;

И после – негою забвенья

Истому в телесах унять.

 

Найдёт ли кто такие строки,

Чтоб описать блаженство то,

Когда, закончив путь далёкий,

Проложенный своей мечтой,

В купель с водою погрузиться,

Вдыхая травный аромат,

И двум приспешницам-девицам,

Чьи руки чудеса творят,

 

Доверить стонущее тело,

Закрыв уставшие глаза,

И в их движениях умелых

Такую нежность осязать,

Что, позабыв про все лишенья,

Не размышляя ни о чём,

Ловить прекрасные мгновенья

И предвкушать забвенье сном.

 

О, тишина, как ты прекрасна!

И миротворен твой покой,

Как звёздный сонм на небе ясном

Ночной – задумчивой – порой.

Один лишь плеск воды негромкий

С оглядкой, вкрадчивый, как вор,

Из берегов купели ёмкой

Вёл с тишиною разговор.

 

О, тишина, ты так ранима,

Так беззащитна и редка!

Ты –  гостья Иерусалима.

Здесь власть твоя так коротка!

Не оборвись случайным звуком,

Дворцовых стен не покидай,

И Соломонову поруку

Перед царицей не предай.

 

Глава XI

 

Рождался день в лучах рассвета.

И птичий хор ему был рад.

Пришла пора спросить ответа

С того, кто мудростью богат,

Сумел ли он умом проворным

Два алых цвета различить,

И от живого рукотворный

Своей догадкой отделить?

 

Настало время испытаний!

Пусть слава мудрого царя

Сегодня либо мифом станет,

В людских устах рождённым зря,

Иль правдой чистой утвердится

И не покинет этот мир.

Затем ли Савская царица

Идёт на Соломонов пир?

 

И настежь двери отворились

Пред нею в тот огромный зал,

Где в танце девушки кружились,

И яркий свет слепил глаза.

Одежды их прозрачной тканью

Едва скрывали наготу

Их юных тел, играя гранью,

Делящей грех и красоту.

 

Мгновение – и смолкли звуки;

Их танец оборвался вдруг,

Как рвётся тетива на луке,

Со звоном выпрямляя лук.

Зал замер. И десятки взглядов

Сейчас же устремились к ней.

И голос, прозвучавший рядом,

Казался криком в тишине.

 

Он молвил: «Что с тобой, царица?

Что шаг удерживает твой

И не даёт пошевелиться,

Тебе, как будто пред тобой

Куртина высится глухая,

Собою преграждая путь?

Скажи, царица, что мешает

Тебе навстречу им шагнуть?»

 

Вдруг показался ей знакомым

Глас, что услышала она.

Он словно снял с неё оковы

И вырвал из объятий сна.

«Марк? Видеть вновь тебя я рада!

Будь добр, сопроводи меня.

Глазам моим привыкнуть надо

К такому множеству огня».

 

И он в ответ: «Ступай. Я – следом,

Едва возобновишь свой шаг.

Царь ждёт тебя». И вот Македа

Идёт по залу не спеша.

Свой ясный взор очей зелёных

На краткий миг не отвела

Она от взгляда Соломона.

Как лебедь белая, плыла

 

Царица средь большого зала

И восхищала взоры тех,

Кого блаженными считала

В свой срок меж двух судебных вех.

Им жизнь беспошлинное право

Великой мудрости внимать

Того, о ком бессмертна слава,

Не поскупилась даровать.

 

Здесь были те, кто дружбой связан

Был с величайшим из царей,

И те, кому он был обязан

Престолом до скончанья дней:

Его помазавший в Гионе

На царство, веры страж, Садок;

И, глас о юном Соломоне

Давиду пóдавший, пророк,

 

Когда Адония, в коварстве

Заклав у камня Зохелет

Своих тельцов в мечтах о царстве,

Перечеркнул отца завет,

Нафан, мудрец и прозорливец,

Уста Всевышнего Творца,

Он –  справедливости ревнивец

И совесть Сладкого Певца;

 

Здесь были сыновья Нафана:

Азария, чей долг – следить,

Чтоб из провинций караваны

Пути не прерывали нить;

И брат его, что возле трона

Стоит заслугами отца,

Завуф, друг детства Соломона,

И с ним совет свой держит царь;

 

Начальник воинства, Ванея,

Делами славен и велик,

Жизнь Иоава и Семея

Пресекший, словно львиный рык;

И тот, чей слог потомкам внятен

О славном мудростью царе, –

Иософат, дееписатель

И летописец при дворе;

 

Адонирам, верховный мытарь;

Смотритель дома, Ахисар;

И те, чей хлеб – перо и свиток:

Два Соломоновых писца;

Двенадцать приставов коленных –

Поставщики его двора;

Собор купцов, мужей степенных, –

В стезе торговой мастера.

 

Сколь долго знатные вельможи

Свою хранили б немоту?

И лишь тогда собор их ожил,

Как рой пчелиный на цвету,

Когда сам царь, взяв кубок в руку,

Поднял его и так сказал:

«Презрим печаль, отвергнем скуку!

Веселием наполним зал!

 

Почтите ту, кто перед вами!

Похвально мужество её.

Как капля точит твёрдый камень,

Так подвиг длился день за днём,

За шагом шаг трудом немалым

Свой путь прокладывая там,

Где от великого Начала

Пространство отдано ветрам».

 

В приветствии высокой гостьи

На выдохе едином зал

Ликующим многоголосьем

Своё спокойствие взорвал.

Слов сквозь раздавшиеся крики

Она расслышать не могла,

Но длань великого владыки

Её десницу приняла.

 

«Благодарю. Но для начала

Ответь мне на вопрос один. –

Ему царица отвечала. –

Доставил ли Бениамин

Тебе две розы, цветом алым

И формой схожие, затем,

Чтоб Кладезь мудрости немалой,

Непревзойдённый в ней никем,

 

Взглянув на них, назвал живую

И ту, в которой жизни нет?

Загадку я задам вторую

Тебе, коль верный дашь ответ.

Но если вдруг ты ошибёшься,

Позволь мне усомниться в том,

Что справедливо ты зовёшься

Мудрейшим на земле царём.

 

Ведь тот, кому ниспослан свыше

Когда-то ясный разум был,

Решенье верное отыщет,

Больших не прилагая сил.

Прости меня за жёсткость эту,

Но именно к тебе я шла,

Как мотылёк стремится к свету.

Не дай же мне обжечь крыла».

 

Ещё никто столь дерзновенно

Сомнению не подвергал

Дар Соломона. И мгновенно

Затих, доселе шумный, зал.

И молвил царь: «Твою загадку

Мне помогла решить пчела.

Она, нектар почуяв сладкий,

Мне правильный ответ дала».

 

Он подал знак кому-то в зале –

Без промедлений в тот же миг

Там, где недавно танцевали

Девицы, столик вдруг возник.

На нём ларец стоял хрустальный,

Витым объятый серебром.

Как сёстры в схожести зеркальной,

Две розы находились в нём.

 

«Слова – тщета. Они не впрок нам.

Нехитрым делом выбор свой

Я поясню. Откройте окна! –

Царь крикнул, – дабы свет дневной

Наполнил зал. Храни терпенье, –

К царице обратился он, –

И да развеются сомненья

Твои, Македа, словно сон».

 

Он взял ларец с цветами в руки

И с ним проследовал к окну,

В ничтожном различая звуке,

Едва сверлившем тишину,

Жужжанье пчёл в саду дворцовом,

Где их неугомонный рой

Кружил над пастбищем пыльцовым,

Забыв про отдых и покой.

 

Одна из пчёл в окно влетела

И, над цветами покружив,

На лепестки бутона села

Того из них, что был нелжив.

Царь взял его, сказав царице:

«А вот и мой тебе ответ.

Пчела не может ошибиться.

И выбора вернее нет!»

 

«Ну что ж, оспорить я не в праве

Сей выбор, – молвила она, –

Природа насекомой твари

Непогрешима и верна!

Поблёкла тень моих сомнений,

Но – случай всё ж  тебе помог.

Чтоб не осталось даже тени,

Открой ещё один замок.

 

Ключом к нему пусть мудрость станет,

Ответ пусть разум твой найдёт;

И пусть тебя он не обманет,

Чутьё тебя не подведёт.

Готов ли ты мою вторую

Загадку выслушать?» И царь:

«Вступив с тобой в твою игру, я

Держаться должен до конца!»

 

«Растёт в полях – на радость птицам,

А рыбам гибель он несёт;

В нём бедняков позор таится

И состоятельных почёт.

Покойникам он – украшенье,

Живых же устрашает он.

Итак, я жду твоё решенье.

Что это?» Царь в ответ ей: «Лён!

 

Его колосья птиц питают;

Рыбак льняную сеть плетёт,

И рыб на гибель обрекает,

Её бросая в бездну вод.

