Автор: Михаил Рожков
Деревенская история
НЕЗАВИСИМОЕ ИСКУССТВО
ЛИТЕРАТУРА

Деревенская история

Свойства работы: Разрешить публикацию на сайте, Принять участие в конкурсе Независимое Искусство – 2021, Разрешить публикацию в журнале
Дата создания работы: 2019

Михаил Рожков

Деревенская история

Все события и персонажи книги вымышлены.

Любое сходство — совпадение или случайность.

Данная книга не стремится оскорбить честь и достоинство деревенских жителей, а также кур, котов, собак и других животных, встречающихся в тексте.

Автор отрицательно относится к сценам, связанным с употреблением алкоголя и табакокурением.

Автор не советует воспринимать некоторые моменты серьёзно, так как они намеренно написаны в шутливой форме. Но помните, в каждой шутке есть доля правды.

Глава первая

Дед Витя

Дед Витя сидел на ступеньках крыльца, смачно смоля папиросу и наслаждаясь прохладой летнего утра. На небе уже проступило солнце, ласково начав согревать лучами дом, двор и всю деревню Смородиновку. Верный товарищ, друг и брат — пёс Тузик, которого дед Витя подобрал пару лет назад на улице, с довольным видом лежал возле будки, радуясь, что хозяин рядом. Собака, вытянувшись и положив голову на передние лапы, прикрыв один глаз, периодически уходила в дрёму.

Виктору Ивановичу Ионову было шестьдесят пять лет от роду. Он был среднего роста, худощавого телосложения, но жилистый, с острыми чертами лица, которое было идеально выбрито.

Подул лёгкий ветер, дед смахнул пепел со старого, с заплатками на коленях, трико. Внезапно в просветах между досками забора промелькнул силуэт. Тузик резко вышел из состояния сна и истошно залаял. Он-то знал, кто это. Это был сосед Николай Степанович, которого пёс не очень жаловал. За что не любил? Не знаю, наверно, у него на то были свои собачьи причины.

— Доброе утро, Виктор Иванович! — произнёс сосед, открыв калитку и войдя во двор.

— Принесла чёрта нелёгкая, — тихо пробурчал Ионов, явно недовольный, что его утреннюю идиллию нарушили.

Николай Степанович Берестов был забавным круглолицым толстячком, недалёкого ума, постоянно улыбающимся по поводу и без. Он смешно прошагал по двору, громыхая большими резиновыми сапогами, надетыми на спортивные штаны, опасливо покосился на собаку, расстегнул верхнюю пуговицу на телогрейке, провёл пальцами-сардельками по редким маслянистым волосам и остановился перед дедом Витей.

— Угости папироской, Иваныч, мои-то кончились, а до магазина, сам знаешь, далече, а ноги то у меня сегодня уж больно шибко гудят. Вот к обеду бабка моя пойдёт в город в магазин, закажу ей, а покамест извольте поделиться.

Виктор Иванович молча протянул пачку. Берестов радостно взял папиросу, достал из засаленного кармана телогрейки зажигалку, прикурил и, довольный жизнью, выдохнул густое облако дыма.

— А ну перестань лаять! — прикрикнул дед Витя на собаку.

Пёс мигом замолчал, присел на задние лапы, но глаз от деда Николая не отвёл.

— Злой он у тебя какой, — махнул рукой в сторону собаки Николай Степанович.

Тузик предупредительно зарычал.

— Он не злой, он просто тебя не любит.

— А чего ж меня не любит-то? — удивился Николай Степанович.

— А за что тебя любить-то? — ответил Виктор Иванович, туша окурок в банке из-под шпрот. — Ты бы пришёл, косточку ему какую дал, а то заходишь то за сигаретами, то за чаем, то за солью.

— Вот пенсию дадут, обязательно костей ему куплю, — убедительно произнёс Берестов.

Ионов сначала посмотрел внимательно на соседа, а затем, повернувшись к собаке, спросил у животного: — Ты ему веришь, Тузик?

Пёс злобно зарычал.

— Вот видишь, не верит тебе Тузик, — изрёк дед Витя.

В ответ Николай только ещё шире улыбнулся.

— Не знаешь, кто крайний дом купил? — спросил у него Виктор Иванович.

— Это тот, в котором бабка Тоня жила?

— Тот.

— Знаю, — ответил довольный Берестов, ища, куда бы бросить окурок.

Ионов молча протянул ему банку из-под шпрот.

— Так москвичи какие-то купили, — ответил всезнающий Николай Степанович. — Говорят, скоро заедут. Посмотрим.

— Посмотрим, — подтвердил дед Витя.

Раздался пронзительный и противный звонок телефона. Николай Степанович опустил руку в карман, нащупал мобильник среди богатого содержимого кармана и извлёк его на свет. Затем, предварительно прицелившись, тыкнул пальцем на кнопку ответа вызова, но не попал с первого раза. Вторая попытка оказалась более удачной.

— Алло, алло, слушаю, — кричал в трубку телефона Берестов, чем вызвал недовольство Тузика, который и так с трудом терпел его присутствие. — Да, Галя, да, у Иваныча я. Что? Говорю — у Виктора Ивановича! Да иду я, иду.

Николай Степанович закончил разговор, нажал на кнопку завершения вызова и вновь спрятал телефон в карман.

— Супруга звонила, потеряла меня, — разведя руки и как бы оправдываясь, пояснил Николай. — Пойду я, попозже зайду.

— Давай, давай, — пробурчал Виктор.

Николай Степанович вновь улыбнулся и зашагал прочь. Тузик всё-таки не выдержал и гавкнул пару раз вслед уходящему соседу.

Дед Витя встал с крыльца, поморщился от внезапно появившейся боли в пояснице и задумался, чем бы сегодня заняться. Дел было много: нужно было поправить покосившийся забор позади дома, наварить собаке еды и заделать наконец-то дыру в туалетной двери. Тузик громко зевнул и, плюхнувшись на землю, прикрыл глаза. Виктор Иванович посмотрел на пса и тоже захотел вздремнуть пару часиков. «Ну что ж, у бога дней много, — произнёс он вслух, — успеются дела». Затем открыл дверь и вошёл в дом.

* * *

Проснулся Виктор Иванович, когда время уже подошло к обеду. Открыл левый глаз — по телевизору шла политическая передача. Открыл правый глаз — за окном ярко светило солнце. На улице стояла жара, а в доме было прохладно. Дед сладко потянулся и решил полежать ещё пару минут, постепенно приводя организм в режим бодрствования.

Комната богатством не отличалась, да и зачем оно в деревенском доме. Деревянные полы, деревянный потолок, аккуратно выбеленные стены и три маленьких аккуратных окошка обрамляли сие помещение. Старенький продавленный диван, на котором, собственно, и возлежал дед Витя, стоял возле стены. Возле противоположной стены, почти в самом углу, на маленькой тумбочке с двумя дверками стоял небольшой цветной телевизор. Посередине помещения расположился круглый стол, за которым дед любил сидеть с кружкой чая, размышлять о вечном и смотреть какую-нибудь телепередачу. Возле третьей стены, напротив окошек, находился старый двухдверный шкаф.

Желудок требовал еды, и хочешь не хочешь, а Ионову пришлось встать с дивана. Выйдя из комнаты, он оказался в маленькой кухоньке. Мебели в ней было так же немного. Возле единственного окна стоял стол, рядом с которым находился большой деревянный сундук, синего цвета, который дед Витя использовал вместо стула. Из значимой бытовой техники имелся небольшой холодильник, который громко и натужно гудел. Ещё была печка — небольшая, каменная. Печью дед пользовался редко, даже зимой. К печи ведь необходимы дрова, а их нужно нарубить, просушить, потом печь растопить. Проще было воткнуть в розетку обогреватель, и через час дом наполнялся теплом: эффект как от печи, а физических усилий меньше — да что там, практически никаких. А для приготовления пищи дед использовал маленькую электрическую плитку, стоящую на стуле.

Виктор Иванович открыл дверцу холодильника, достал оттуда кастрюлю с борщом и поставил на плитку. Затем из морозилки вынул шмат сала и положил его на стол, аккуратно ножом нарезал на ровные кусочки чёрный хлеб и вставил штепсель от плитки в розетку. Пока суп грелся, дед решил выйти из дома покурить. Покинув кухню, он вышел в сенцы, где встретился с Цыганом и Кутузовым. Те встретили Ионова громким «мяу». Цыган был чёрный как смоль, средних размеров молодой кот, а Кутузов — маленький белый котёнок, у которого отсутствовал один глаз. Где он его потерял, история умалчивает. Дед Витя любил давать оригинальные клички животным, вот только с Тузиком что-то не срослось. Коты громко орали, требуя еды.

— А ну молчать! — прикрикнул на них дед. — Сейчас сам поем, потом вас покормлю.

Животным эта идея не понравилась, и они стали мяукать ещё сильнее. Во дворе залаяла собака. Дед вздохнул, отложил папиросы, достал из шкафа пакет с кошачьим кормом и насыпал его в миску. Громко хрустя, коты принялись поглощать корм. Тузик залаял снова. Дед вернулся на кухню, залез в морозилку, взял пару костей, вышел во двор и кинул их псу.

«Ну а теперь и мне пора поесть», — произнёс дед Витя, глядя на то, как собака, прижав лапой к земле куриную кость, жадно её грызёт.

Борщ в кастрюле аппетитно забулькал. Виктор Иванович взял в руки полотенце, аккуратно снял кастрюлю с плиты и поставил её на стол. Зачерпнув половником густой, ароматный, дымящийся суп, налил его в железную миску. Подтаявшее сало нарезал маленькими кусочками, добавил добрую ложку сметаны в борщ и, удобно устроившись на сундуке, принялся обедать. Настроение было хорошее, аппетит тоже, а организм, набравшись сил после сна, жадно поглощал пищу.

Внезапно во дворе Тузик зашёлся истошным лаем. Дед Витя как раз прикончил суп и выглянул в окно. Возле калитки стоял в нерешительности и улыбался Николай Степанович. Ионов отвернулся и принялся доедать сало вприкуску с оставшимся куском хлеба. Берестов за окном стоял и ждал. Поняв, что хозяин дома на него никак не реагирует, принялся истошно кричать:

— Виктор Иванович! Виктор Иванович!

Дед вытер руки о полотенце и, поняв, что назойливый сосед так просто не отстанет, нехотя встал и вышел на крыльцо.

— Чего тебе? — спросил Ионов.

— Папироской не угостишь, Виктор Иванович?

— Ты же сказал, что бабка твоя за сигаретами сходит?

— Так она только-только ушла. А до города, сам знаешь, путь не близкий, а курить хочется.

— Ну ладно, иди сюда, угощу, — произнёс дед Витя, проявив доброту, что было для него не очень свойственно: видимо, сказался недавний приём пищи.

Берестов сделал два шага по направлению к крыльцу, а потом замер в нерешительности, глядя на собаку.

— А не укусит? — боязливо спросил Николай Степанович.

— Нет, — ответил дед, усаживаясь на ступеньку крыльца, — цепь не достанет.

Берестов, косясь на собаку, аккуратно принялся пересекать двор. Тузик запрыгнул на крышу будки, громко громыхнув цепью, и занял наблюдательную позу. В мечтах пса периодически мелькали картины, как он кусает Николая Степановича за жирную ногу, а тот громко и истошно визжит. Нет, Тузик не был злым псом, просто ему, как и любой другой деревенской собаке, требовалось время от времени кого-нибудь кусать. Кандидатура Берестова, которого он невзлюбил с первого дня, подходила как нельзя кстати.

Своё первое знакомство с этим толстяком, пёс помнил очень хорошо. Дед Витя притащил его в деревню, когда он был полугодовалым щенком. Тузик не любил вспоминать своё детство. Да и чего там вспоминать: холодные ночи, еда с помойки, злые люди, которые его пинали, и такие же бессердечные уличные собаки, которые его нещадно били, если он заходил на их территорию. Дед возвращался в тот день из города в деревню, катя рядом с собой велосипед, нагруженный многочисленными сумками с продуктами. Маленький, тёмного цвета с белым воротничком, ещё тогда даже не имевший имени щенок перебегал дорогу, как вдруг встретился с дедом, который как раз сворачивал с асфальта на грунтовую дорогу, ведущую через поле в деревню. Щенок внезапно остановился, не зная, чего ожидать от этого человека; остановился и Ионов. Он осмотрел собаку и, глядя в глаза спросил: «Пойдёшь ко мне жить?» Виктор Иванович вообще разговаривал с людьми и животными коротко, не любя лишних слов. Собака стояла и смотрела, не зная, на что решиться. Дед молча отвернулся и продолжил путь в деревню. Щенок постоял несколько секунд в нерешительности и засеменил следом за человеком, соблюдая дистанцию, чтобы в случае чего сделать ноги.