Из льна красивые одежды

Почтенность множат богачей;

Лохмотья ж нищих безнадежно

Клеймят бесчестием людей.

 

Умерших саван украшает

Пред тем, как примет их земля;

Иных – при жизни устрашает

Льняная прочная петля.

Могу ли я питать надежды,

Что я загадку разгадал?»

Царица опустила вежды:

«Ты правильный ответ мне дал».

 

Глава XII

 

Когда в лучах закатных город

Вечернюю прохладу ждал,

Когда ворот смыкались створы,

И шум на площадях стихал,

Всё дальше тени устремлялись

От раскалённых за день стен,

Всё ниже небеса казались.

Вина хмельного мягкий плен

 

Уже в своих держал объятьях

И плоть, и мысли, и язык;

Уже был смысл речей невнятен,

Сливались музыка и крик,

И смех, и речь, в едином звуке

Смешавшись, веселили слух.

И в праве был предаться скуке

Лишь тот, кто нем был, слеп и глух.

 

И певчих хор, и танцовщицы,

И виночерпиев отряд,

Цветы, подносы, кубки, лица

Едва выхватывает взгляд

Из этой суматохи пира.

Уже в висках стучала кровь,

Но златом шитые подиры

Пред ней мелькали вновь и вновь.

 

Казалось всё прекрасной сказкой:

И этот пир, и этот зал.

Но разве ей, царице Савской,

Не сам ли Соломон сказал,

Что всё пройдёт? Ничто не вечно.

Всему свой срок и свой черёд.

И сколь веселье ни беспечно,

Ему на смену грусть придёт.

 

И сменит день пора ночная;

Пройдёт и ночь – наступит день;

И смерть любую жизнь венчает,

И свет перекрывает тень;

Союз царей война взрывает,

Но мир есть цель любой войны;

И этим дням, что битв не знают,

Свои срока отведены.

 

«О чём сейчас твои заботы? –

Прервал ей мысли Соломон. –

Ужели есть сегодня что-то,

Что духу нанесёт урон?

Ужель тебе не в радость боле

Веселье на моём пиру,

И тяготит тебя застолье?»

«О, нет! Конечно, нет, мой друг!

 

Мне всё в твоём дому отрадно:

И этот пир, и этот стол;

Речам твоим внимая жадно,

Что ты со мной доселе вёл,

Своих не скрою восхищений,

Сколь мудрость велика твоя!

И всё ж не ради развлечений

К тебе свой путь держала я.

 

Узнала я уже от Марка:

Знаком тебе зверей язык.

Так вот, среди моих подарков

Двух хищников услышав рык,

Сумеешь ли явить мне чудо

И к ним без страха подойти,

И в этом зале многолюдном

Со зверем разговор вести?»

 

И царь: «Зачем меня ты просишь

Об этом? В сердце ли своём

Ты до сих пор сомненья носишь?»

«Вчера – она сказала – днём,

Когда уже твоя столица,

Открылась взору моему,

Мне Марк поведал, будто птица,

Тебе послушна одному,

 

Через пустыни, реки, горы

В страну слетавшая мою,

Вела с тобою разговоры.

Иль я не правду говорю?»

«Ну что ж, – ей Соломон ответил, –

Мой друг тебе ни чуть не лгал.

Я обладаю даром этим,

Который мне Господь мой дал».

 

И вот в открывшиеся двери,

Едва он те слова сказал,

Два хищника – два чёрных зверя! –

Ворвались в многолюдный зал,

В зловещем рыке выпрямляя

В тугие струны повода;

И ахнул зал, в момент теряя

От вида их словесный дар.

 

Как воды грозного прибоя,

Отхлынув от прибрежных скал,

Спешат обратною волною,

Так те, кем был заполнен зал,

Отпрянули в испуге к стенам;

И кровь, согретая вином,

В единый миг застыла в венах

Холодным неподвижным льдом.

 

Когда б пантерам волю дали,

Отняв цепные повода,

Казалось, в клочья б разорвали

Они любого без труда.

Но сильный раб в своей деснице

Надёжно узы их держал;

Он лишь приказ из уст царицы,

Храня терпенье, ожидал.

 

«Взгляни на них! – Прервав молчанье,

Македа обратила взор

К царю. – Ужели в их рычанье

Ты можешь слышать разговор?

Коль так, спроси у них о доме,

Где начались их жизни дни.

Никто о нём не знает, кроме

Их и меня. Так пусть они

 

Тебе, мой друг, расскажут сами,

Где их начало, где их дом,

Когда и им присуща память,

Как человеку, о былом».

Не проронив в ответ ни слова,

Поднялся мудрый Соломон;

И к хищникам, убить готовым,

Свои шаги направил он.

 

Остановившись перед ними,

Он руку протянул вперёд

И так сказал: «Мир – моё имя.

Я тот, кто вашу боль уймёт.

Мой предок, что пришёл за вами

На эту землю, одарил

Вас Вышней волей именами,

И племя ваше покорил.

 

И тот, кто слову внял когда-то

Из уст Господних перед тем,

Как было всё водой объято,

Несущей в муках гибель всем.

За праведность свою одарен,

В ковчег неуязвимый свой

От каждой твари ввёл по паре.

И он – по крови предок мой!

 

Он спас от смерти семя ваше

Над бездной утолённых вод

Телами тех, кто скорбной чаши

Не миновал в тот страшный год.

Уймите же свой гнев напрасный!

Мне ярость ваша не страшна!

Не я ли тот, кому подвластны

По праву ваши племена?»

 

И с каждым словом Соломона

Всё тише делался их рык.

И вот уже как будто стоны,

Как умирающий старик,

Нутро их извергало звуки.

И в них угроза не слышна.

Он протянул к ним свои руки

И возложил на темена.

 

Потом, склонившийся над ними,

Он шёпотом продолжил речь.

Казалось, в Иерусалиме,

Затем чтоб тишину сберечь

И не прервать их разговора,

Всё вымерло на краткий срок.

И завороженного взора

От них никто отнять не мог.

 

Едва их кончилась беседа,

И царь поднялся в полный рост,

Стремя свой взгляд в глаза Македы,

Услышал он её вопрос:

«Коль скоро те, кто в этом зале,

Не исключая и меня,

Сего момента ожидали,

Своё молчание храня,

 

Поведай нам, мой друг, о чём вы

Столь тихий разговор вели?»

И он: «Кто с детства обречён был

Жить от родной земли вдали,

Чья воля сдержана цепями,

Чья пища – милость из руки,

А не добыча под когтями,

Законам зверя вопреки,

 

Приняв неволю как опеку,

Кто род не продолжает свой,

Кто всем обязан человеку:

Сиротством, жизнью и судьбой,

Восхвалят участь ли такую?

Взыщи с меня, коль я не прав,

Их речь ответную толкуя,

Словам, тебе неясным, вняв.

 

Сказали мне твои питомцы,

Что рождены они в лесах,

Где тень в борьбе с лучами солнца

Сильней; а ранняя роса,

Ложась на травы, пригибает

Их стебли до самих корней,

И держит их, не отпуская,

Под гнётом тяжести своей.

 

Леса кормили их, а жажду

Им утоляли воды рек

До той поры, пока однажды

К ним не явился человек.

Разя копьём, вонзая стрелы,

Вселяя страх, смерть сеял он.

Земля от крови багровела.

И крик. И плач. И хрип. И стон…

 

В тот день, родителей лишившись,

Они хозяев обрели.

И те, охотой насладившись,

Их на неволю обрекли,

Забрав с собою в дом вельможи,

Где тесная ждала их клеть,

Печаль и боль им приумножив.

Отрадней было б умереть,

 

Чем на цепи всю жизнь томиться,

Расставшись с волею навек,

И пищу принять с рук убийцы,

Чьё злое имя – человек.

Но время шрамы рубцевало

И притупляло эту боль,

Что прежде память им терзала,

Как, в рану проникая, соль.

 

И вот в том доме появился

Однажды гость заморский. Он

За них на злато не скупился.

И вскоре по безбрежью волн

Большой корабль вдогон закату

Их уносил от берегов,

Где слишком дорогую плату

Они за свой отдали кров.

 

Был сильный шторм. Кипело море,

Вздымая пену за бортом.

Но шёл корабль, с волною споря,

Туда, где ждал их новый дом.

Но был ли он милей, чем прежний?

О, нет! Всё та же маета,

Всё та же клеть, и цепи те же,

И грёз о родине тщета.

 

Ещё о том мне зверь поведал,

Что третий был у них приют.

Он – во дворце твоём, Македа.

Сады вокруг него цветут.

Там пенье птиц неугомонно,

Там пруд с прозрачною водой,

Тропой, как лентой, окаймлённый,

Хранит задумчивый покой.

 

Широкий двор в гранитном чреве

Большого царского дворца

Им новым домом стал на время,

Сменив пристанище купца,

Где безысходностью в зверинце

Тянулась дней их череда.

Ты жизнь вернула им, царица,

Затем, чтоб привести сюда.

 

Проделав долгий путь с тобою,

Лишившись на немалый срок

Уже привычного покоя,

Они ступили в мой чертог,

Не зная, что под этой крышей

Их уготовлено судьбе.

Вот всё, что я от них услышал.

А правда ль то – судить тебе».

 

Ответ был краток: «Как не верить

Словам твоим? Ты прав, мой друг!

Пускай отныне эти звери

Число твоих пополнят слуг.

Прими их в дар, коль обещала, –

И к Марку обращая лик, –

Не так ли я тебе сказала

Дорогой в Иерусалим?»

 

И тот, ответив ей поклоном,

Молчания не оборвал.

Внимая речи Соломона,

Им был объят дворцовый зал.

Но вскоре вновь весёлой пляской

И шумом был наполнен он.

И принял дар царицы Савской

Великомудрый Соломон.

 

Глава XIII

 

Холодный свет лучами косо

Спускался сквозь окна проём,

Как будто распустила косы

Алмака, дремлющая днём,

И возложила их на ложе

Македы в доме у того,

Кто завтра культ её низложит

Во имя Бога своего.

 

Он завтра распахнёт ей двери

В другую жизнь, где места нет

Для лжебогов и суеверий,

И сгинет прежней веры след.

И не оспорит власть Господню

Царица над судьбой своей.

Всё будет – завтра, а сегодня

Алмака расставалась с ней.

 

Едва свои закрыла очи

Македа, погружаясь в сон,

Как чей-то голос среди ночи

Явился к ней. И молвил он,

Своею бархатною лаской

Уснувший пробуждая слух

Лишённой сил царицы Савской:

«Покорна ли ладья веслу,

 

Иль парусу, или теченью –

Решает тот, кто держит путь.

Но даже малое волненье

Способно чёлн перевернуть.

Когда слаба рука, что правит

Веслом, и парус обветшал,

Удача кормщика оставит,

И вдруг замечется душа.

 

И где несчастному спасенья

Искать на гибнущем челне?

В круговороте ли сомнений

На ветром вздыбленной волне,

Иль там, где твердь береговая

Сулит спокойствие и жизнь?»

«Чей глас ко мне во тьме взывает? –

В ответ царица. – Покажись!»

 

«Всегда ли ты ведёшь беседы

Лишь с теми, кого око зрит?

Устами тех, чей лик неведом,

Порою правда говорит.

И как же та, кого богиней

Считала ты всю жизнь свою,

Кому ты преданна поныне

И здесь – в чужом тебе краю?

 

Признайся, были безответны

Твои мольбы и речи к ней,

Труды – пусты, старанья – тщетны

При свете жертвенных огней,

Что стены капищ озаряли

Безумной пляскою своей;

И камни идолов молчали» –

Вещал незримый голос ей.

 

Как маслом смазывают петли,

Чтоб скрип не издавали те,

Он был так мягок, так приветлив

Так безмятежен в темноте.

Так сладок мёд, и тень – отрада

Среди полуденной жары

Своею ласковой прохладой.

Но кто под этой маской скрыт?

 

Он продолжал: «Когда б ты знала,

Чьей воли раб усердный я,

Меня просить бы ты не стала

Явить свой лик. Не плоть моя

Несёт тебе ту весть, царица,

Что слышишь ты в словах моих.

Так пусть не взор, а слух стремится

Понять, кто пред тобой стоит.

 

Я прежде был одним из свиты

Небесного Царя. Но Им

В Его обитель дверь закрыта

И мне, и спутникам моим

С тех самых пор, когда в сраженье

Сошлись два войска в небесах:

Одно – подвергшее сомненью

Величье своего Творца,

 

Другое – преданное было

Ему. Оно и ныне с Ним.

И третьей нет на свете силы,

Лишь – Сатана и Элогим.

Придёт Другой к тебе и скажет:

«Послушай мудрого царя»,

Но верный ли Он путь укажет

Тебе, об этом говоря?»

 

«Уже я здесь! – воскликнул кто-то, –

Как смеешь ты, поганый бес,

Сюда из своего болота

Являться, не страшась небес!?

Сейчас же сгинь, покуда гневом

Не разразился Властелин

Земли и солнца, звёзд и неба!

Исчезни в сонме своих вин!

 

Иль ты забыл, какая кара

Вождя постигла твоего?

Тебе бы счесть Господним даром

Жизнь, возблагодарив Его!»

И тот в ответ: «Что нам браниться?

К чему сейчас нам этот спор?

Пусть выбор сделает царица,

С кем ей продолжить разговор».

 

«Оставь свой торг себе подобным! –

Господень Вестник оборвал

Его. – Тебе, притворщик злобный,

Всевышний права не давал

Вести свои дурные речи.

Молчи, приспешник Сатаны!

Иль мало вам – греха предтечи –

Вины Адамовой жены?»

 

И бес: «Ещё не все утраты

Понёс твой Бог среди людей!

Ещё наступит день Астарты,

И царь склонит главу пред ней.

И всё случится через женщин,

Что разделяют ложе с ним.

Над Бóльшим вознесётся Меньший,

И павший Иерусалим

 

Заплатит многолетним стоном

За прегрешение царя

В плену владыки Вавилона,

Любовь Господню потеряв.

Не тщетно ли твоё стремленье

В царице веру сохранить

В счастливое приобретенье,

Прервав моих вещаний нить?

 

Что ж, я уйду. Но знай, царица, –

К Македе обратился он, –

Ещё не поздно возвратиться

К тому, что свято испокон

Для каждого из тех, кто миром

И милостью обязан той,

Что благоденствие Офира

Хранит и ныне под луной».

 

И более уже ни слова

Он не изрёк из темноты.

И Ангел молвил ей: «Чтоб снова

Его не услыхала ты,

Его коварные стремленья

Под лживой маскою добра,

В сон облачённое, знаменье

Ты распознаешь до утра.

 

Покуда место есть на свете

Тому, кто искушенье шлёт

В речах своих Господним детям,

Всевышний выбор вам даёт.

Но оставаясь непреклонной,

Ты вскоре истину найдёшь.

На злате перстня Соломона

Слова ты мудрые прочтёшь».

 

Глава XIV

 

О, дивный плен ночных видений!

Как сладок он! Как сердцу мил!

Своей заботливою ленью

В иной – непостижимый – мир

И плоть, и разум погружая,

Как будто замедляет жизнь,

Незримой кистью размывая

Меж сном и явью рубежи.

 

И погрузившись в эту негу,

Царица видела во сне

В пустыне под палящим небом

Наездницу на скакуне.

Напуганный змеёй песчаной,

Конь нёс её во весь опор,

Взмывая на хребты барханов,

И – вниз стремглав, как камни с гор.

 

И дева юная не в силах

Остановить его была.

Но вдруг стрела коня пронзила,

И бег его оборвала!

И рухнул он, стрелой пронзённый,

И за собой её увлёк

В горячий, солнцем раскаленный,

Дышавший маревом, песок.

 

И вот он мёртв. Плечо бархана

Окрасилось в багровый цвет –

То кровь его смертельной раны

Свой скорбный оставляло след.

Его безжизненное тело

Всего лишь миг тому назад,

Гонимо страхом, вдаль летело.

А ныне он стрелою взят.

 

И рядом – всадница. Вся в белом,

Без чувств, красива и стройна.

Но кто она? Кто эта дева,

Что так прекрасна и юна?

И только ветра дуновенье

С её лица смахнуло плат,

Как тень последнего сомненья

В момент низведена была.

 

О, небеса! О, сонм небесный

Немых, невидимых владык!

То – Офирийская принцесса

Свой юный обнажила лик!

Да, то была она – Македа –

Шестнадцати неполных лет,

Когда ни страх за жизнь неведом,

Ни старости, ни смерти нет,

 

Когда всё – впереди, всё – вечно,

Когда всё просто и легко,

Жизнь – бесконечна, дни – беспечны,

А телеса томит покой,

Когда страшней всего на свете –

Неразделённая любовь,

Когда стремленья – словно ветер,

И всё начать не поздно вновь.

 

И вот она, ещё царевна,

Едва раскрывшийся бутон

Одной из тех династий древних,

Над кем не властен ход времён,

Придя в себя, искала взглядом

Того, кто выстрелом своим

Прервал сей бег. И вот, он – рядом.

И двое всадников за ним

 

На дивных белых кобылицах,

Чьи гривы ветер развевал.

Но кто они? Узнать их лица

Ей солнца свет не позволял.