В первый день своего пребывания в деревне щенок был вымыт, накормлен и получил кличку Тузик. Во второй день пёс обрёл будку и был посажен на цепь. К вечеру этого же дня он познакомился с котом Цыганом. Цыган, будучи животным своенравным, как коренной житель деревни, соседа-собаку воспринял плохо и периодически и до сих пор строил ему различные кошачьи козни. Тузик не обращал на него внимания, и даже в глубине души — где-то очень глубоко — его любил: сосед как-никак. Щенок был несказанно рад, что обрёл хозяина, дом и даже собственный ошейник и цепь, которую с гордостью, гремя, носил. На третий день состоялось знакомство с Николаем Степановичем. Тот долго и критично осматривал собаку, что-то недовольно высказывал в адрес четырёхлапого, а затем решил погладить своей рукой. От ладони Берестова противно пахло чесноком, и Тузик, увернувшись от руки, слегка прикусил толстяка за большой палец. С тех пор Николай Степанович собаки опасался, а Тузик раз за разом находил причины не любить этого человека.

Дед Коля присел рядом с Ионовым, взял предложенную папиросу и, прикурив, задымил. Какое-то время сидели молча. Затем Берестов спросил:

— А что, Виктор Иванович, какие планы на сегодняшний день?

Дед Витя задумчиво затянулся, неспешно выдохнул дым, и прищурив левый глаз коротко ответил:

— Дел много.

— А что, может, по чуть-чуть? — спросил Николай Степанович, распахнув телогрейку, из внутреннего кармана которой торчала поллитровая бутыль.

Дед Витя затушил бычок об консервную банку, затем посмотрел на голубое ясное небо, тяжело вздохнул и произнёс: — У бога дней много, подождут дела. Да и жарковато сегодня. Но только по чуть-чуть.

— Да у меня только одна бутылочка, — сказал Берестов, улыбаясь и вынимая пробку.

— Да не спеши ты, — осёк его Ионов, — что ты как нехристь. Сейчас стаканы и закусь мало-мало принесу.

С этими словами дед встал и пошёл в дом, оставив Николая Степановича и Тузика один на один. Берестов недовольно покосился на пса и на всякий случай заткнул бутылку пробкой. Пёс оскалил пасть, обнажив большие белые зубы. Вернулся дед Витя с двумя стаканами, двумя огурцами и кусочком хлеба. Берестов разлил по стаканам и со словами: «Ну, за здоровье!» — употребил жидкость в себя.

На улице было жарко, но часть крыльца затеняли большие раскидистые ветви от растущей рядом липы. С речки дул лёгкий ветерок, в общем, идиллия.

— А скажи мне, Иваныч, — хрустя огурцом, спросил Берестов, — а вот почему ты людей так не любишь?

— А почему я их должен любить? — спросил в ответ дед Витя, занюхивая хлебом. — Человек существо поганое, а вот собака — она никогда не предаст, — произнёс дед, указав пальцем на Тузика.

Тузик, как будто поняв, что разговор про него, громко гавкнул.

— А как же коты? — деловито спросил Николай Степанович, снова наполняя стаканы. — Кот ведь не собака, за миску еды предаст и глазом не моргнёт.

— Кот существо своенравное и благородное, — пояснил Ионов. — Есть в котах что-то царское. И ты не прав: кот никого предать не может, потому что никому не служит.

Выпили снова, в этот раз без тоста.

— А знаешь, какую штуку я приобрёл? — загадочно сказал Берестов, уже порядком раскрасневшийся. Он вообще имел удивительное свойство: его лицо краснело даже от маленькой порции алкоголя. Поэтому отличить пьяного Николая Степановича от трезвого не составляло труда.

— Какую? — спросил дед, доставая из пачки папиросу.

— Вот! — произнёс Берестов, достав из кармана маленькую пластмассовую баночку. На баночке была приклеена этикетка с надписью «Красный жеребец».

— Чего это? — спросил удивлённо дед Витя, прикуривая.

— Ооо! — протяжно произнёс сосед, — это волшебные таблеточки. Лечат простатит, цистит и способствуют укреплению мужского здоровья.

— Ты где взял эту хрень?

— Это не хрень, это медицина! Я в газете одной заказал, вот мне и прислали по почте.

— Лопух ты, Коля, — сказал дед, наливая остатки бутылки в стаканы. — Как есть лопух. Столько лет прожил, а ума так и не нажил.

— Ээ, не скажи Иваныч. Люди врать не будут.

— Какие люди?

— А вот я тебе сейчас зачитаю.

Берестов достал из кармана телогрейки свёрнутый в четверть газетный лист. Дед Витя с интересом на него посмотрел. Карманы Николая Степановича хранили большую тайну: никто никогда не знал, каким содержимым они обладают и что в очередной раз извлечёт из них хозяин. Берестов развернул газету и принялся читать статью деловитым голосом:

— «Меня зовут Анатолий Михайлович, мне семьдесят один год. Уже лет десять я страдаю простатитом. Кто знает, что это, тот поймёт меня. Бессонные ночи, постоянные боли и частые походы в туалет по маленькому превратили мою жизнь в ад. И чем я только не лечился, к каким врачам только не ходил — ничего не помогало. Жизнь для меня стала серой, и даже водка не возвращала радость к жизни. И вот однажды я прочитал в газете о лекарстве «Красный жеребец». Поначалу не поверил, но потом подумал: а что я, собственно, теряю? Получил пенсию и заказал одну баночку для пробы. И вы не поверите: уже на третий день приёма этих таблеток боли прошли, в туалет по-маленькому хожу как на праздник. А спустя десять дней приёма стал замечать, что мужская сила во мне вновь проснулась. После этого я сразу заказал себе несколько баночек «Красного жеребца». И вот сейчас я уже и забыл давно, что такое простатит, а эрекция как у восемнадцатилетнего. А недавно завёл себе молодую любовницу».

— Какая чушь, — сказал дед Витя и залпом осушил стакан.

— А вот ещё пишут, — произнёс Николай Степанович, не обратив внимания на высказывания Ионова: — «Здравствуйте, зовут меня Нина Ивановна, мне 68 лет. Мой муж Гена всю жизнь проработал водителем. Работа водителем в те времена — это отдельная история: холодные сиденья, плохо отапливаемая кабина и ремонт то на земле, то на снегу. И, видимо, в те времена он простатит-то и заработал. Мучился он этим недугом давно. Чем мы только не лечились, всё без толку. Врачи от нас только рукой отмахивались, говорили: что вы хотите, возраст. С каждым днём я видела, как моему мужу всё хуже и хуже. Однажды, как он мне признался, чуть руки на себя не наложил. И вот как-то раз мне моя знакомая посоветовала попробовать таблетки «Красный жеребец». Дескать, у её мужа было то же самое, и таблетки их буквально спасли. Я сначала относилась к этому скептически, а потом решила — попытка не пытка. Заказала для пробы пару баночек. Вы не поверите: на второй день приёма муж впервые провёл ночь без ночных походов в туалет. На третий день Гена сказал, что болей нет и чувствует он себя превосходно. А недавно я нашла у него в гараже, несколько журналов порнографического содержания, совсем свежие. Муж продолжает пить таблетки, что будет дальше, боюсь даже представить».

— Ужас какой, — произнёс дед. — Ты что, не понимаешь, что всё это обман? Продают какую-нибудь витаминку по цене мотоцикла. Таблетки небось дорогие?

— Ничего ты не понимаешь, Виктор Иванович, — начал яростно говорить Берестов. — На здоровье экономить нельзя. Инвестиции в здоровье — это самое лучшее капиталовложение.

— Ну допустим. А зачем тебе это лекарство, или проблемы какие с организмом?

— Да есть небольшие, — ответил Николай Степанович, немного стушевавшись и покраснев ещё сильнее, — совсем крохотные. По-маленькому бегаю часто, особенно по ночам. А у тебя что, с этим всё в порядке?

— У меня всё хорошо, — ответил Ионов.

— Да ладно, Иваныч, не ври, так не бывает.

— Бывает, — огрызнулся дед, — это ты болезный, а у меня здоровье ого-го, лошадиное.

— Так будет ещё лучше, — заговорщически произнёс Берестов. Он открутил крышку баночки и высыпал на ладонь две небольшие белые выпуклые таблетки. — Давай по одной, попробуем?

Дед взглянул на ладонь соседа и задумался. Тузик слез с крыши будки и уселся на землю, принявшись внимательно наблюдать за происходящим.

— А с другой стороны, — произнёс дед Витя, — здоровья много не бывает.

— Вот и я о чём, Иваныч, давай по одной, а то одному как-то страшно.

— Ладно, — произнёс дед, вставая со ступенек, — сейчас только воды на запить принесу.

Вернулся Ионов с полным ковшиком прозрачной родниковой воды. Он взял у Берестова таблетку, внимательно рассмотрел её, зачем-то понюхал, лизнул и приготовился принять внутрь.

— А я водкой запью, — сказал Николай Степанович. — Нечего воду тратить.

— Слушай, Степаныч, — произнёс вдруг дед Витя, держа таблетку в ладони, — а ты фильм «Матрица» смотрел?

— Нет, а про что там?

— Там тоже всё с таблеток началось.

Виктор Иванович закрыл глаза, положил таблетку в рот и запил большим количеством воды. Берестов последовал его примеру, запив лекарство оставшейся в его стакане водкой. Около минуты оба сидели молча, прислушиваясь к собственным ощущениям.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — почему-то шёпотом произнёс Николай Степанович.

— Нет, — так же шёпотом ответил дед Витя.

— Подождём.

— Подождём.

Ещё минут пять просидели в тишине. Тузик, утратив интерес к происходящему, гавкнул на пролетающую мимо бабочку, подумал о чём-то своём, собачьем, громко зевнул и ушёл в будку спать.

— Может, выпьем? — предложил Виктор Иванович. — Чего зря сидеть.

— Так ведь кончилось всё, — сказал Берестов и как бы в доказательство этого потряс пустой бутылкой перед своим носом.

— Так у меня припасено немного, на праздники.

— Неси, — радостно воскликнул Николай Степанович.

Дед ушёл во внутренности дома и вернулся спустя пару минут с поллитровой бутылкой, двумя помидорами и небольшим кусочком колбасы. Николай Степанович звонко хлопнул в ладоши, яростно потёр их друг об друга, взял в руки бутылку и ловким движением открутил пробку. По двору неспешной походкой, подняв хвост трубой, гордо прошёл Кутузов. Он взглянул на хозяина, затем на соседа, недовольно фыркнул и продолжил путь по своим кошачьим делам.

Посиделки продолжались. Сорокаградусная жидкость быстро поглощалась.

— А вот скажи мне, Степаныч, — спросил дед Витя, уже порядком захмелевший, — на улице лето, солнце печёт — жуть, а ты всё время в телогрейке ходишь: тебе не жарко?

— Не-а, — ответил Берестов, громко икнув. — У меня же это, терморегуляция нарушена.

— Чего у тебя нарушено?

В это раз Николай Степанович ответить не успел, так как его внимание привлёк красный спортивный автомобиль с откидным верхом. Автомобиль медленно ехал по деревне. Поравнявшись с забором Ионова, мотор автомобиля издал чихающий звук, после чего заглох. Машина по инерции проехала ещё несколько метров и остановилась.

Виктор Иванович замер, наблюдая эту картину. А посмотреть было на что: за рулём автомобиля сидела девушка, в красном платье, в большой красной шляпе и солнечных очках. Из-под головного убора непослушно выбивались светлые пряди волос. Рядом, на пассажирском кресле, сидела ещё одна девушка, но одетая уже в чёрное платье и чёрную шляпу, из-под которой виднелись длинные тёмные волосы.

Девушка в красном попыталась вновь завести машину. Стартёр срабатывал, но двигатель не подавал признаков жизни. Девушка сделала ещё две бесплодные попытки завести мотор, а потом, бросив это дело, открыла дверь и вышла из автомобиля.

— Лен, что случилось? — задала вопрос девушка с тёмными волосами.

— Сломались.

— Ой, а что же делать?

— Не знаю, надо под капот заглянуть, вдруг там чего отвалилось.

Виктор Иванович и Берестов молча, боясь пошевелиться и издать хоть звук, наблюдали за девушками сквозь просветы между досками забора. Девушки наконец справились с капотом и обе удивлённо смотрели на внутренности машины. Девушки были красивые, высокие, стройные. Николай Степанович шумно сглотнул слюну.

— Ну что тут, Лен? — спросила девушка в тёмном платье, брезгливо заглянув под капот.

— Вот мотор, вот провода какие-то, — с умным видом ответила Лена, куда-то неопределённо тыкнув пальцем.

— Ну а почему она не едет? — не унималась её подруга.

— Наверно сломалось что-то.

— Ой, что же делать, — запричитала брюнетка. — Неужели мы тут застрянем?

— Надо кого-нибудь попросить починить нам машину, — ответила блондинка. Она повернулась в сторону дома деда Вити и, проваливаясь каблуками туфель в грунтовую дорожку, направилась к калитке.