Ужели их послали боги,

Дабы забрать её с собой?

Она пыталась встать. Но ноги,

Как будто каменной плитой,

 

Сковал тяжёлым – мёртвым – телом

В песок бархана павший конь.

И этот муж в одеждах белых

Ей протянул свою ладонь.

И тут же, словно по приказу,

Те двое за его спиной

Сейчас же спешились и сразу

Взялись за труд нелёгкий свой,

 

Песок руками выгребая,

Чтоб стопы ей освободить,

Как верным слугам подобает,

Не смея звука проронить.

Всё позади: и боль, и муки.

И страх ей сердце отпустил,

Когда он взял её на руки,

И наконец свой лик явил.

 

Сомнений нет. Не лгут глаза ей.

Она узнала: это – он!

Чьи дни Иуда и Израиль

Благословят, – царь Соломон!

Уже без страха заглянула

Она в знакомое лицо.

А на руке его сверкнуло

Сияньем золота кольцо.

 

Едва привычен стал для глаза

Сей блеск, она узреть смогла:

Двух кратких слов простая фраза

На нём начертана была.

Всего два слова – «Всё проходит» –

Сквозь бытие прошедший штрих.

И спорить с ними – труд бесплоден.

Кто опровергнуть сможет их?

 

Тут яркий свет виденье застил,

Сменился тьмой, и снова – свет.

Две кобылицы белой масти,

Почти не оставляя след,

Несли двух всадников в обитель,

Что вдалеке была видна.

В седле одной – её спаситель,

В седле другой была она.

 

«Но где же те, кто был с тобою? –

Македа молвила царю,

Взор обратив назад. – Те двое.

Как их я отблагодарю?»

«Их труд исполнен. – Он ответил. –

И Тот, Кто мне их в помощь слал,

Едва твой путь стал чист и светел,

В свой Стан обратно их призвал.

 

И дабы ты пришла к той вере,

Что каждый должен обрести,

Сопроводить тебя намерен

Я в этом праведном пути.

Взгляни туда! Нас ждут в том доме,

Который видишь ты вдали.

Но будет он для нас укромен,

Сколь долго б мы к нему ни шли,

 

Покуда Высшим дозволеньем

Не озарится небосвод,

И нам не явится знаменье,

Придав теням обратный ход.

В Того, Кто в силах обратить их,

Взываю я к тебе, поверь!

И вожделенная обитель

Тебе свою откроет дверь».

 

Как только он сказал об этом

И затворил свои уста,

Слепящим очи, ярким светом

Взорвалась неба высота.

Короткой вспышки миг внезапный

И – взору пища есть опять,

Лишь солнце, шествуя на запад

Доселе, повернуло вспять,

 

И, оборачивая тени,

Свой вечный нарушая круг,

Как будто чьим-то повеленьем

К востоку устремилось вдруг;

И там, склонившись к горизонту,

Исчезло за его каймой,

Оставив в памяти свой контур.

И свет опять сменился тьмой.

 

Открыв глаза, царица взглядом

Немые стены обвела.

Он – только что был с нею рядом,

Она – царевною была.

Исчезло всё: и та обитель,

И солнца бунт, и Соломон –

Её внезапный избавитель.

Всё это – сон. Всего лишь сон…

 

Глава XV

 

Ликуй, собор высокородных!

Твой пир ещё не завершён.

Ещё Всевышнему угодно,

Чтоб дальше продолжался он.

Чтоб тот, кому великий разум

За праведность ниспослан был,

Сегодня ей своим рассказом

Врата к спасению открыл,

 

Дабы владычица Офира

Сегодня отреклась от всех

Своих богов и всех кумиров,

Чьих ликов созиданье – грех.

И этот грех прощён ей будет,

И канет в прошлое вина,

И быть ей средь Великих Судей,

Коль примет Господа она.

 

Ей новый день открыл разгадку

Её таинственного сна:

На длань царя взглянув украдкой,

Кольцо заметила она.

На нём, едва заметна глазу,

Но столь знакомая,  была

Та самая, простая фраза:

«Проходит всё» – она прочла.

 

Что это? Сна ли продолженье?

Иль колдовство нечистых сил?

Но царь очей её движенье

К своей деснице уловил.

И он сказал: «Тебе, царица,

Воистину присуще то,

Чем мудрецу дано гордиться,

Глупцу же – вечной быть тщетой.

 

Как зверь свою добычу ищет

Голодным взглядом, затаясь,

Так ты глазам находишь пищу,

Как он, вспугнуть его боясь.

В твоих глазах вопрос томится,

Я вижу. Так чего ж ты ждёшь?»

И так ответила царица:

«Рассказ мой выслушав, поймёшь,

 

Что так меня заботит ныне,

Чего сокрыть не в силах я.

Но лишь тогда меня покинет

Тревога смутная моя,

Когда найду я объясненье

С твоею помощью, мой друг,

Своим полночным сновиденьям.

Избавь меня от этих мук».

 

И вот, как будто возвращаясь

В объятья минувшего сна,

В его загадку посвящает

Великомудрого она,

Не утаив в недлинной речи

От Соломона ничего:

Ни, сну предшествующей, встречи,

Ни перстня на руке его,

 

Что бросился в глаза царице

Ещё во сне, а ныне – здесь,

Ни солнца, что к востоку мчится,

Явив загадочную спесь.

«Скажи мне, что всё это значит?

Как ты толкуешь этот сон?

Беду сулит он иль удачу?»

И так ответил Соломон:

 

«Страшит всё то, что неизвестно,

Что пониманию претит.

Но согласись, насколько лестно,

Коль Бог с тобою говорит!

Вчера к тебе явились двое:

Один из них был послан тем,

Кто лишь презрения достоин,

К кому я глух и с кем я нем.

 

Слуга лукавого, он – демон,

Он – воплощение греха,

Соблазн для непорочной девы

Познать до свадьбы жениха;

Той колеи творец, что в бездну

Ведёт заблудших душ стада,

Он проклят был Царём Небесным

С его владыкой навсегда!

 

Мне цель его ясна, царица, –

Он возвратить тебя желал

К твоим богам, чтоб причаститься

Ты к моей вере не смогла,

Чтоб твой народ, тобой ведомый,

Во тьме пути не отыскал

К тому единственному дому,

Что нас в твоём виденье ждал.

 

Второй твой гость – Посланник Божий.

К тебе явился Он затем,

Чтоб тот, кто затуманил ложью

Твой разум, сгинул в темноте.

Когда тебя я верно понял,

Внимая слову твоему,

Он труд Свой праведный исполнил,

И канул бес в ночную тьму.

 

Господь послал тебе виденье.

Оно – наказ и для меня.

Ты хочешь слышать объясненье

Ему? Изволь, душа моя,

Я расскажу. Но для начала

Хочу тебе я предложить

Сейчас покинуть стены зала,

Чтоб разговор возобновить

 

В саду, где только птичьи трели

Едва тревожат тишину,

Где кроны деревá воздели

В небес прозрачных вышину.

Там будем мы вольны в беседе,

Там нас чужой не встретит взгляд» –

И, руку протянув Македе,

Царь вывел свою гостью в сад.

 

Глава XVI

 

Там, тенью лиственной завесы

Сокрыты от жары дневной,

Ступая рукотворным лесом,

Слух услаждая тишиной,

Царь Соломон с царицей Савской

Неспешной поступью брели,

И разговор свой без опаски

Подслушанными быть вели.

 

И кто б осмелился нарушить

Своим присутствием тот час?

Их не страшат чужие уши,

Им дела нет до чьих-то глаз.

Там зной полуденного часа

В густой тени неощутим,

И солнца диск на небе ясном

Не докучал лучом своим.

 

«Итак, – промолвила царица, –

Теперь, когда мы здесь вдвоём,

Не время ль с тайною проститься?

Что скажешь ты о сне моём?»

И царь в ответ: «Ещё немного.

Дойдём до этого пруда.

Не далека к нему дорога.

Гляди, какая в нём вода:

 

Слеза прозрачнее едва ли;

Не высыхает, не цветёт,

Хотя ручьи не освежали

Собою никогда её.

Так в чём секрет, что столь прозрачна

И столь свежа всегда она,

И глубины своей не прячет,

Что нам видны каменья дна?

 

Ответ простой: ключей подводных

Питает жизнь незримый труд,

И лишь единственным отводом

Избыток покидает пруд.

А вот и он – несущий влагу,

Необходимую корням.

Столь узок он, что малым шагом

Переступить под силу нам

 

Его поток. Но мы не можем

Ручья стремленье обуздать.

Хоть камень на пути положим –

Он камень будет огибать.

Ища себе пути иные,

Он русло новое пробьёт,

Заполоняя каждый выем,

Пока до цели не дойдёт.

 

И, просочившись через почву,

Сквозь ствол поднимет сок земной,

Чтоб на ветвях раскрылись почки.

И тем закончит подвиг свой.

Так я своё повествованье

Тебе от недр души веду,

Как эти воды, чьё призванье –

Питать растения в саду.

 

Твой сон тебе не зря дарован.

Вот как его толкую я:

Конь, что змеёй был атакован,

Есть вера прежняя твоя.

Признайся, что его ты знала,

Гордясь красивым жеребцом».

В ответ Македа прошептала:

«Он был подарен мне отцом.

 

Отец мой, Савский царь Агабос –

Единственная мне родня,

Хоть я была ему не в радость,

Поскольку матушка моя

Скончалась при тяжёлых родах,

Едва явилась я на свет.

Меня ж кормилице он óтдал,

Поняв, что счастья в жизни нет.

 

И та, которая вскормила

Меня, кто мать мне заменил,

Мне позже часто говорила,

Как сильно он её любил.

Своим рожденьем я отняла

Любовь у своего отца,

И тем его я обрекала

На участь горькую вдовца.

 

Двенадцать лет я не видала

Его. И он меня не звал.

Когда же я пред ним предстала,

Во мне он мать мою признал.

Вина моя в тот день простилась;

Он больше не скрывал меня.

И гнев отец сменил на милость,

Даруя мне того коня.

 

С тех пор он был со мною ласков;

Под крышей жили мы одной.

И я была принцессой Савской,

Пока он не обрёл покой…

Но, впрочем, извини. Не столь уж

Важна история моя.

Коль ты продолжить речь изволишь,

Вниманием откликнусь я».

 

«Как скакуна, тебе отец твой

И эту веру передал.

И ты, приняв её в наследство,

Ещё не ведала, куда

Она влечёт тебя, царица.

И это сон твой проявил,

Когда твой конь помчал, как птица

Тебя, не слушая удил.

 

Стремила в бездну эта сила.

Когда бы не моя стрела,

Что плоть взбешённую пронзила,

Свою бы гибель ты нашла.

Стрела моя подобна слову,

Что слышишь ты из уст моих;

Конь, что отцом тебе дарован, –

Кумиров пагубность твоих.

 

Два Ангела со мною были

На белых кобылицах. Их

Нам в помощь Небеса спустили,

Чтоб был достаток сил моих.

Когда ж Они, свой долг исполнив,

Покинули твой вещий сон,

Вернувшись в Град Богопристольный,

Где высится Господень трон,

 

Обитель вдалеке завидев

На горизонте пред собой,

Верхом на кобылицах сидя,

Мы к ней направились с тобой.

Какой в том смысл – тебе известно

Ещё из тех моих речей:

В том доме никому не тесно,

Там рады видеть всех гостей.

 

Ты хочешь знать, кто Тот Всевышний,

Что так  благоволит ко мне,

Чей глас не всякий может слышать

В ночной безмолвной тишине?

Ты хочешь, чтобы я поведал

Тебе, кто есть мой Бог живой?»

И так ответила Македа:

«Да, я хочу познать Его!

 

Кто Он, твой Бог, твой благодетель?

Кто твой заступник и судья?

Кто дум и дел твоих свидетель?

Вот что хочу услышать я!»

И, заглянув в глаза царицы,

Ответил мудрый Соломон:

«Тебе вкушать с Его десницы.

Я расскажу тебе, кто Он.

 

Он – Тот, кто был, кто есть, кто будет.

Он – Тот, кто выше всех царей,

Кто справедливее всех судей,

Создатель тверди и морей.

В Его руках живущих судьбы,

В Его руках умерших прах.

И путь к Нему тернист и труден,

Как тропы узкие в горах.

 

Творец всего, Владыка мира,

Он – наш заботливый Отец.

Но мы творим себе кумиров,

Не слыша голоса сердец.

Настанет время, вера наша

Пойдёт по многим руслам рек,

Но всё ж не иноверец страшен –

Без веры страшен человек».

 

«Какой же ты пришёл дорогой

К Тому, Кого так свято чтишь,

Кого своим зовёшь ты Богом,

Перед Которым не грешишь?

И почему иным народам

Не выпала такая честь –

Быть избранным, приняв свободу,

В краю обещанном осесть?»

 

«Скажи, всё, что доступно глазу,

Ужель в гармонии такой

Создал не Всемогущий Разум?

И Он – мой Бог, Господь живой.

Способны ль те, кого богами

Зовут иные племена,

Чьё существо – бездушный камень,

Над коим властны времена,

 

Друг с другом в распри не вступая

И ревностью не воспылав,

Дать людям свет земного Рая,

Своей заботой их объяв?

Но тот, кто завистью безмерной

К Создателю был одержим,

Решил сомнению подвергнуть

Его могущество. За сим

 

Однажды в облике змеином,

На хитрость и коварство скор,

Явился женщине невинной,

Греха не знавшей до сих пор.

Добра и зла познаний древо,

Чей плод запретен людям был,

Не убоявшись свыше гнева,

Холодным телом он обвил.

 

И там, в листве зелёной тая,

Велеречивый аспид ей,

На грех великий искушая,

Вещал с невянущих ветвей:

«Вкусив того, что под запретом,

Ты обретёшь познаний клад;

Они – в плодах на древе этом,

Что спелой зрелостью горят».

 

Слаб человек пред искушеньем,

И, прежде ложью не смущён,

В тот день в своём грехопаденье

Запрет Творца нарушил он.

Свершился грех и приумножен;

И сорван плод – утерян Рай.

О сей вине Посланник Божий

Напомнил демону вчера.

 

«…Иль мало вам – греха предтечи –

Вины Адамовой жены?..» –

Не так ли молвил Он при встречи

С послом прескверным Сатаны?»

Македа вспомнила: «Вот, значит,

О ком звучали те слова.

И Рай, что был людьми утрачен, –

Не миф, не сказка, не молва?

 

Но чем истолковать возможно

Движенье солнца на восток,

Когда ему стремиться дóлжно

На запад, в свой ночной чертог?»

«Как объяснить тебе, царица, –

Царь Соломон ответил ей, –

То, что с тобой должно случиться?

Задача эта тем сложней,

 

Чем более мне ясен Божий

В том промысел, душа моя.

И как бы ни был осторожен

В своём повествованье я,

Боюсь, покажется корыстным

Тебе речение моё,

И потому мне эти мысли

Озвучить разум не даёт».

 

«Могу ли я, – она сказала, –

Того, кому Господь вручил

Богатство мудрости немалой,

В корысти алчной уличить?

Мой друг, мне кажется, излишни

Все опасения твои.

Не для того ли в сад мы вышли,

Дабы остаться здесь двоим?

 

Клянусь, что б ни сказал ты ныне,

Навек останется со мной.

И пусть меня твой Бог отринет,

Коль я обет нарушу свой!»

«Не знаешь ты, – ей царь ответил, –

О чём тебе хочу сказать,

И потому обетом этим

Не смею я тебя вязать.

 

Так знай же, Савская царица,

То, что ты видела во сне,

В твоём ребёнке воплотится,

Который сыном будет мне.

Но не спеши, нахмурив брови,

Свой гнев обрушить на меня.

Поверь, что искренней любовью

Речь продиктована моя…»

 

«Что слышу я из уст владыки, –

Она сказала, – чей гарем

Непревзойдённый и великий!

Ужели я тебе затем,

Дабы, числом его умножив,

Стать для тебя одной из тех,

Кто ночью разделяет ложе

С тобой для ласковых утех?»

 

«Я должен был сие предвидеть, –

Зубами скрипнул Соломон, –

Но видит Бог, тебя обидеть

Я не хотел, толкуя сон.

Во сне ты видела, как Солнце,

Нарушив ход обычный свой,

По небесам назад несётся

У нас с тобой над головой.

 

Хороший знак я вижу в этом

Знамении небес. И вот:

Подобен солнечному свету

В мою страну был твой приход.

Он не случаен, не напрасен,

Благословен и предрешён.

Твой путь был долог и опасен,

Но всё ж тобою пройден он!

 

Офир, в невежестве живущий,

Уже готов на подвиг свой.

Но путь осилит лишь идущий.

И потому наследник твой,

Строитель будущего храма,

Где вера прежняя умрёт,

Мою – а значит, Авраама –

Кровь в своих жилах понесёт.

 

Зачатый в Иерусалиме,

Царём Офира станет он.

Тогда потомками твоими

В веках удержан будет трон.

И, унося свой плод под сердцем,

Обратным ты пойдёшь путём,

Но – более не иноверцем,

А Солнцем, как во сне твоём!»

 

Глава XVII

 

«Я знаю, – молвила царица, –

Любой взывающий к тебе

Не в праве даже усомниться

В тобой предсказанной судьбе.