Ионов и Николай Степанович молча смотрели на приближающуюся девушку.

— Иваныч, она идёт, — ткнув локтем деда Витю, панически произнёс Берестов.

— Вижу.

— Что делать-то будем?

— Гостей встречать.

Калитка отворилась, и девушка, увидев Виктора Ивановича и его соседа, широко улыбнувшись, произнесла слащавым голоском: — Здравствуйте, мальчики!

— Здрасьте, — ответил дед Витя.

Берестов лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— У нас тут машинка сломалась, — продолжила девушка, указав рукой на стоящий красный автомобиль с поднятым капотом. — Может, посмотрите?

Берестов тут же оживился и радостно произнёс: — Конечно, посмотрим. Вот Виктор Иванович сейчас глянет и вашу ласточку вмиг починит. Он раньше автослесарем в автоколонне работал. Правда, Иваныч?

— Ага, двадцать лет тому назад, — тихо ответил дед. Он встал со ступенек и направился к автомобилю. Николай Степанович засеменил следом.

— Здравствуйте, — произнесла брюнетка, когда деревенские жители подошли к машине.

Дед Витя молча кивнул. В Берестове же, наоборот, открылся дар красноречия.

— Меня Николай зовут, — сказал он, улыбаясь, — а это мой друг Виктор.

— А я Даша, — произнесла брюнетка. — А это моя подруга Лена.

— Очень приятно, — произнёс Николай Степанович, вытерев пот со лба. Он вдруг внезапно начал обильно потеть, чего раньше за ним не замечалось. — Как вам в наших краях?

— Красиво, — сдержанно ответила Лена.

Ионов стоял и смотрел непонимающим взглядом под капот.

— Ну что тут? — тихо спросил Берестов, подойдя к нему.

— Да-а, — протяжно ответил дед Витя, — это тебе не сто тридцатый «ЗИЛ».

— Ну что там, мальчики? — поинтересовалась обладательница красной шляпы.

— Свечи нужно смотреть, — деловито ответил Ионов.

— Ой, а это надолго? — спросила хозяйка чёрной шляпы.

— Ну, тут шесть цилиндров, стало быть, шесть свеч. Пока откручу, пока посмотрю, пока обратно закручу — думаю, полчаса минимум.

— Ой, как долго, — застонала Даша. — Я умру со скуки. Может, выпьешь со мной, Лен?

— Ты что, дура, я же за рулём!

— Может, вы тогда выпьете со мной? — обратилась она к Николаю Степановичу.

— Ага, — ответил тот, не прекращая потеть. — С превеликим удовольствием.

— Ну тогда и мне налейте, для лучшей работы мозга, — сказал дед Витя, прекратив изучать диковинное устройство автомобиля.

Даша мило улыбнулась, подошла к задней части машины, открыла багажник и извлекла на свет две поллитровые бутылки виски.

— Та-дам! — воскликнула она, подняв руки с бутылками вверх.

— А посуда у вас есть, не из горла же пить? — спросила Лена, обратившись к Ионову.

— Ты же за рулём? — поджав губы, произнесла Дарья.

— Так я чуть-чуть, пока машину починят, всё уже выветрится, — ответила она.

— Тогда пройдёмте в дом, там чашки есть, — пригласил всех дед Витя.

Девушки улыбнулись и засеменили следом за Виктором Ивановичем. Берестов шёл позади, красный как рак, с глупой улыбкой на лице, и непрерывно потел. Тузик высунул нос из будки, проследил за двумя парами стройных женских ног, которые поднялись по ступенькам в дом, вдохнул аромат дорогих духов, чихнул и снова спрятался в будку.

Виктор Иванович достал четыре чашки, а Дарья водрузила на стол сосуды с алкоголем. В связи с отсутствием свободных стульев девушки присели на сундук, а дед Витя с Берестовым остались стоять. Николай Степанович ловко открыл бутылку и разлил по чашкам, не переставая при этом потеть.

— Ты бы телогрейку снял, а то мокрый весь, хоть выжимай, — шепнул дед Витя ему на ухо.

— Не могу, Иваныч, — так же тихо ответил тот.

— Почему?

— Это секрет.

— Давайте за знакомство, — весело произнесла Лена и стукнулась с каждым кружкой.

Выпили. Девушки зажмурились и скривили губки. Ионов шумно выдохнул. Николай Степанович занюхал рукавом телогрейки. Лена вдруг спросила: — Виктор, а вы один тут живёте?

— Один.

— А жена ваша где?

— Так развелись.

— А я тоже недавно развелась, — ответила девушка и хихикнула.

«Странные они какие-то, — подумал про себя дед Витя, — подозрительные и как будто не настоящие. Может, мошенницы? Подсыплют сейчас чего-нибудь в алкоголь, я усну, а они потом дом обчистят. А с другой стороны, чего у меня брать-то?»

— А давайте на брудершафт? — игриво предложила Лена.

Николай Степанович вытер рукавом телогрейки пот со лба, взял в руку бутылку с виски и вновь разлил по чашкам. Лена взяла чашку в правую руку, встала с сундука и подошла вплотную к Виктору Ивановичу. Ионов поднял руку с чашкой вверх и согнул её в локте, девушка проделала то же самое. Их локти переплелись. Они выпили горький напиток.

— А теперь положено поцеловаться, — произнесла девушка.

Ионов посмотрел на её красивые, пухлые и влажные от напитка губы. Они медленно начали приближаться к его лицу. Виктор Иванович закрыл глаза. Что-то влажное коснулось его щеки. «Странно, а почему не в губы?» — успел подумать он. Затем почувствовал прикосновение влажного языка на другой щеке. Действие повторилось снова и снова. Дед Витя открыл глаза и увидел перед собой волосатую морду Тузика, который лизал ему щёку. Не сразу поняв, что происходит, он позволил псу совершить это действие ещё несколько раз. Потом оттолкнул рукой собаку и огляделся по сторонам: он лежал на земле, неподалёку от собачьей будки, рядом с ним стоял взволнованный пёс, который активно вилял хвостом, радуясь, что хозяин пришёл в себя. На небе ярко светило солнце. Возле ступенек крыльца, свернувшись калачиком, лежал Берестов и на первый взгляд признаков жизни не подавал. Дед с трудом встал. Голова была тяжёлой и пульсировала болью при каждом шаге. Он подошёл к Николаю Степановичу, нагнулся над ним и принялся его тормошить. Тот недовольно замычал.

— Коля, очнись, — произнёс дед пересохшим ртом.

Берестов наконец открыл глаза и уставился на Ионова непонимающим взглядом. — Ты кто? — произнёс он.

— Хрен в пальто, — огрызнулся дед. — Девки где?

— Какие девки? — недоумённо спросил у него Берестов.

— Ну у которых машина сломалась?

— Какая машина?

Виктор Иванович посмотрел на дорогу за забором. Там, где ещё недавно стоял красный автомобиль, ничего не было.

— А ты чего тут разлёгся? — спросил дед зло.

— Я слоников ловил, — ответил по-детски Николай Степанович.

— Каких ещё слоников?

— Голубых, — ответил Берестов и сам понял, как это странно звучит. Он протёр глаза, привстал, похлопал себя по щекам, а затем произнёс: — Ох, Иваныч, неужели водка палёная? Это ж надо такому привидеться.

— Нормальная водка. Это всё таблетки твои галлюциногенные, — прикрикнул на него дед. — Это же надо, чуть не отравил меня, паскуда, хорошо хоть на тот свет не отправил.

— Так я же откуда знал, Виктор Иванович, — принялся оправдываться Берестов. — В газете же было написано, что от простатита.

— В газете, в газете, а ну пошёл вон отсюда со своей газетой!

— Иваныч, ты чего?

— Иди, говорю отсюда со своей газетой и таблетками, наркодилер хренов, пока я тебе голову не оторвал!

— Ну хорошо, хорошо, иду, — произнёс Берестов, вставая на ноги. Он поправил на себе телогрейку и, кряхтя, двинулся к выходу со двора. Тузик вдогонку злобно гавкнул на него. Николай Степанович остановился возле калитки и, повернувшись, спросил: Иваныч, а что за девки-то тебе привиделись?

— А ну пошёл отсюда! — крикнул дед Витя, снимая с ноги ботинок и замахиваясь им в сторону соседа.

И потекла размеренная деревенская жизнь своим чередом. Николай Степанович всё так же заходил в гости, Тузик продолжал его не любить, Цыган и Кутузов считали себя королями деревни, а дед Витя нет-нет, да и вспоминает ту девушку в красном — плод его воображения.

Глава вторая

Новые жильцы

Маленький жёлтый автомобиль марки «Ока» шустро мчался по неровной грунтовой дороге, оставляя за собой огромный столб пыли. Извиваясь по полю, дорога спускалась к реке, на берегу которой стояла деревня Смородиновка. Увидев открывшийся пейзаж — семнадцать домиков, выстроенных в ряд, бескрайнее зелёное полотно и спокойная прозрачная река, — женщина, сидевшая за рулём, воскликнула:

— Красота то какая!

Ирина Николаевна Побелкина, водитель данного транспортного средства, была женщиной немного за пятьдесят. Насколько распространялось это «немного», зависело от воспитанности и фантазии окружающих. Она была женщиной среднего роста, не худой, но и не толстой, — можно сказать, обычной комплекции, с волнистыми тёмными волосами до плеч. Одевалась она всегда аккуратно, была подчёркнуто вежлива и предупредительна. Ирина Николаевна больше тридцати лет отработала учителем русского языка и литературы в одной из столичных школ. Однажды, устав от московской суеты, работы, внуков и других насущных проблем, она скооперировалась со своей давней подругой, и они вместе купили домик в деревне в Тульской губернии. И сейчас, крепко держа обеими руками руль, она мчалась навстречу тихому спокойному летнему отдыху.

Маленькое колёсико автомобиля угодило в большую яму, и машина сильно подпрыгнула правым боком.

— Э, аккуратней, я чуть потолок тебе головой не помяла, — раздался голос с заднего сиденья.

— Так сама видишь, какая тут дорога, — оправдалась Ирина Николаевна.

— Я из-за этих чемоданов ничего не вижу.

Подруга Побелкиной, женщина примерно того же возраста, что и учитель, ютилась в задней части автомобиля, средь многочисленных чемоданов, сумок и пакетов, которыми салон был набит доверху. Из-за неровностей дороги многочисленный скарб завалился на пассажирку и придавил её к правому боку автомобиля.

Нина Михайловна Штольц, давняя подруга Ирины Николаевны, была женщиной в теле, с сильными руками и короткой рыжей стрижкой волос. Говорила всегда властно, одевалась просто и практично. Нина Михайловна всю жизнь проработала участковым терапевтом поликлиники и на шестом десятке своей жизни, устав от всего и вся, написала заявление на увольнение, от души и обильно плюнула в лицо заведующей и умчалась за двести километров от дома.

Автомобиль выехал на единственную деревенскую улицу.

— Чуешь, чем пахнет? — спросила Ирина Николаевна, вдыхая запах природы через открытое окно.

— Ага, чую, говном, — недовольно ответила Штольц.

— Вот умеешь ты всё испортить, — принялась отчитывать её учитель. — Вдохни. Чуешь, пахнет свежескошенной травой, речкой, цветами?

— Нет, я чую только запах колбасы и сыра из пакета, который у меня под левым боком. Долго нам ещё ехать?

— Нет, вон наш дом, крайний.

Малолитражка подъехала к железному забору, за которым виднелся маленький деревянный одноэтажный домик, выкрашенный в зелёный цвет.

— Задом сдавай, — скомандовала Нина Михайловна, — так легче будет вещи носить.

Машина проехала вперёд, а затем, Побелкина, включив заднюю передачу, начала медленно сдавать назад.

— Ещё, ещё, — командовала терапевт, развернувшись на сиденье и смотря в заднее стекло. — Давай ещё чуть-чуть. Сейчас к самой двери подгоним, чтоб далеко не ходить.

— Это не дверь, это калитка, — поправила её Ирина Николаевна.

Сказать в ответ Штольц ничего не успела, так как в открытое окно залетела пчела и уселась прямо на её нос. Нина Михайловна с детства боялась пчёл и сейчас сидела, не в силах проронить хоть слово и пошевелиться. Её зрачки навелись в область кончика носа, наблюдая за насекомым. Раздался лёгкий удар заднего бампера об забор, пчела улетела, машина остановилась.

— Ну и что это было? — спросила учитель у подруги.

— Пчела.

— Какая пчела?

— Огромная! — эмоционально ответила Штольц и попыталась развести руки в стороны, дабы указать размеры насекомого, но до конца продолжить действие не смогла: ограничивали размеры автомобиля и мешали вещи.

— И что, ты её смахнуть не могла? Из-за тебя машину повредили.