Пусть даже ты и прав, но всё же,

Коль такова судьба моя,

Делить любви с тобою ложе

Лишь по желанью стану я!

 

Хоть рано говорить об этом,

Пообещай, что не возьмёшь

Ты силой то, что под запретом;

И поклянись, что не войдёшь

Ко мне, покуда не открою

Сама я замкнутый притвор».

И царь в ответ: «Господь с тобою!

Ужели я злодей и вор?

 

И, тем не менее, мне внятны

Слова твои и не пусты.

Я дам тебе такую клятву,

Однако обещай и ты,

Что не возьмёшь себе сей ночью

В стенах обители моей

Любую вещь, коль вдруг захочешь,

Не попросив меня о ней».

 

«Могу ли я, – она сказала, –

Царица Сабы Золотой,

Что жизнь свою нужды не знала,

На грех отважиться такой!

В моей стране, когда кто-либо

Осмелится чужое взять,

Решением суда Мариба

Рискует руку потерять.

 

Неужто я, сего блюститель,

Сама нарушу сей закон?

И в эту ночь твою обитель

Я не обижу, Соломон.

И даже – следующей ночью,

И – после, сколько бы ночей

Ни провела я здесь. Пусть точит

Палач топор руке моей».

 

Ей странны были опасенья

Премудрого царя. И вот

Она, охвачена весельем,

Его ладонь в свою берёт.

И дальше шёпотом: «Коль сможешь

Меня в подобном уличить,

Я разделю с тобою ложе,

Чтоб чашу сладкую испить».

 

«Ты слышал всё? – внезапно крикнул

Царь, обратив туда свой взор,

Где ветви, над прудом поникнув,

Беззвучны были до сих пор. –

Теперь свидетель ты завета,

Что заключён здесь и сейчас

Меж мной и женщиною этой.

Лети, мой друг! Оставь же нас».

 

Едва он замолчал, царица

Заметила, как из ветвей

Вспорхнула небольшая птица

С короною на голове.

Да, это он! Гонец крылатый,

Слетавший некогда туда,

Откуда начала когда-то

Она свой путь на Иордан.

 

«Удод!? – она была не в силах

Скрыть удивленья своего, –

Всё то, что здесь происходило,

Служило пищей глаз его!?

Всем тем, о чём мы говорили,

Слух насыщала эта тварь!?

Кому и что она на крыльях

Сейчас несёт?» И молвил царь:

 

«Оставь свой гнев. Вреда покою

Она не может причинить.

Не забывай, что лишь со мною

Дано ей право говорить.

Никто из тех, кем будет встречен

Случайно верный мой Удод, –

Поверь, царица, – в птичьей речи

Ни слов, ни фраз не разберёт.

 

Он нужен был мне как свидетель

Того, о чём наш договор.

Ночь не темна и день не светел,

Когда ведут лишь двое спор.

Но он тебе не меньше нужен,

Ведь клятву дал и я свою.

И если я её нарушу,

Он примет сторону твою.

 

Он предан мне – в том нет сомнений,

Ведь зверю не присущ расчёт;

Лишь человек в расчёте гений.

Затем и призван был Удод.

Его не встретим мы отныне,

Покуда кто-нибудь из нас

Завета святость не отринет.

Он прилетит в урочный час».

 

«Ну что ж, – ответила Македа, –

Пусть будет так, как ты сказал.

Коль правде твой свидетель предан,

Себя тем больше ты связал.

От слов своих мне отступиться –

Скорее высохнуть морям!

Не будь я Савская царица!

И клятву в том ещё раз дам!»

 

«Не искушай судьбу – не стóит.

И вот: ты дважды поклялась.

Но над тобой и надо мною –

Не забывай – есть Божья власть.

Коль рассмешить Его захочешь,

Ему, как видишь, расскажи

О том, что будет этой ночью,

Ладонь на сердце положив.

 

Не важно, кто из нас обет свой

Нарушит. Важно лишь одно:

Есть цель, чьё достиженье в средствах

К единственному сведено.

Твой сон нам рассказал об этом.

И, ложе разделив со мной,

Ты позабудешь суть завета,

Что заключили мы с тобой».

 

«Коль этот спор вести нам дальше,

Не приведёт он ни к чему.

И в третий раз скажу без фальши:

Верна я слову своему!

И если некое сомненье

Тебя по-прежнему гнетёт,

Оставь его, предай забвенью.

И пусть рассудит нас Удод!»

 

Глава XVIII

 

Она проснулась среди ночи.

Огонь нутро её сжигал.

Глоток воды спасенье прочит,

И этот жар бы в ней унял.

О, жажда! О, томленье! Мука!

И голод не настолько злой!

Царица протянула руку

К кувшину с чистою водой.

 

Как много острых блюд прекрасных

Она отведала вчера,

Не зная, сколь была опасна

Царя премудрого игра.

Она вкушала эти яства,

И вкус их был приятен ей;

Но то, в чём крылось их коварство,

Понятным стало лишь теперь.

 

Воды! Глоток воды скорее!

Как кстати сей кувшин! И вот,

Расставшись с жаждою своею,

Македа видит, как Удод,

Влетев в окно опочивальни,

На опустевший сел сосуд;

И глас царя раздался в дальнем

Углу: «Уже свидетель тут!»

 

«Зачем ты здесь? – она спросила, –

Ужели, слова своего

Ты не сдержав, явился силой

Добиться тела моего!?»

«Нет! – молвил он. – Не мной нарушен

Был наш вчерашний договор,

Но ты отяготила душу

Своим поступком, словно вор!»

 

«О чём ты? Как ты только можешь

Меня в подобном обвинять!?

Твои слова меня тревожат,

Они обидны для меня!»

«А тот кувшин воды, который

Опустошила ты сейчас?

Иль ты не помнишь уговора?

Не ты ли трижды мне клялась?»

 

Она в ответ: «А разве здесь он

Оставлен был не для того?»

И Соломон: «Тебе известен

Тот, кто принёс сюда его?

Взяла ты то, что мне по праву

В стенах дворца принадлежит.

Ты воду у меня украла,

И птица это подтвердит!

 

Отныне клятвой я не связан,

И наш расторгнут договор!

Но я спросить тебя обязан:

Считаешь ли ты до сих пор,

Что зря сюда влетела птица

С правами нашего судьи?»

И так ответила царица:

«Нет, Соломон, ты – победил».

 

Свершился суд – запрет низложен!

Он нынче властелин над ней!

И делит царственное ложе

Она с мудрейшим из царей.

И с ней он спал, за ту победу

Любовью девы награждён.

И в эту ночь познал Македу

Впервые хитрый Соломон.

 

Глава XIX

 

Они расстались на рассвете,

Когда восточный горизонт

Полоской светлою отметил

Грядущий солнечный восход.

И ночи не было доселе

Прекраснее, чем эта ночь;

И буйство страсти в нежном теле

Не в силах было превозмочь.

 

Уже в саду проснулись птицы.

Звонкоголосая их трель

Уже ласкала слух царице;

А шёлком крытую постель

Ещё покинуть не успело

Тепло того, кому она –

Македа – и душой, и телом

Была сей ночью отдана.

 

Менялась власть светил небесных;

Вползал рассвет в окно. И он

Своим лучом как будто перстень

Вдруг выхватил! С ним Соломон

Не расставался ночью даже,

Когда охвачен страстью был.

Не обвинить ли вновь он в краже

Царицу Савскую решил?

 

О, нет! Не может быть такого!

Завет расторгнут! Ночь сняла

С их царских душ и тел покровы,

И с плотью плоть в любви свела.

Ужели золотой свой перстень,

С которым неразлучен был

Ни днём, ни ночью, словно с честью,

Он, уходя, надеть забыл?

 

А если нет? А если в этом

Есть некий умысел царя,

Что пробыл с нею до рассвета,

И перстень здесь лежит не зря?

Но – для чего, коль не беспечность

Тому причина, а расчёт?

Чужда всему земному вечность –

Гласила фраза «Всё пройдёт».

 

Её – уже в близи доступной –

Македа в третий раз прочла.

То мудрость правдой неподкупной

На золото кольца легла.

О сих словах Слуга Господень

Ей говорил, когда изгнал

Того, кто Небу неугоден,

В канун её загадки-сна.

 

Что делать ей, когда сомненья,

Терзая разум, не дают

И шанса твёрдому решенью?

Как вырваться из этих пут?

Ах, если б к ней явился снова

Тот, кто Всевышним послан был,

Дабы пресечь дурное слово

Легионера тёмных сил!

 

Как будто внемля просьбе этой,

Перед Македою предстал,

Как изваяние из света,

Господень Ангел. Он сказал:

«Что так томит тебя, царица,

Коль жаждешь встречи ты со мной?

Я поспешил к тебе явиться,

Едва услышал голос твой».

 

«А разве я какое слово

Произнесла?..» – она в ответ.

И Он: «Для слуха Иеговы

Нужды в молитве гласной нет!

Ужели те, кто нем с рожденья,

Пред Ним виновны без вины

И благодатного общенья

С Всевышним права лишены?»

 

«Коль так, – ответила царица, –

Тебе быть ведомо должно,

Что в помыслах царя творится,

Чего понять мне не дано.

Взгляни на этот царский перстень.

Его оставил Соломон.

Коль смысл сего Тебе известен,

Ответь мне, Ангел, в чём же он?»

 

И молвил ей Слуга Господень:

«Ясны терзанья Мне твои,

Но так скажу: твой страх бесплоден –

Коварства перстень не таит.

Прими сей дар от Соломона.

Храни его! И день придёт,

Когда твой сын – наследник трона –

К тебе, царица, воззовёт,

 

Чтоб получить благословенье

На подвиг, твоему под стать,

И перед тем, кому рожденьем

Обязан он своим, предстать.

В тот день собор гостей немалый

Им будет принят во дворце.

Чтоб сына своего узнал он,

Тот должен быть при сём кольце».

 

«Я плод несу в себе!? О, Боже!

Ужели прав был Соломон?

И, разделив со мною ложе,

Зерно на пашню бросил он?

И Он в ответ: «Чему случиться

Веленьем Божьим суждено,

Того не миновать, царица,

И изменить нам не дано.

 

Возьми сие кольцо и следуй

К нему. Он ждёт тебя. Ступай,

Ты, дщерь Агабоса, Македа.

Мне ж – уходить пора. Прощай!»

Когда Его сиянье слилось

С потоком утренних лучей,

Опочивальни дверь открылась,

Двух юных дев впуская к ней.

 

Едва ль они застать успели

Того, кто скрыл вдруг облик Свой;

И чрево утренней купели

Они наполнили водой.

Так новый день, в права вступая,

Ей новый договор сулил

С тем, равных кто себе не знает

В богатстве, мудрости, любви.

 

Глава XX

 

Всё тот же сад, что днём минувшим

Их от сует уединил,

В тени средь зноя утонувший.

Его покой столь взору мил!

И тишина. Лишь птичьи трели

Едва тревожили её;

Деревья над водой смотрели

На отражение своё,

 

Листвой, склонясь над ней ветвями,

Касаясь зеркала пруда.

Ручей змеёй под их корнями

Бежал неведомо куда;

И в глубине большого сада,

Куда задача нелегка

Сквозь гущу древ пробиться взглядом,

Терялось русло ручейка.

 

Чист и прозрачен был сегодня,

Как никогда, садовый пруд.

Он – словно след стопы Господней,

Оставленный когда-то тут.

Здесь Бог ходил! Он землю эту

Своею поступью святил;

И, верен Своему обету,

Сюда Израиль поселил.

 

Он ставил над Своим народом

Пророков, судей и царей,

Но со времён его Исхода

Владыки не было мудрей,

Чем тот, с кем Савская царица

Спешит на встречу в этот час,

Зажав кольцо в своей деснице.

Что скажет он на этот раз?

 

Владея тем, к чему не в силах

Прийти за многие года

И старец до своей могилы,

Чья ветхость опытом горда,

Поймёт он сам, что в той ладони

Сокрыто от его очей,

Когда в приветственном поклоне

Улыбку он подарит ей.

 

«Зачем, скажи, в руке ты прячешь

То, что своим ещё вчера

Я в праве был назвать? – Так начал

Царь Соломон. – Пришла пора

Нам прояснить своих стремлений

Порыв, скрываемый едва,

Покров оставшихся сомнений

С союза нашего сорвав.

 

Не прекословь мне словом встречным –

Хоть с умыслом, хоть невзначай,

И ход моей дальнейшей речи,

Прошу тебя, не прерывай.

Раскрой ладонь свою, царица.

Тебе я цену назову,

Что в перстне золотом таится,

Опередив о нём молву.

 

Покинув этот мир, отец мой,

От посоха прошедший путь

До царского венца, в наследство,

Чтоб с троп Господних не свернуть,

Мне власть оставил над народом,

Что избран был ещё тогда,

Когда до милой всем свободы

Слагались в множество года.

 

Но что я мог в своём начале?

Я стал царём, но, трон заняв,

Я дни свои влачил в печали,

Отцовский прах земле предав.

И вот в один из дней тех скорбных

Явился старец в дом ко мне,

Но не до лестных слов он скор был –

Они лишь у глупцов в цене.

 

Он начал так: «Скорблю с тобою.

Но жизнь – река, чьих вод поток

Не терпит в берегах застоя.

В печали долгой есть ли прок?

Приходит тьма на смену свету,

Но и её заменит свет!

Проходит всё – пройдёт и это.

Будь выше неизбежных бед!»

 

Я отвечал ему: «Что может

Меня утешить в час такой?

Какое слово мне поможет

Расстаться с болью и тоской?

Не знаю, кто ты и откуда,

Но мудростью не обделён.

Израиль ждёт, и ждёт Иуда,

Чем славен будет Соломон?»

 

«Прими сей дар, – промолвил старец

И перстень в руку мне вложил, –

Укрась им безымянный палец,

Чтоб он всегда тебе служил.

Коль дни печальные вернутся,

В тоске не омрачай лица.

Прочти слова, что строчкой вьются

По золоту сего кольца.

 

Когда ж и это не поможет,

Сними его и выбрось вон!

И кары пусть не будет строже,

Чем та, которой Соломон

Меня за ложь мою накажет,

Судьёй Всевышнего призвав;

Я сам приду на казнь, без стражи,

Свои одежды разорвав».

 

Сказав мне так, он удалился.

Я ж, наставленью старца вняв,

На перстень взором устремился,

Изведать мудрости взалкав.

«Проходит всё» – прочёл я фразу;

«Проходит всё» – он говорил;

«Проходит всё» – приятно глазу,

Когда весь мир тебе не мил.

 

Она же – предостерегает

Всех тех, кто дни свои в грехах

Столь безрассудно прожигает,

Вселяя в неразумных страх.

Блажен, кто внемлет ей. Иной же –

Слепец, живущий днём одним,

В невежестве печали множа,

Иль счастьем кратким пьян своим.

 

Кто был тот старец – я не знаю.

Ни имени он не назвал,

Ни рода, ни села, ни края,

Откуда он свой путь держал,

Чтобы, представ передо мною,

Явить мне в мудром слове свет,

Кольцо вручая золотое.

И лучшего подарка нет.

 

Старик был прав. В те дни печали,

Когда казалось мне уже,

Что с нею справлюсь я едва ли,

Двух слов хватало мне вполне,

Дабы унять свои тревоги

И ясность разуму вернуть,

Среди путей к решенью многих

Кратчайший выбирая путь.

 

Как мудростью тех слов хранимый,

Не покидал меня покой;

Несчастья проходили мимо

И дом не посещали мой.

Я войн не вёл. Мир, даже хрупкий,

Милее мне, чем брань царей.

Порой идущий на уступки

Непримиримого мудрей.

 

Но вот однажды день случился,

Когда пришла ко мне беда.

Я взором к перстню обратился

За утешеньем, как всегда,

Но перстень фразою знакомой

Успокоенья мне не дал,

И, словно раб с себя оковы,

Я перстень тот с руки сорвал.

 

И был уже исполнен воли

Швырнуть подарок старика

В окно, но будто в резкой боли

Вдруг замерла моя рука,

Когда глазам моим открылась

Другая фраза, что внутри

Кольца до той поры таилась,

Мне вновь надежду подарив.

 

О ты, старик, чья честь задета,

Прости меня за сей порыв!

Я прочитал: «Пройдёт и это»,

Тотчас же гнев свой усмирив.

И было мне тогда наградой

То, что я понял: нам порой,

Дабы постичь всю мудрость, надо

Лишь приподнять наружный слой».

 

Он взял кольцо из рук Македы,

Поднёс его к её глазам

И продолжал: «Не станут беды

Причиною твоим слезам,

Когда ты в поисках совета

Слова заветные прочтёшь:

«Проходит всё – пройдёт и это».

Так пусть же с тем, кого несёшь

 

Во чреве ты своём, царица,

С минувшей ночи, в мой чертог

Сей славный перстень возвратится,

Дабы узнать я сына мог.

Не этому ли ты внимала

В рассветный час из уст Того,

Кто пребывает от Начала

У трона Бога моего?»

 

Глава XXI

 

«Чем я тебе, мой друг, отвечу? –

Македа молвила царю. –

Уже за то, что наша встреча

Случилась, жизнь благодарю!