— Ты же знаешь, что я очень аллергичный человек. А если бы она меня укусила? А вдруг после этого у меня бы начался анафилактический шок? В эту глушь пока скорая доедет, я уже пятнадцать раз помереть успею.

Обе женщины обиженно замолчали и продолжили сидеть в машине, не предпринимая никаких дальнейших действий. Парило — видимо, к дождю. Металлическая крыша автомобиля быстро нагрелась под палящими солнечными лучами. В салоне автомобиля, несмотря на открытые окна, становилось невыносимо душно и жарко.

Мимо по дороге неспешно прогуливался Николай Степанович. Он шёл, насвистывая весёлую песенку. Заметив жёлтый автомобиль, он остановился напротив него и принялся беззастенчиво разглядывать машину и сидящую за рулём женщину. Женщины не видели его, так как их головы были от обиды повёрнуты в разные стороны, но никак не на дорогу. Поняв, что его не замечают, Берестов подошёл к машине и, наклонившись к окошку, произнёс: — Здравствуйте!

— Ой, мамочки! — подпрыгнула от неожиданности Ирина Николаевна. — Здравствуйте!

— А вы, стало быть, новый жилец? — улыбаясь, спросил Николай Степанович.

— Да, — ответила учитель. Ей не очень хотелось общаться с данным субъектом. Она была поражена его бестактностью, но прервать диалог не могла из-за слишком правильного воспитания.

— Хороший дом, — сказал Берестов, расстегнув верхнюю пуговицу на телогрейке. — Здесь раньше бабка Тоня жила. Померла, правда. Долго мучилась, а смерть-то всё к ней не приходила. Помнится, пёс у Иваныча завыл ночью, я тут же и подумал, что преставилась бабка. Ну слава богу, как говорится, отмучилась, — с этими словами Николай Степанович перекрестился.

— Слышь, дед, — подала с заднего сиденья голос Штольц, не в силах слушать больше этот набор слов, — тебе чего надо?

Берестов только сейчас заметил, что в машине находится ещё один человек. Он вновь широко и нелепо улыбнулся.

— Да вот познакомиться хотел. Стало быть, соседи будем. Деревня-то небольшая, мы тут все друг друга знаем. Меня вот Николай Степанович зовут.

— Ирина Николаевна.

Штольц демонстративно промолчала.

Николай Степанович постоял ещё несколько секунд, а потом, поняв, что разговор закончился, отвесил полупоклон, развернулся и пошёл по своим делам.

— Странный какой-то, — произнесла тихо Побелкина.

— Ага, больной, — констатировала Нина Михайловна.

— С чего ты взяла?

— Вон в телогрейке в такую жару ходит и не потеет.

— Да, это не нормально. И как думаешь, чем он болен?

— Да ничего серьёзного, просто идиот.

Берестов, который успел отойти от машины метров на пять, внезапно развернулся и вновь зашагал к женщинам.

— Я извиняюсь, — произнёс он, подойдя, — но мне кажется, вы в забор врезались.

— Да ты что! — выпучив глаза, наигранно произнесла Нина Михайловна. — И как ты это понял?

— Ну как же, видно же, — ответил Николай Степанович. Он вдруг почувствовал какую-то неловкость в разговоре. — Может, помочь чем?

— Помоги. Помолись за нас.

— Я дико извиняюсь за свою подругу, — встряла в диалог Ирина Николаевна. — Спасибо за предложенную помощь, но мы справимся сами.

Берестов снова улыбнулся и зашагал прочь.

— Ты чего такая злая? — обратилась к ней с претензиями учитель.

— Я злая? Да я сама доброта!

— Ты же людей ненавидишь?

— Я? Да я их обожаю. Особенно после смены в поликлинике, когда примешь человек пятьдесят, выслушаешь все их жалобы, прям потом под вечер каждого встречного расцеловать от избытка любви хочется.

— Но ты же уже не работаешь?

— Но память-то во мне жива!

— Это называется профдеформация, — произнесла Ирина Николаевна.

— Хватит умничать, пойдём уже заселяться, — сказала Штольц.

Побелкина завела машину и отъехала на два метра от забора. Затем вышла из неё и помогла выбраться подруге. Женщины обошли автомобиль и осмотрели задний бампер. На нём красовалась внушительная трещина.

— Фигня, — сказала Нина Михайловна, — скотчем заклеим, и как новенькая будет.

— Ну да, — тяжело вздохнула учитель.

Следующие два часа женщины были заняты тем, что перетаскали вещи в дом, вымыли окошки, полы и заварили ароматный чай. Уютно расположившись на небольшой кухоньке, Штольц и Ирина Николаевна пили чай с печеньями. За окном на улице заметно потемнело, небо заволокло тучами, и в деревне наступила тишина. Совсем близко сверкнула молния. Спустя пару секунд раздался раскат грома такой силы, что стёкла в окошках зазвенели. Женщины от неожиданности подпрыгнули. Сразу и без предупреждения на деревню обрушился ливень. Стремительные капли дождя прибивали летнюю пыль, громко стучали по крыше, скользили по стёклам окон.

— Ну вот, дождь пошёл, — грустно произнесла Ирина Николаевна.

— А что тебе дождь? — спросила подруга.

— Да на речку хотела сходить, а теперь дома до вечера придётся сидеть.

— А может, бахнем, так сказать, новоселье отметим? — подмигнув, предложила Штольц.

Побелкина удивлённо на неё взглянула.

— У меня как раз бутылочка завалялась, больной один в знак благодарности дарил, вот мы её сейчас и употребим, — произнесла Нина Михайловна и удалилась в комнату — искать в своих обширных сумках заветный презент.

Через пару минут поисков и ругани женщина вернулась на кухню и гордо водрузила на стол бутылку коньяка.

— Армянский, — пояснила Нина Михайловна, откупоривая ёмкость. — «Шираз» называется.

— Ованес Шираз был классик армянской поэзии, — просветила подругу Побелкина, наблюдая, как та наполняет рюмки.

— Ну тогда за поэзию, — предложила тост Нина Михайловна, поднимая рюмку.

Женщины чокнулись и выпили. Дождь за окном усилился.

— Помнится, работала я с одной коллегой в молодости, — начала рассказывать Штольц, громко хрустя печеньем, — так вот она очень выпить любила. Ну чуть ли не каждый день в больницу пьяненькая приходила. И ведь что самое удивительное: не пахло от неё спиртным. Ходила весёленькая, розовенькая, видно, что только недавно на грудь приняла. Ей заведующая говорит: дыхни, она дышит, а запаха алкоголя нет.

— А такое возможно? — удивлённо спросила Ирина Николаевна.

— Возможно. Правда, потом секрет-то её раскрылся. Она поутру водку через клизму вводила.

— Это как?

— В грушу наливала и в прямую кишку вставляла. Алкоголь там всасывался, дамочка эта получала нужный эффект, а изо рта выхлоп нулевой.

— Ужас какой! И что потом с ней стало?

— Да ничего, — ответила терапевт, вновь наполняя рюмки. — Попросили её вежливо на работу больше пьяной не приходить, она обиделась и уволилась. Сейчас в платной клинике работает. А что, специалист-то она хороший, несмотря на пагубную привычку.

Побелкина взяла в руку рюмку и спросила:

— За что пьём?

— А за новоселье.

Выпили. Голова у Ирины Николаевны зашумела и слегка закружилась. Дело в том, что учитель употребляла алкоголь мало, в основном по праздникам. Один бокал шампанского на Новый год, один на день рождения и один на День учителя, вот в основном её привычные дозировки. Встречаясь с подругой, могла позволить себе выпить пару бокалов красного полусладкого вина, но не больше. Крепкие напитки не жаловала и пила их крайне редко, так как быстро пьянела, наутро мучилась головной болью и похмельем. Была и ещё одна причина. В пьяном состоянии, Ирина Николаевна срывала с себя маску культурной и интеллигентной женщины и могла вытворять немыслимые вещи, за которые на следующий день ей было очень стыдно. И что самое страшное — Нина Михайловна, которая употребляла алкоголь любой крепости в больших количествах, всегда поддерживала Побелкину во всех её пьяных безобразиях.

Дождь на улице стих, оставив после себя сырость и прохладу.

— А ты знаешь, мне здесь начинает нравиться, — сказала Ирина Николаевна.

— Мы для того этот дом и купили и приехали сюда, чтоб нам нравилось, — произнесла Штольц.

— Нет, ты не поняла. Послушай, что слышишь?

Нина Михайловна внимательно прислушалась, но ничего, кроме падающих капель с крыши, не услышала.

— Ничего не слышу, — честно призналась подруга.

— Вот! — подняла указательный палец вверх учитель. — Тишина. Тишина и свобода. Благодать. Ты представляешь, завтра не вставать в шесть утра, не идти на работу, не стоять в пробках, не рассказывать одно и то же из года в год нерадивым ученикам. И здесь я могу делать что хочу, и никто меня не осудит, потому что никто здесь меня не знает.

— Эка тебя понесло, мать.

— А что, я разве не права? — подперев ладонью подбородок, спросила Побелкина.

— Права, права. Давай за это выпьем.

— За что — за это?

— За свободу.

Нина Михайловна налила коньяк, и учитель махом опрокинула жидкость в себя, после чего стеклянным взглядом уставилась в окно.

— Ты чего, мать? — спросила Штольц, помахав рукой возле лица Ирины Николаевны.

— Дождь.

— Чего дождь?

— Кончился.

— Да, кончился.

— А вот не помню, закрывала я в машине окна или нет.

— И я не помню, — произнесла подруга.

— А если не закрыла, там же всю машину залило, — запричитала Побелкина, схватившись руками за голову.

— Прекрати ныть, — одёрнула её Нина Михайловна. — Сейчас пойдём и глянем, чего гадать-то.

Женщины резко встали и выбежали во двор.

— Кыс-кыс-кыс, — произнесла Ирина Николаевна, увидев чёрного кота, пробегающего мимо.

Это был Цыган. Дело в том, что этот кот жил в деревне уже добрых пять лет у деда Вити. Как он попал в деревню, никто не знает, да и само животное не помнит, так как было глупым несмышлёным котёнком. С тех пор он заметно вырос, осмелел, обнаглел. Цыган считал себя старожилом и поэтому ходил где хотел. Тех котов, которые с этим были не согласны, он нещадно бил. Иногда доставалось и собакам. Кот остановился, посмотрел недовольно на женщину и продолжил путь, брезгливо ступая лапками на мокрую траву.

— Отстань от животного, — осадила её Нина Михайловна.

Побелкина шумно и демонстративно вздохнула и пошла следом за подругой к машине. К радости обеих женщин, окна малолитражки были закрыты. Учитель любовно погладила крышу машины, смахнула с неё капли дождя. После жаркого дня на улице было свежо и тихо. Весело квакали лягушки у реки.

— А поехали, покатаемся! — вдруг предложила Ирина Николаевна.

— Ты чего, с ума сошла, что ли? — выпучив глаза, произнесла Штольц.

— А чего такого?

— Мы же пьяные!

— Так деревня же, полиции нет, никто не узнает; посмотри вокруг — красота какая, — заканючила Побелкина.

— Слушай, Ир, откуда у тебя появилась такая тяга к правонарушениям? Я раньше что-то за тобой этого не замечала. Или это на тебя так коньяк подействовал?

— Скорее свежий воздух, — ответила Ирина Николаевна. — Давай прокатимся, чуть-чуть, — продолжила она уговаривать подругу.

— Нет, — ответила Штольц, но уже не так решительно.

— Ну пожалуйста! Откроем окна, врубим музыку и прокатимся с ветерком по деревне! Я раньше такое только в фильмах видела и всегда завидовала. Может, я умру скоро, а это так и не попробую. Мне так надоело всю жизнь жить по правилам и постоянно думать, как бы кто про меня плохое не сказал.

— Так, этому столику больше не наливать, — сказала доктор и принялась оттаскивать подругу от машины.

— Ну Нинуль, — жалобно произнесла Побелкина, склонив голову набок.

— Ладно, — сдалась Штольц. — Один раз вдоль деревни, туда и обратно.

— Ура! — воскликнула Ирина Николаевна, открывая дверь автомобиля.

— Но только музыку не громко, и прокатимся не с ветерком, а не спеша, — дала последние наставления Нина Михайловна, садясь рядом на пассажирское сиденье.

Побелкина повернула ключ в замке зажигания. Стартёр начал лениво крутиться, но автомобиль заводиться не желал.

— Ну чего ты, маленькая, — начала приговаривать Ирина Николаевна, гладя рукой руль. — Ну давай, мелкая, заводись.

— Думаешь, это поможет? — критично спросила Штольц, глядя на эту картину.

— А то, — ответила подруга. — К машине надо тоже с любовью, тогда и она тебе взаимностью ответит.

Словно в подтверждение этих слов маленький моторчик завёлся и затарахтел.

Ирина Николаевна газанула, подмигнула подруге со словами: — Врубай музыку!

Машина, пробуксовав по мокрой траве, пошла юзом, но водитель ловко выкрутила руль и под задорную песню  понеслась по деревне.

«Мчимся мы по неровной дороге», — орала магнитола.

Побелкина, громко подпевая, небрежно держалась за руль.

— Рёв мотора и шелест колёс, — подхватила Нина Михайловна. Она выставила руку в окно, навстречу ветру.

— Поворот, торможу, но в педалях запутались ноги, — пели подруги уже вместе.

Неожиданно передние колёса проскользнули по тонкому слою грязи, образовавшейся на грунтовой дороге после дождя. Ирина Николаевна не справилась с управлением, и автомобиль понесло на ближайший забор. Ближайший забор оказался забором Виктора Ивановича. Побелкина отчаянно крутила руль, но машина, съехав на мокрую траву, перестала реагировать на действия водителя и зажила своей жизнью. Раздался короткий и громкий БУМ.

Тузик не любил транспортные средства, работающие на двигателе внутреннего сгорания. Не то что бы боялся, но относился с опаской. Громкий звук мотора противно резал собачий слух, а от выхлопных газов свербило в носу. То ли дело велосипед — тихий, компактный и в случае чего легко догоняемый. У деда Вити, помимо велосипеда, имелся мотоцикл. Старенький «Днепр» тёмно-зелёного цвета. Как-то раз он решил взять Тузика покататься. Посадив ничего не подозревающего пса в коляску, дед прокатил его по деревне с ветерком. Тузику поездка, мягко говоря, не понравилась, и с тех пор он зарёкся машины и мотоциклы обходить стороной. Поэтому, услышав рёв двигателя и звук удара, пёс решил спрятаться поглубже в будку, от греха подальше.

Мотор «Оки» заглох. Ирина Николаевна, вцепившись мёртвой хваткой в руль, стеклянными глазами смотрела через лобовое стекло на забор. Из магнитолы продолжалась песня: «И машина летит под откос…» Штольц выключила магнитолу и, отправившись от первого шока, произнесла:

— Ну ты, блин, Шумахер. Две аварии за день.

Учитель в ответ лишь икнула. Такое с ней бывало только в минуты сильного волнения. Икота накатывала моментально, и прекратить её потом было довольно трудно.

— Что, ик, делать-то будем, ик? — сказала Побелкина.

— Чего-чего — с хозяином разбираться, — ответила Нина Михайловна, выйдя из машины.

Калитка отворилась, и показался Ионов. Он молча смерил взглядом Штольц, оглядел машину и оценил повреждения забора. Повреждения были пустяковыми — так, сломана пара досок. Да и у машины последствия были не тяжелее: небольшая вмятина слева. Удар всё-таки был не сильным.

— Здравствуйте! — дружелюбно произнесла Нина Михайловна, включив всё свое женское обаяние.

— Здравствуйте, ик, — подключилась Побелкина. — А мы тут, ик, покататься решили, ик.

— Я уж вижу, — сердито ответил дед Витя.

— Давайте не будем раздувать катастрофу, ничего же ведь страшного не случилось, — сказала Штольц.

— Да-да, ик. Главное, ик, что все живы, — пришла на помощь подруге учитель.

— Ну я не был бы так уверен, — недовольно произнёс дед Витя.

— Как? Ик? Почему? Ик. Кто? Ик.

— Собака моя.

— Где? — прокричали в один голос подруги. Штольц присела, пытаясь разглядеть под колёсами машины животное, а Ирина Николаевна, ритмично икая, вышла из автомобиля.

— Да в будке, — улыбаясь, ответил Ионов.

— Кто, ик, в будке?

— Собака моя.

— А что она там делает? — непонимающе спросила Нина Михайловна.

— От вас прячется, — огрызнулся дед. — Псина она у меня впечатлительная, могло и сердце от страха остановиться.

Ирина Николаевна с подругой строго посмотрели на деда Витю, а потом улыбнулись.

— Ну и шутки, ик, у вас, ик.

— Вы нас уж извините, — сказала Штольц, — забор мы вам обязательно починим.

— Ну а куда вы денетесь, — произнёс Ионов.

— Меня, кстати, Нина Михайловна зовут, — решила представиться Штольц.

— Виктор Иванович.

— Ирина, ик, Николаевна.

— Я так понимаю, вы новые жильцы?

— Да, — кивнули подруги.

— Ну что ж, будем знакомы.

— Будем, — произнесли в унисон женщины.

Виктор Иванович постоял ещё немного, подумал о чём-то, а затем произнёс:

— Ладно, давайте вашу машину вызволять.

— Давайте, ик, — сказала Ирина Николаевна, снова сев в машину.

— Нет, нет, нет, — категорично заявил Дед Витя. — Я поведу. Вам в таком состоянии за руль нельзя.

— В каком, ик, состоянии? Я себя довольно-таки хорошо чувствую.

— В пьяном состоянии! — пояснил Ионов.

— Так мы-то выпили всего чуть-чуть, так, за приезд и новоселье, — заступилась за подругу Нина Михайловна.

— Это вы собаке моей рассказывать будете и участковому, если он, не дай бог, узнает. А пьяный за рулём — преступник.

Побелкина вмиг покраснела и, потупив взгляд, вышла из машины, уступив место Виктору Ивановичу. Ионов втиснулся в автомобиль, отодвинул немного назад сиденье, завёл мотор и аккуратно сдал назад.

— Я к вашему дому подгоню, — пояснил он.

— А мы? — спросила Штольц, намереваясь вместе с подругой сесть в машину.

— А вы пешком пройдётесь, уроком вам будет, — ответил Ионов и медленно поехал к дому женщин.

— Какой мужчина! — восхищённо произнесла Нина Михайловна, глядя на удаляющуюся машину.

— Ик, — согласилась с ней подруга.

Они медленно пошли к своему дому, спотыкаясь и держась друг за друга. Погода после дождя была прекрасная: комфортная температура, свежесть уходящего дня, квакающие лягушки на реке. Побелкина шла и икала через равные промежутки времени. Нина Михайловна периодически пыталась освободиться от налипшей на обувь грязи. Возле дома их встретил дед Витя и протянул ключи от машины Побелкиной.

— Спасибо вам, ик, — беря ключи, произнесла учитель. — Признаться, мне очень, ик, стыдно.

— Стыдно, когда видно, а у нас всё прикрыто, — сказала Нина Михайловна и громко засмеялась.

— Вы её извините, ик, стресс, — попыталась оправдать подругу Ирина Николаевна.

— Да ерунда, — махнул Виктор Иванович рукой и отправился к себе домой.

* * *

Тузик лежал в будке, высунув передние лапы и голову наружу, и задумчиво смотрел на луну. Мимо, громко жужжа, пролетело какое-то насекомое. Собака резко повернула голову, щёлкнула пастью, пытаясь поймать нахала, нарушившего её покой, но поймала лишь пустоту. Вот и прошёл ещё один день его собачьей жизни. День как день, ничего особенного, не лучше и не хуже, чем все предыдущие. Но вот авария Тузика, конечно, напугала. Просидев для верности пару часов в будке, псу к вечеру всё-таки пришлось выйти наружу, так как приходил Николай Степанович, и нужно было обязательно высказать своё недовольство по этому поводу в виде лая. Берестов долго охал, рассматривая повреждённый забор, о чём-то недолго поговорил с дедом Витей и, стрельнув у него папиросу, ушёл.

Мимо, жужжа, снова пролетел неизвестный. На этот раз пёс его проигнорировал. В окнах хозяина мелькали неяркие вспышки света. «Телевизор смотрит», — подумал про себя Тузик. Пёс положил морду на вытянутые передние лапы, широко зевнул, закрыл глаза и уснул.

Глава третья

Адвокат

Иван Семёнович Хитров, высокий крупный мужчина сорока пяти лет с солидным животом, стоял на мостике и деловито смотрел вдаль, на противоположный берег реки. Лицо его было крупным, мясистым, нос картошкой, глаза маленькие, хитрые. На затылке, среди аккуратной стрижки волос, начала зарождаться лысина, которая беззастенчиво была подставлена утреннему солнцу. Сладко потянувшись, Хитров развязал пояс, затем сбросил с себя шёлковый халат и, перекрестившись, прыгнул в воду. Вода возле мостика всколыхнулась, миллиарды брызг разлетелись во все стороны, где-то вдали залаяла собака.

Иван Семёнович был очень солидный столичный адвокат. Пару лет назад он купил в деревне домик, который на тот момент представлял собой ветхое жилище. Всего за год это строение превратилось в небольшой дворец с высоким каменным забором, статуями во дворе и небольшим фонтанчиком. Хитров старался периодически выбираться в Смородиновку и делал это практически каждые выходные. А летом среди плотного рабочего графика выделял недельку-другую и отдыхал тут душой и телом. Но больше, конечно, телом, так как в адвокатской среде меж его коллег ходил слух, что души-то у Ивана Семёновича как раз и нет.

Наплававшись, Хитров неуклюже взобрался на мостик, тяжело дыша вытер своё тело большим хлопковым полотенцем и надел халат. Затем сел на небольшой раскладной стульчик со спинкой. Тот жалобно затрещал под адвокатом. По правую руку от стульчика, стоял небольшой хрустальный графинчик с коньяком, бокал и маленькое блюдце, с нарезанным дольками лимоном. Иван Семёнович взял в руки графин, налил в бокал спиртное, посмотрел, как солнечные лучи играют в напитке, поднёс к носу, вдохнул аромат и затем залпом выпил. Он закусил долькой лимона, затем скрестил руки на животе и принялся наслаждаться новым днём.

— Доброго утречка, Иван Семёнович! — раздалось из-за спины адвоката.

Хитров повернул голову, но угла обзора не хватило, чтобы увидеть говорящего. Пришлось довернуть и туловище. Это был Берестов, как всегда жизнерадостный и в своей неизменной телогрейке.

— Доброе, Степаныч, — ответил адвокат.

— Какое чудесное утро, не правда ли? — произнёс Берестов, шумно вдохнув ноздрями воздух.

— Верно говоришь, — ответил Хитров, отвернувшись.

— А знаете, что вчера произошло? — задал вопрос Николай Степанович, подойдя поближе.

— Что? — нехотя спросил адвокат.

— К нам же вчера жильцы новые приехали.

— Кто?

— Две барышни.

— Барышни, говоришь? — сказал Иван Семёнович и взял в руку графин. — И что за барышни, красивые?

— Обычные, вам такие не интересны будут.

Хитров наполнил бокал и не спеша выпил. Берестов, переминаясь с ноги на ногу, продолжил:

— А знаете, что они учудили?

— И что же? — спросил Хитров, закусывая лимоном.

— Да форменное безобразие, Иван Семёнович. Напились, а потом сели за руль и протаранили забор Виктору Ивановичу.

— Деду Вите, что ли?

— Ну да.

— Дела, — протяжно произнёс Иван Семёнович, прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула.

Берестов постоял немного, подбирая слова, а затем выдал: — Может, вы поможете чем, Иван Семёнович?

— Чем? — спросил Хитров, резко открыв глаза.

— Ну как же, вы адвокат знатный, про вас такое говорят…

— Какое такое?

— Исключительно положительное.

— Ну-ну.

— Так вот, — продолжил Берестов, — Виктор Иванович у нас душа добрая, махнул рукой на забор, дескать, сам починю. А я вот что подумал: нельзя ли как-нибудь помочь соседу, взыскать, так сказать, компенсацию за ущерб с этих гонщиц?

— Да можно и взыскать, — лениво ответил Иван Семёнович. — Езда в пьяном виде — раз, порча чужого имущества — два. Машина их где?

— Так возле их дома.

— Оставление места ДТП — это три. Дело-то перспективное. Только вот есть одно «но».

— Какое же?

— Я же ведь на отдыхе. И мне это не очень интересно.

— Ну как же, мы же соседи, — просяще сказал Николай Степанович.

Хитров вновь наполнил бокал коньяком, вздохнул и выпил. Затем, взяв дольку лимона в руку, начал говорить: — Ну смотри: если предложить твоим барышням не доводить дело до суда, ведь в случае чего им грозит лишение прав и штрафы, то можно содрать с них приличную сумму. Я могу с ними поговорить, надавить на что нужно.

— Поговорите, надавите, — заискивающе сказал Берестов.

— Но при одном условии.

— Каком?

— Пятьдесят процентов мне.

Николай Степанович махнул рукой и радостно произнёс:

— Конечно-конечно, мы всё понимаем. Я думаю, Виктор Иванович согласится.

— Ну вот, иди, объясни всё деду Вите, и если он согласен, пускай ко мне вечерком зайдёт, мы с ним этот вопрос обсудим.

— Конечно-конечно.

Хитров прожевал лимон, вновь откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Николай Степанович стоял и смотрел на адвоката.

— Николай, — произнёс Хитров.

— Да-да, Иван Семёнович?

— У тебя остались ещё ко мне какие-то вопросы?

— Нет.

— Ну тогда я тебя больше не задерживаю.

Берестов молча кивнул и с глупой улыбкой на лице удалился. Иван Семёнович, наконец-то оставшийся в одиночестве, сразу погрузился в сон и громко, раскатисто захрапел.

* * *

Ирина Николаевна открыла глаза и попыталась понять, где она находится. Вокруг всё было чужое и незнакомое. Она лежала на кровати в маленькой комнате. Напротив неё на стене висел портрет Ленина, выполненный масляными красками. Голова болела, во рту пересохло. С минуту она лежала, глядя на Владимира Ильича, а потом всё вспомнила. Вспомнила приезд в деревню, дождь, коньяк и аварию. Ей стало очень, очень стыдно. Побелкина медленно встала с кровати и вышла в коридор. Заглянула в соседнюю комнату, где должна была находиться Штольц, но там было пусто. Опираясь рукой на стену, не спеша дошла до кухни.

На кухне за столом сидела Нина Михайловна с опухшим лицом. На белой обшарпанной тумбочке стояла электрическая плитка, на которой кипел чайник.

Электрические плитки были почти у всех жителей деревни. Ну а на чём ещё готовить, если нет газа? Нет, газ-то, конечно, был в нескольких километрах от деревни, но администрация района посчитала, что газифицировать деревню нерентабельно. Домов мало, половина жителей приезжает только летом, а дедушки и бабушки уже давно привыкли зимой греться дровами да электричеством. Единственный человек, у которого был газ, — это Хитров. Газ ему привозили в газовых баллонах.

— Кофе будешь? — заметив подругу, спросила Штольц.

— Мне бы воды, — жалобно ответила Ирина Николаевна.

— В холодильнике минералка.

Ирина Николаевна открыла дверцу холодильника, достала холодную полуторалитровую бутылку минеральной воды, открутила пробку и налила в прозрачный стакан. Затем жадно начала поглощать напиток. Штольц сняла чайник с плиты и налила в чашку, в которую уже предварительно была брошена ложка кофе. Побелкина, выпив воды, почувствовала себя немного лучше и присела за стол напротив подруги.

— Нин, мне очень, очень, стыдно, — произнесла она, наблюдая за тем, как Штольц сосредоточенно мешает ложкой кофе.

— За что? — спросила Нина Михайловна, подняв на подругу глаза.

— За вчерашнее.

— Ой, да подумаешь. Ну выпили чуть-чуть, ну на машине прокатились. Твоя, кстати, была идея.

— Вот за это и стыдно. Мы же в забор к человеку въехали. Да ещё и пьяные. Что о нас люди подумают?

— Да плевать, что подумают, — ответила Нина Михайловна, делая глоток кофе. — Если жить только для того, чтобы всем нравиться, то можно сойти с ума.

— Ну так же нельзя! — встрепенулась Побелкина.

— Что нельзя?

— Мы вчера повели себя безрассудно.

— Не мы, а ты, — поправила её Нина Михайловна, разворачивая конфету и отправляя её в рот.

— Как же, мы же вместе были?

— Ну да, были вместе, а вела себя безрассудно ты.

— А ты?

— А для меня это норма, я себя всегда так веду.

— Вот поэтому муж от тебя и ушёл, — обвинительно закричала Ирина Николаевна.

— Ага, а твой от твоей правильности умер, — парировала Штольц.

Побелкина всхлипнула и громко зарыдала. По её щекам текли огромные слёзы. Нине Михайловне стало стыдно.

— Ну ладно тебе, Ир, прости дуру. Ну не плачь.

— Я не плачу, — ответила Побелкина, зарыдав ещё сильнее.

— Ир, ну прости. Хорошая ты была жена, хорошая. Ну так уж получилось, кто-то раньше умирает, кто-то позже.

— Я знаю.

— А чего тогда плачешь?

— Мужа вспомнила. Да и с Виктором Ивановичем нехорошо получилось, — произнесла учитель сквозь слёзы.

— Ну да, — заметила Штольц. — Мужик вроде нормальный, надо будет заглянуть, по-человечески извиниться.

— Но только так, чтобы он понял, что мы нормальные интеллигентные люди, — сказала Побелкина, вытирая слёзы.

— И как же это сделать?

— Не знаю, — ответила Ирина Николаевна, беря в руки конфету.

— Может, пирог испечь?

— На электрической плитке?

— Ну да, ну да. Тогда просто зайдём, извинимся ещё раз, бутылочку коньяка презентуем, — предложила Штольц.

— Где же мы его возьмём? — задала вопрос Ирина Николаевна.

— Так у меня есть.

— То есть вчерашняя бутылка коньяка была не единственная? — спросила Побелкина, глядя в глаза подруге.

— Нет, конечно.

— Таак, и сколько же ты с собой взяла?

— Немного. Так, на первое время. Не сидеть же здесь на сухую, — возмутилась Нина Михайловна.

— Учти, я больше пить не буду, вчера это была минута слабости, — заявила учитель.

— Тебе никто и не предлагает, — сказала Штольц.

— Ладно, — примирительно произнесла Ирина Николаевна, — в обед, думаю, заглянем в гости к Виктору Ивановичу.

— Отчего же не сейчас?

— Ну как, — удивилась подруга, — надо же привести себя в порядок. Не пойдём же мы с тобой как две сухие мочалки.

* * *

Кутузов лежал в помидорах, спрятавшись под тенью растений от палящего солнца. Рядом раздались шаги. Кот повернул уши в сторону звука. Шаги раздавались всё ближе и ближе. Нехотя и лениво животное открыло единственный глаз.

— Ну, что разлёгся? — сказал дед Витя коту.

Кутузов в ответ широко зевнул, потянулся и сел на задние лапы. Дед наклонился и сорвал два зелёных помидора.

— Мяу, — протяжно издало звук животное.

— Ну чего «мяу», чего «мяу»? — начал ругаться на него Ионов. — Сколько раз тебе говорил, не лежи на грядках. Вот и вся шерсть в земле теперь.

— Мяу, — повторил Кутузов.

— Мяу да мяу, — передразнил его дед, — жрать небось хочешь?

— Мяу.

— Ну терпи до обеда, ты и так завтракал, а я ещё нет. На крайний случай мышку какую-нибудь поймай.

— Мяу, — мяукнул Кутузов и побежал за удаляющимся хозяином. Тузик, растянувшись на земле возле будки, смотрел за этой погоней. Дед Витя вошёл в дом и закрыл дверь прямо перед носом кота. Кутузов удивлённо посмотрел на внезапно возникшее препятствие, немного подумал и не нашёл ничего лучше, как начать жалобно мяукать. «Вот ведь бестолковое животное», — подумал пёс. Затем громко вздохнул, подняв маленькие облачка пыли напором воздуха из ноздрей, и прикрыл глаза. Было жарко. Не хотелось ничего, даже гавкать.

Войдя на кухню, Ионов первым делом положил зелёные помидоры на подоконник, а взамен взял один красный. Включил плитку, поставил на неё сковородку, налил в неё подсолнечного масла. Затем достал из холодильника три куриных яйца, разбил скорлупу и вылил содержимое на сковороду. Нарезал помидор на кусочки и высыпал их в яичницу. Присев на сундук в ожидании готовящегося завтрака, задумался, чем бы сегодня заняться. Нужно было поправить сломанные доски в заборе, возникшие после вчерашнего наезда. Ещё необходимо наконец заделать дыру в туалетной двери. Ионов взглянул в окно на изнывающего от жары пса и подумал: «Туалет-то позади дома, и дверь выходит на поле, где редко кто-то ходит. Значит, дверь может и подождать. Выходит, на сегодня только забор: уж больно день жаркий для двух дел сразу».

Ионов снял с плиты яичницу, поставил сковороду на деревянную подставку на столе, затем зачерпнул из банки соль и посыпал блюдо. Внезапно вспомнив, что забыл нарвать свежего лука, дед Витя стремительно покинул кухню. Во дворе ему попался под ноги Кутузов, который высказал свои претензии к хозяину громким «мяу».

— А ну пошёл отсюда! — прикрикнул на него Ионов. — Мяу, мяу — ходишь тут, бездельник, мешаешься.

Тузик поспешил спрятаться в будку. Дело в том, что Виктор Иванович обладал крутым нравом и легко выходил и себя. В случае чего, в карман за словом не лез, да порой и за кулаком тоже. Когда Ионов был голоден, то его и так непростой характер становился на несколько порядков хуже. В такие моменты под удар попадали все, кто находился в пределах видимости. Тузик, наученный горьким опытом, знал это не понаслышке и предпочитал пережидать такие эпизоды где-нибудь в укрытии. Укрытием обычно была будка. Пёс знал, что надо всего лишь подождать, когда хозяин наполнит желудок. После еды дед Витя становился добрым и философски настроенным.

Ионов быстрым шагом направился к грядкам с луком, а кот, явно недовольный, что читалось по его морде, отошёл в сторону, присел на задние лапы и обиженно отвернулся. Тузик, заметив через проём будки ноги хозяина, который вернулся в дом, вновь выбрался наружу. Всё-таки в деревянной конуре было жарко и душно, а во дворе нет-нет, да и подует ветерок. Пёс в очередной раз широко зевнул, чуть не проглотил пролетающую мимо муху и вновь улёгся на пыльную землю. А ведь когда-то возле будки росла трава, но пёс за годы проживания начисто её вытоптал. Собака прикрыла глаза и задремала.

Неизвестно, сколько дремал пёс, — может час, а может, и два, но внезапно его разбудили шаги вдалеке. Тузик открыл глаза и повернул голову в сторону источника звука. Шаги приближались и затихли возле калитки. Она отворилась, и в проёме показались Побелкина с подругой. Пёс ещё не решил, как относиться к этим людям — с опаской, злобой или безразличием. «Что же делать? — промелькнула мысль в голове у собаки, — загавкать или спрятаться?»

Нет, Тузик не был трусом, но хорошо помнил вчерашние события. Так ничего толком и не предприняв, собака села на задние лапы и уставилась на вошедших.

— Да проходи давай, — подтолкнула кулаком в спину подругу Нина Михайловна.

Побелкина сделала два нерешительных шага по двору.

— Может, надо было постучаться, прежде чем входить на чужую территорию? — спросила она.

— Куда стучаться-то? — произнесла Штольц. — вот сейчас к дому подойдём, тогда и постучимся. Да и вообще в деревне стучаться не принято.

— А ты откуда знаешь, ты же в городе всю жизнь прожила?

— Да уж знаю. Я всё детство у дедушки с бабушкой в деревне провела.

— А как же тогда хозяев оповещать о своём прибытии?

— Ртом.

— В смысле ртом? — удивилась Ирина Николаевна.

— В прямом. Орать надо, — ответила подруга.

Побелкина, подталкиваемая крепкой рукой Нины Михайловны, сделала ещё пять шагов по двору, а затем остановилась как вкопанная.

— Ты чего? — спросила Штольц, пытаясь сдвинуть подругу с места.

— Собака.

— Какая собака?

— Вон, — указала пальцем на Тузика Побелкина.

Тузик сидел и молча наблюдал за происходящим, лишь слегка склонил голову набок и приопустил одно ухо.

— Ну собака и собака, — взглянув на пса, произнесла Нина Михайловна, — что с того?

— А вдруг она укусит, вон какая большая! — ответила Ирина Николаевна.

— Да какая же она большая, обычная. Возможно, даже маленькая. Практически щенок.

Тузику не понравилось, что его обозвали щенком. Он-то считал себя вполне солидным, взрослым псом. Собравшись с духом, Тузик громко и звонко гавкнул.

— Ой, — взвизгнула Побелкина и приготовилась бежать.

На звук собачьего лая из дома вышел Ионов. Кого-кого, а женщин у себя во дворе он увидеть не ожидал.

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — натянув улыбку на лицо, произнесла Нина Михайловна.

— Здрасте, — ответил дед Витя.

Побелкина стояла вся бледная и попеременно смотрела то на собаку, то на Ионова.

— Вы не бойтесь Тузика, он по вторникам не кусает, — перехватив взгляд женщины, произнёс Виктор Иванович.

— Так сегодня же среда? — ошарашенно произнесла Ирина Николаевна.

— Среда? — задумчиво произнёс дед Витя. — Надо же, как время летит.

— Мы извиниться пришли, — попыталась прояснить ситуацию Штольц.

— Так вчера вроде извинились? — удивился Ионов.

— Да вот, Ирине Николаевне показалось, что вчера мы были недостаточно искренни, — подколола Штольц подругу.

— Ой, да бросьте, — махнул рукой Виктор Иванович, облокотившись на стену дома. — С кем не бывает. И сам порой спьяну такое отчебучу.

— Нет, вы не поняли, — наконец заговорила Побелкина, мы так-то не пьём. Просто вчера так получилось: приезд, свежий воздух, вот бес и попутал.

— И за забор нас извините, — подхватила Штольц.

— Да что забор, — вновь махнул рукой Ионов, — забор починится. Главное, что все живы. Правда, Тузик?

— Гав! — утвердительно пролаял пёс.

— Да вы не бойтесь его, — заметив испуг в глазах Ирины Николаевны, — сказал Виктор Иванович. — Тузик у меня пёс добрый, без моего разрешения никого не укусит.

— Вы ведь ему не разрешите? — наивно спросила Побелкина, слегка улыбнувшись.

— Сегодня точно нет.

— А мы к вам с небольшим презентом, — произнесла Нина Михайловна, достав из-за спины бутылку коньяка. — Так сказать, в качестве искренности наших извинений.

— Ой, да не стоило, — засмущался дед Витя.

— Да берите, берите, у нас ещё много осталось, — сказала Штольц и тут же осеклась.

Ирина Николаевна осуждающе взглянула на подругу. Дед Витя улыбнулся, подошёл к женщинам и взял протянутую ему бутыль.

— Ну спасибо, честно говоря, не стоило, — проговорил Ионов.

— Может, вам чем-нибудь с забором помочь? — спросила Ирина Николаевна.

— Ой, да что там забор. Дерево и дерево. Починится. А вот за подарок спасибо, честно говоря, не пробовал такого, — ответил Виктор Иванович, разглядывая этикетку.

Побелкина стояла и нелепо улыбалась.

— Может, вас чаем угостить? — предложил Ионов.

Нина Михайловна хотела согласно кивнуть, но подруга её опередила: — Спасибо за предложение, но у нас на сегодня очень много дел. Давайте как-нибудь в другой раз.

— Ну, в другой так в другой, — произнёс дед Витя.

— До свидания, — сказала Ирина Николаевна, улыбаясь. Затем развернулась, схватила за руку подругу и вместе с ней пошла к выходу со двора.

— До свидания, — бросил вслед Ионов. Он поглядел ещё раз на коньяк, довольно крякнул и исчез во внутренностях дома.

Тузик проводил взглядом женщин, затем, довольный собой, вновь улёгся на землю. Жарко; что ещё делать псу летом в деревне — только набираться сил перед холодной зимой. Неприкосновенность жилища сохранена, хозяин доволен, значит, можно и побездельничать.

Из-под кустов крыжовника выглянул Цыган. Кот наблюдал за новыми деревенскими жителями уже второй день. Пока, по мнению животного, никакой экономической и гастрономической выгоды от женщин не виделось. Значит, более тесное знакомство с ними на данный момент не имело смысла. Цыган развернулся и пошёл на соседний участок, ловко преодолев забор. Деревню было необходимо держать в крепких когтистых лапах, иначе всё могло выйти из-под контроля.

— И какие же у нас дела? — спросила с укором Штольц у подруги, когда они шли по дороге к своему дому.

— Да неудобно было соглашаться, — оправдательно ответила Ирина Николаевна.

— Ага, неудобно ей, а вчера пьяной за руль было удобно садиться?

— Это было вчера. Больше такого не повторится. Да и к тому же ты была со мной.

— Это ты меня уговорила.

— А ты могла бы настоять на своём.

Они шли не спеша, наслаждаясь природой и попутно рассматривая окрестности.

— Посидели бы сейчас, чайку бы попили, поболтали бы, — вновь выступила с претензиями Штольц. — Виктор Иванович мужик вроде бы ничего. Да и я, между прочим, женщина свободная.

— Мы что, сюда с мужиками знакомиться приехали? — спросила удивлённо Побелкина.

— Нет, блин, мы сюда приехали пьяными на машине кататься.

— Да перестань уже про это.

Нина Михайловна обиженно замолчала. Потом, повернувшись к подруге, спросила: — Вот что мы сейчас делать будем?

— Да мало ли занятий летом в деревне? — вопросом на вопрос ответила подруга.

— Ну-ка, предложи хоть одно.

— Жарко, — деловито произнесла Побелкина. — Пошли купаться на речку.

Штольц посмотрела на голубое небо, прищурила глаз от попавшего в него солнечного луча и азартно произнесла: — А пошли. Только обещай мне, что в следующий раз, если кто-то из местных жителей мужского пола предложит попить чаю, то мы обязательно согласимся.

— Посмотрим.

— Что значит посмотрим, Ира? — возмутилась подруга.

— Ну мало ли, какие люди тут живут, мы же не со всеми знакомы. Вот, например, если Николай Степанович пригласит, тоже пойдёшь?

— Это в телогрейке который?

— Ага.

— Нет, я столько не выпью. Чая.

— Вот и я про то же. Люди-то разные бывают, — сказала Ирина Николаевна.

— Ладно, пошли переодеваться и на речку, — произнесла Штольц.

* * *

Наступил вечер. Он принёс небольшую прохладу и свежесть. Солнце уже почти скрылось за горизонт, с реки доносилось кваканье лягушек, Тузик плотно поужинал и лежал возле будки, смотря куда-то вдаль и размышляя о чём-то своём, собачьем. Неподалёку сидел Цыган и усердно намывал свою мордочку. Дед Витя смолил папиросу, сидя на лавочке возле дома, и ругал Кутузова, который сидел с ним рядом. Ионов вообще любил разговаривать с животными, считая их умнее многих людей. И что удивительно, порой казалось, что животные его понимают и даже что-то ему отвечают.

— Ну чего сидишь-то, морду отвернул? — задал Ионов вопрос коту.

Животное взглянуло на хозяина непонимающим глазом.

— Небось опять на грядках спал? — продолжил пытку вопросами дед. — Вижу, спал, вон и шерсть вся в земле. Ты бы умылся что ли, ходишь весь грязный. Вон, посмотри, Цыган по пять раз на дню умывается, а ты ходишь как бомж.

Цыган, услышав своё имя, на миг перестал умываться. Взглянув на хозяина и поняв, что обращаются не к нему, продолжил процедуру.

— Ну, чего молчишь-то? — вновь задал вопрос Кутузову дед.

— Мрр, — промурчал в ответ кот.

— Вот и я говорю, бестолковый ты.

— Мрр, — повторило животное.

— Хорошо хоть соглашаешься.

Пёс, лёжа на земле, под бормотание хозяина, потихоньку начинал придрёмывать. Громкое «Тузик!» заставило его раскрыть глаза. Сон сняло как рукой.

— Ну что, Тузик, жарко тебе? — спросил дед Витя, решив теперь пообщаться с собакой. Видимо, с котом на сегодня все темы были исчерпаны. — Да ладно тебе, сейчас уже не жарко, сейчас уже хорошо. Вот днём было жарко. Тяжело тебе, наверно, с такой шерстью, да, Туз?

Внезапно собака повернула правое ухо в сторону, затем вскочила на лапы и залаяла в направлении калитки. В проёме показалось улыбающееся лицо Берестова.

— Принесла нечистая, не к ночи упомянута будь, — произнёс Ионов, туша папиросу.

— Доброго вечерочка, Виктор Иванович, — сказал Николай Степанович, пройдя во двор.

Тузик неистово лаял, пытаясь сорваться с цепи.

— А ну перестань! — прикрикнул на него хозяин.

Пёс тут же угомонился, но бдительность не потерял.

— И тебе не болеть, — ответил дед Витя, на приветствие соседа. — Говорю сразу — курить не дам, у самого мало осталось.

— Так мне и не надо, у меня есть, — радостно воскликнул Николай Степанович, достав из кармана телогрейки пачку сигарет. — Хочешь, угощайся.

— Нет уж, спасибо. У тебя одну возьмёшь, потом всю пачку должен будешь.

— Ну как знаешь, — ответил Берестов, убирая сигареты обратно в карман, не сильно обидевшись.

Он постоял немного, мельком взглянул на собаку, затем опасливо прошёл мимо пса и уселся на лавку рядом с Ионовым. Кутузов недовольно спрыгнул на землю, зло взглянул на Берестова единственным глазом и уселся чуть поодаль. Николай Степанович опёрся руками на колени, немного помолчал, а потом заговорил: — А чего ты, Виктор Иванович, забор-то не делаешь?

— У бога дней много, — философски изрёк Ионов. — Сделается.

— А хочешь, я тебе с этим делом помогу, — заговорщически произнёс Берестов.

— Помоги, — ухмыльнулся дед. — Вон молоток, вон гвозди — бери и в путь.

— Да я не это имел в виду.

— А что же?

— Я сегодня поутру разговаривал с Иваном Семёновичем.

— С этим буржуем?

— С адвокатом.

— Я про него и говорю. Я бы с ним гадить на одно поле не сел. Мерзкий он человечишка. Я сам с ним не общаюсь и тебе не советую. Он за деньги мать родную продаст и усом не поведёт.

— Да ты погоди, Виктор Иванович, дослушай до конца.

— А чего тут слушать-то, — взвился Ионов. — Слушать ничего не хочу.

— Да погоди ты. Хитров дело предлагает. Он может с этих дамочек кругленькую сумму стряхнуть. Там тебе и на забор хватит и на новый мотоцикл. Иван Семёнович согласился взяться за это дело — ну, не бесплатно, конечно. Он тебя сегодня вечером ждёт у себя.

Дед Витя замолчал, опустил вниз голову, а затем, подняв глаза на Берестова, произнёс:

— Твоя идея?

— Моя, — довольно ответил Николай Степанович.

— Знаешь, Коля, кто развалил Советский Союз?

— Кто?

— Такие, как ты, — ответил дед Витя, ткнув больно пальцем Берестову в грудь.

— Не понял?

— Вали-ка ты отсюда, Николай, пока я тебе не сломал что-нибудь, — грозно прорычал Ионов.

Берестов резво вскочил с лавки и отбежал на несколько шагов. Тузик тут же громко залаял.

— Вот за это тебя в деревне никто и не любит, — крикнул вдогонку Берестову дед Витя, — Ты такой же, как Хитров, только глупый и бедный. А мысли один в один: где бы чего урвать. Человечнее надо быть, человечнее. Тогда, глядишь, и мир изменится. Забор-то что — тьфу, деревяшка, а ты жизни человеческие поломать хочешь.

— Дурак ты, Виктор Иванович, — закрывая за собой калитку, ответил Берестов. — Я же о тебе забочусь.

— Иди-иди отсюда, заботник хренов.

Глава четвёртая

Курам на смех

Ирина Николаевна в смешных розовых шортах, сидя на четвереньках, маленькими граблями рыхлила грядки. Штольц, развалившись на раскладном кресле, пила холодный чай и с наслаждением наблюдала за подругой. Последние два дня они только и делали, что купались в реке и загорали. Побелкина, будучи человеком деятельным, не смогла больше терпеть такого безделья и сегодня решила заняться садоводством. Нине Михайловне такая идея не понравилась, и она, твёрдо заявив, что ничего делать не будет, пила уже вторую кружку чая и помогать подруге не собиралась.

— Ир, зачем тебе эти грядки, неужели так нравится в земле копаться? — решила поинтересоваться Штольц.

— Как зачем, лучок тут посадим. А вот на этой грядке укропчик.

— А зачем нам эта трава?

— Как зачем? — удивилась Побелкина. — Её и в салатик можно добавить, и в супчик. Свеженькой, только что сорванной.

— Фигня всё это — трава, я больше мясо люблю, — заявила Штольц. — Нам, кстати, в город надо будет в скором времени ехать.

— Зачем?

— Продукты заканчиваются.

— Съездим. Вот завтра и съездим.

— А почему не сегодня? Всё равно делать нечего.

— Это тебе делать нечего, а у меня огород.

Ирина Николаевна отложила в сторону грабли и взяла в руки тяпку, потом на миг задумалась и, повернувшись к подруге, произнесла:

— Нин, а давай кого-нибудь заведём.

— Кого? — чуть не подавившись чаем, спросила Штольц.

— Ну не знаю, животинку какую-нибудь. Я давно мечтала кого-нибудь разводить, а сейчас как раз появилась такая возможность.

— Мужиков надо разводить, а не животинку, — язвительно сказала Нина Михайловна.

— Да нет, Нин, я серьёзно. Я чувствую прям, это моё.

— Что это тебя на сельское хозяйство-то так потянуло? Голову, что ли, напекло? Я же говорила тебе, панамку надевай.

— Зря ты так, — ответила Побелкина и принялась остервенело работать тяпкой. — Когда, как не сейчас, осуществлять свои мечты?

— Ну хорошо, хорошо, — пошла на попятную подруга. — Хочешь, кошку тебе купим?

— Нет, я полезное животное хочу.

— О как! А что, разве кот не полезное животное?

— И чем же оно полезное?

— Ну, не знаю; говорят, приведений отгоняет. Да и вообще, кошки — они милые.

— Я не спорю, но я хочу, чтоб молоко там давало или мясо.

Штольц задумалась, поставила на землю чашку с чаем и произнесла: — Это тогда нам корову надо заводить, но боюсь, с коровой мы не справимся. А может, козу? Она и размером поменьше и молоко даёт.

Теперь уже Побелкина задумалась. Отложив в сторону тяпку, она произнесла: — Козу — это хорошо, но мне бы для начала что-нибудь попроще и ещё меньше.

— Хм, ещё меньше? Ну тогда не знаю. Постой, а может, курица подойдёт?

— Курица? — повторила Ирина Николаевна. — А что, курочки — это хорошо. Это яички домашние, и возни с ними не так много. Всё решено, поехали в город за курицей. Нет, за двумя. Нет, купим три — три в самый раз.

— Ты погоди, не спеши — осекла её Нина Михайловна. — Привыкла в своей школе командовать да «жи — ши» через «и» писать. Это живые существа, к ним особый подход нужен. Тут нужно всё хорошенько продумать.

— А чего тут думать? — спросила Побелкина, глаза которой уже горели от предвкушения возни с пернатыми.

— А жить твои куры где будут?

— Так в сарайчике, что позади дома.

— Так, допустим. А гулять они где будут?

— Так здесь и будут, места, что ли, мало? — удивилась учитель.

— Вот сразу видно, что ты представление о курах имеешь только из рассказа о «Курочке Рябе».

— Ты как будто больше знаешь, — обиженно произнесла Побелкина.

— Я, в отличие от тебя, кур вживую видела, — подняв указательный палец вверх, ответила Нина Михайловна.

— И где же, в передаче про животных? — попыталась тоже уколоть подругу Побелкина.

— Ха-ха-ха, не смешно. Я же говорю, что всё детство провела у бабушки с дедушкой в деревне.

— Ну и где же куры должны гулять?

— В вольере.

— А где мы его возьмём?

— Построим. Для трёх кур он небольшой нужен.

— Сами построим?

— Нет, у самих у нас, я думаю, ничего не получится, — задумчиво произнесла Штольц. — А вот если попросить кого?

— И кого же?

— Ну, например Виктора Ивановича. Я думаю, он не откажет, да и будет повод встретиться.

— Ну хорошо, — согласилась Ирина Николаевна, — давай попросим.

— Ну, тогда пошли, — задорно произнесла Штольц, вскочив с кресла. Затем оглядела подругу и сказала: — Ты только надень что-нибудь другое, а то в розовых шортах как-то несолидно.

Виктор Иванович сидел на ступеньках крыльца и задумчиво смотрел на сломанную доску забора, которая лежала возле его ног. Он наконец нашёл время в своём плотном деревенском графике, чтобы заняться восстановлением элементов забора, повреждённых после недавнего наезда малолитражки. Две сломанные доски были сняты, одна из них сразу была выкинута ввиду полной дальнейшей непригодности, а вторая могла бы ещё на что-нибудь сгодиться.

Дальнейший фронт работ был таков: предстояло взять из сарая две хорошие доски, выпилить их по размеру и прибить на своё место. Было жарко, и дальнейшие восстановительные работы проводить не хотелось.

Тузик сидел на крыше будки и с любопытством наблюдал за хозяином. Ну а что ещё делать собаке в деревне на цепи? С утра он облаял двух наглых воробьёв, которые осмелились слишком близко подлететь к его миске с водой. На этом увеселительные мероприятия для пса закончились.

Дед Витя с тоской взглянул на образовавшуюся дыру в заборе, появившуюся в результате снятия двух досок, затем достал из кармана спортивных штанов папиросу и закурил, пыхнув сизым облаком вверх.

Пёс повёл носом в сторону калитки, учуяв уже знакомый запах. Но сегодня к этому запаху прибавился ещё и аромат духов. Словно в подтверждении этого факта, калитка открылась, и во двор по очереди вошли Нина Михайловна и Ирина Николаевна. Одеты они были по-деревенски нарядно — в новые спортивные костюмы. А что, в деревне очень практично и солидно. На лицах у женщин был праздничный макияж.

— День добрый, Виктор Иванович, — произнесла Штольц.

— А-а-а, здравствуйте, девчонки, — улыбаясь, произнёс дед.

Подруги покраснели и заулыбались.

Женщинам, чем они старше, тем приятнее, когда мужчины обращаются к ним так, как будто они на много лет моложе. И ведь понимают, что им льстят, а всё равно приятно. Женщине всегда хочется выглядеть молодо, но течение времени неизбежно. Однако в любом возрасте можно выглядеть хорошо, если любить себя и быть молодым душой.

— Я смотрю, вы забор решили починить? — поинтересовалась Нина Михайловна.

— Вот именно что решил. Дальше дело не движется. А вы в гости или по делу какому? — спросил Ионов, видя, что женщины пришли к нему не просто так.

В этот раз слово взяла Побелкина:

— Виктор Иванович, вы простите нас за нашу бестактность, но так уж получилось, что здесь, в деревне, вы единственный человек, с которым мы знакомы. И хоть наше знакомство состоялось при довольно-таки неприятных обстоятельствах, но тем не менее мы рады, что оно случилось, так как вы человек с большим и добрым сердцем.

Нина Михайловна удивлённо взглянула на подругу, немного обалдев от её речевых оборотов.

Ионов сидел и одновременно довольно и смущённо улыбался. Чёрт возьми, было приятно. Но он знал женщин не первый год, и поэтому, собравшись с мыслями, резко выдал: — Спасибо за комплимент, конечно. Ну а хотели-то чего?

— Дело в том, что мы хотим завести кур, — теперь к разговору подключилась Нина Михайловна.

— Кур?! — переспросил дед Витя.

— Кур, — подтвердила Штольц.

— Дело хорошее. Я и сам было подумывал об этом, но всё никак руки не доходят. Вы же знаете, в деревне столько дел. То тут надо что-то прибить, то там подмазать, то собаку покормить, то огород полить. Вот так и кручусь целый день. Но ничего, как только руки дойдут, заведу себе и кур, и бычка, и, возможно, даже пару поросят.

— Ну а мы сейчас решили завести. Только вот вольера у нас нет.

— Ну да, без вольера вам куры весь огород вытопчут.

— Вот и я про то же, Виктор Иванович. А мы уже и укропчик с лучком посадили. Не хотелось, чтобы куры все наши труды своими лапами перетоптали.

При слове «мы» Побелкина вопросительно взглянула на подругу.

— Из нас, как вы понимаете, строители не ахти, — продолжила Нина Михайловна, — вот кто бы нам помог?

Дед Витя крепко задумался. Конечно, он понял, куда клонят женщины, но делать ему сегодня ничего не хотелось. Настроение было нерабочее. Настроение у Ионова в отношении труда было двух типов: рабочее и нерабочее. Часто, конечно, было второе. В такие дни, как бы он ни старался, всё шло медленно и с трудом, и толком ничего не получалось. Наверно, сказывалось воздействие каких-нибудь космических сил. А бывали дни, когда всё шло легко и гладко, и работа была в радость. Но такие дни бывали очень редко. Опять же, наверно, космос виноват. Хотя, если признаться, Виктор Иванович, будучи человеком ленивым, работать не любил. Наверно, в этом и вся причина метаморфоз.

— Даже и не знаю, кто бы вам мог помочь, — задумчиво произнёс Ионов, почёсывая подбородок.

— А может, вы нам поможете? — выпалила Штольц, понимая, что Виктор Иванович хочет соскочить с этой темы.

— Я?! Да я, признаться, с радостью. Только вот когда? Сегодня надо забор доделать, да и потом у меня ещё куча дел. Знаете что, а давайте завтра? Вот завтра утром как раз к вам приду и за пару часов вольер вам сооружу. Там делов-то. У меня как раз и материал где-то завалялся.

— Вот спасибо, — ответила на предложение Нина Михайловна. — А мы вас за это отблагодарим.

— Нет, нет, что вы. Я денег не возьму. Я так, чисто по-соседски, по доброте души.

— Эх, добрая же вы душа, Виктор Иванович!

— Ну что есть, то есть, — не смутившись, ответил Ионов. — А сколько кур хотите завести?

— Три, — ответила Побелкина.

— Тогда вообще пустяки, — махнув рукой, сказал дед Витя. — Там дел-то: четыре столбика вкопать и сетку натянуть.

— И дверка чтобы была, — вставила Штольц.

— Будет!

Виктор Иванович всё-таки в глубине души был добрым человеком. Он никогда никому в просьбах не отказывал. Он действительно хотел многим помочь. Но вот с реализацией дела обстояли сложнее: всегда находились какие-нибудь непреодолимые обстоятельства, которые мешали обещанному.

Женщины, попрощавшись, удалились, сказав напоследок, что завтра непременно будут ждать Виктора Ивановича. Дед Витя, оставшись один, подмигнул Тузику, поплевал на папиросу и затушил её.

Не успели женщины уйти, как в проёме забора показалось радостное лицо Берестова. Собака тут же зашлась лаем.

— Фу, Тузик! — угомонил её дед Витя.

Николай Степанович не спеша открыл калитку и боязливо зашёл во двор.

— Здравствуй, Виктор Иванович, — произнёс незваный гость.

— Чего тебе, морда протокольная? — недовольно произнёс хозяин.

— Ты не серчай, Иваныч, я мириться пришёл, — ответил Берестов, достав из-за пазухи поллитровую бутыль с прозрачной жидкостью.

— Вали давай отсюда, и пузырь свой себе в одно место засунь.

— Ну зачем ты так, Виктор Иваныч, я ж к тебе с добрыми намерениями. Ты извини, может, я в тот раз и неправ был. Что поделать, человек существо несовершенное. Давай мириться, мы же друзья всё-таки.

— Ну да, — уже не так зло ответил Ионов, — второго такого болвана в деревне ещё поди поищи. Что там у тебя налито-то?

— Самогон! Чистый как слеза! Сам гнал! — обрадовано ответил Николай Степанович, подойдя к деду и протянув ему бутыль.

— Как слеза, говоришь, — спросил Ионов, взяв сосуд и, прищурившись, начал разглядывать его.

— Чище, чем слеза младенца, — сыпал словами Берестов. — У меня же через неделю день рождения, вот готовлюсь потихоньку. Это из первой партии, сам ещё не пробовал, тебе принёс.

— Что-то непохоже на тебя. Никак отравить хочешь?

— Да брось ты, Виктор Иванович, я же с добрыми намерениями.

— Что-то мне твои добрые намерения всегда боком выходят. Ладно, пойду посуду и закусь принесу.

Дед Витя поставил бутылку на лавку, встал и направился в дом. Внезапно, остановившись возле двери, он повернулся к собаке и произнёс: — Туз, проследи, чтобы эта морда ничего не спёрла.

Пёс громко и утвердительно гавкнул в ответ.

Дед Витя очень скоро вернулся, неся в руке две рюмки и два начинающих краснеть помидора. Положив всё это добро на лавку и взяв в руки бутылку, произнёс: — Ну, посмотрим, что у тебя тут за слеза.

— Попробуй-попробуй, — сказал Берестов. — По моему секретному рецепту деланная.

— Ух, а вот сейчас страшно стало.

— Не бойся, наливай давай.

Ионов ловко разлил по рюмкам.

— Ну, будем что ли? — сказал он вместо тоста и отправил жидкость в желудок.

Поморщившись и шумно выдохнув, дед Витя тут же схватил в руку помидор и откусил от него половину разом.

— Ух, злая какая! — вынес дед вердикт.

— А то! — согласился с ним Николай Степанович. — Секретный рецепт.

— Надеюсь, не на твоей телогрейке настоянная?

— Нет, — ответил Берестов и попытался укусить помидор.

Виктор Иванович тут же разлил по второй. В этот раз он чокнулся рюмкой с соседом. Выпили.

— А чего это, Иваныч, к тебе дамочки приезжие зачастили? — задал вопрос Берестов, наконец сумев укусить помидор.

— А ты что, следил, что ли?

— Нет, просто видел.

— Ну так, зашли пару раз, тебе-то чего?

— Да ничего, просто интересно, чего заходили?

— Да так, по-соседски, попросили вольер помочь сделать.

— Какой вольер? — удивлённо спросил Берестов, сжав помидор сильнее, чем нужно. От этого действия сок из овоща брызнул ему на телогрейку.

— Ну ты и свинья, — взглянув на соседа, высказался Ионов.

— Это всё твои помидоры недозревшие! — оправдался Николай Степанович. Затем вытер рукой сок с телогрейки, и вновь спросил:

— Так что за вольер?

— Да для кур. Кур они хотят завести.

— Ого. А ты чего?

— А я пообещал помочь.

— О как! Чего вдруг? Никак приглянулась какая?

— Да просто так, по доброте душевной, — ответил дед Витя, взяв в руки бутыль с самогоном и разлив ещё по одной.

— А давай я тоже помогу, — предложил Берестов, беря в руки рюмку.

— Не похоже это