Поверь, столь мудрости немалой

Доселе не встречала я,

Сколь здесь я с жадностью внимала,

Когда звучала речь твоя.

 

Ты – солнца луч, мрак разверзая,

Дарящий свет моим очам;

Ты – горный ключ, с вершин сбегая

Ручьём, несущий жизнь лугам.

Я почвой стану плодородной;

Впитав животворящий сок,

Взращу я плод богоугодный.

То будет первый колосок.

 

Он прорастёт, борясь с ненастьем,

С ветрами, гнущими его,

Народу моему на счастье,

Потомок дома твоего.

Офир богов своих забудет;

Последний удалится жрец.

И новый царь тем славен будет,

Что Соломон его отец!

 

Сын Мудрого – такое имя

Я подарю ему в тот миг,

Когда моё он бремя снимет,

На свет явившись, – Менелик.

И сколько б ни было рождённых

Мной сыновей и дочерей,

Он – плоть и кровь от Соломона –

Наследник участи моей.

 

Он довершит мои начала,

И храм Господень возведёт,

Где капище богов стояло,

Которым верен мой народ.

Пойми, мой друг: то, что сложилось

Веками, за год не изжить,

Что в сердце смолоду прижилось,

Без боли не искоренить».

 

«Всевышний вас да не оставит! –

Так отвечал ей Соломон. –

Кто истинного Бога славит,

Тому в трудах помощник Он!

Сему примеров было много

В судьбе Израиля. О тех,

Кто в должный час не принял Бога,

Я расскажу тебе. Их грех

 

Не превзойдён иной виною

От Сотворенья пред Творцом.

И гибло в водах всё живое;

Гоморра пала, и Содом,

Огнём и серою объяты,

Как ливнями в сезон дождей,

Где праведников и десяток

Не отыскался средь людей».

 

«Но так оправданны ль те беды,

Что в гневе им Господь послал?» –

Прервал его вопрос Македы,

И Соломон ей отвечал:

«Когда б у тех, кого накрыла

Потопа грозная волна,

И коих пламя поглотило,

Была бы меньшая вина,

 

Не столь суровым приговором

Над ними б увенчался Суд.

Но прах Содома и Гоморры

Потомки присно не найдут.

Лишь имена их будут вечны –

Как назидание для тех,

Чьи души губит и калечит,

Чернит и разлагает грех.

 

Но там и там был сын послушный:

То – древний Ной, от буйства вод

В ковчеге спасший плоть и душу,

И праведник содомский Лот,

Не смевший обратиться взором

На гибнущий в огне посад,

И, скрывшись за стеной Сигора,

Он не увидел этот ад.

 

Так будь и ты тверда, царица,

Неся Господне слово там,

Где тьма языческих традиций,

Препятствуя твоим трудам,

Неодолимою преградой

Тебе покажется, но верь:

Коль Бог с тобою будет рядом,

Любую ты откроешь дверь.

 

Крепки, но всё же сокрушимы

Жрецов вчерашних дней щиты.

Чтоб вознести свой меч над ними,

Разящий мрак, прими и ты

Синайский дар, Всевышним данный

Пророку, ведшему народ

К вратам земли обетованной,

Нетленных заповедей Свод.

 

Так говорит Владыка мира:

«Я есть твой Бог всех дней твоих».

Не сотвори себе кумира.

Нет у тебя богов иных!

Из всех законов Божьих этот –

Главнейший. Равных нет ему!

В нём дух великого Завета –

Быть верным Богу своему.

 

Запомни заповедь Вторую:

Святого имени Его

Не призывай, царица, всуе.

Ни ложь, ни мзду, ни колдовство

Не выдавай за волю Божью,

И клятву именем Творца

Не торопись давать – негоже

Гневить небесного Отца.

 

Словами Третьего закона

Господь о том нам говорит,

Что милость Бога благосклонна

К тому, кто день субботний чтит.

Пусть в этот день тебя оставят

Печаль, забота, хворь и лень;

Тому, Кто небесами правит,

Всецело посвяти сей день.

 

Блажен будь тот и долголетен,

Кто чтит своих отца и мать,

Как должно чтить разумным детям

И сердца голосу внимать.

Строфой Четвёртого закона

Любовь к родителям своим

Для нас предписана, чтоб оной

За подвиг их воздалось им.

 

Так учит Тот, Чьё слово свято.

И ты с прилежностью внимай,

Как прочим, заповеди Пятой.

Она проста: «Не убивай».

Не причиняй вреда другому,

Не проливай напрасно кровь.

Неся печаль чужому дому,

В своём приют беде готовь.

 

Порою удержу не знают,

Кто страстью к плоти одержим.

На то есть заповедь Шестая:

Знай меру похотям своим.

Любовь и грех. Где та граница,

Что между ними пролегла,

Для тех, кто душами стремится

К любви, греху предав тела?

 

Да будет дом твой полной чашей!

Но скарб свой умножай трудом.

И обманувший, и укравший

Ответит перед тем Судом,

Где справедливость торжествует

И совесть каждого видна.

Запомни заповедь Седьмую:

«Не укради» – гласит она.

 

Восьмым грехом навет был назван.

Он – душ завистливых порок,

Что червоточит их, как язва.

Ничтожность – вот его исток.

Хоть все мы пред Творцом ничтожны,

Песчинки малые, и всё ж:

Тех, кто свидетельствует ложно,

В пыль превращает эта ложь.

 

Девятой заповеди слово

Так говорит: не пожелай

Ни дома, ни добра чужого,

Плодов чужих не пожинай.

Долой греховные соблазны,

Прочь искушения гони,

Не дай душе своей увязнуть

В меду их, коль придут они.

 

И завершает Свод священный

Нетленных заповедных строк

Закон Десятый: пусть измена

Не переступит твой порог.

«Не возжелай жены другого!»

Не разрушай семейных уз,

Коль скоро в небе цепью скован

Меж мужем и женой союз».

 

О, Соломон, как прав ты ныне!

О, как слова твои верны!

Но взор однажды твой застынет

Пред изваяньем Сатаны;

Нечистых жён своих послушав,

Астарте жертву принесёшь

И, в тяжкий грех ввергая душу,

Ты сам от Бога отпадёшь.

 

Глава XXII

 

Шли дни. Луна уже вернула

Себе те прежние черты,

И облик свой в серпе согнула,

На землю глядя с высоты,

Когда в священную столицу,

Войдя под Соломонов кров,

Явилась южная царица

С великим множеством даров.

 

Таланты серебра и злата,

Каменья, коим нет цены,

И чудотворных ароматов

Секреты дальней стороны,

Откуда долгая дорога

Царицу Савскую вела

Сюда, где истинного Бога

Она душою обрела.

 

Как речи тех, кто шёл к народу

Со словом правды на устах

В канун великого Исхода

Ещё на нильских берегах,

Отчаявшимся дав надежду,

Заблудшим – путь, страх – гордецам,

А просвещение – невеждам,

И унижение – жрецам,

 

Так Соломоново ученье

Воздвигло остов корабля,

Чей курс – наперекор теченью.

Но станет Вера у руля,

Взметнётся парус, ветром полный,

Союзником его гребцов,

И понесёт, взрезая волны,

Он благородных храбрецов

 

К тому причалу, что огнями

Своими путь им озарит,

И многими благими днями

Их за усердье наградит.

Он даст приют им, столь желанный,

И хлеб, и кров, и щит, и меч;

И Божье око неустанно

Впредь будет гавань их стеречь.

 

Но день последнего свиданья

Уж близок. Царский караван

Готовится к дороге дальней,

Что приведёт его в тот стан,

Где слух о мудром Соломоне

Царицу Савскую достиг,

И где её на царском троне

Заменит сын их – Менелик.

 

И вот идут, как прежде, двое –

Царь Соломон и гостья с ним –

Уже привычною тропою

Средь сада, что так часто им

В те дни приютом становился,

Уединение даря,

Где взор очей её светился,

Встречая мудрый взгляд царя.

 

Им каждый миг свиданья дорог.

Грядущий день их разлучит.

И, покидая этот город,

Что на семи холмах стоит,

С собою унесёт Македа

И мудрости, и знаний клад,

Приобретённый в тех беседах,

Чьи тайны помнит этот сад.

 

О мудрость тех, что прежде жили,

И смертных, что потом придут,

Что ты в сравненье с той, в чьей силе

Легендой сделать царский суд!

Вними, потомок славной крови,

Ученью предка своего,

Где в каждой фразе, в каждом слове

Бессмертной мысли торжество.

 

Так иль не так всё это было,

Кто может ныне утверждать?

Веками истину укрыло,

И возлегла на ней печать.

Кто ты, владычица Офира,

О ком стихами говорю?

По чьей ты воле в Город Мира

Пришла к премудрому царю?

0

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *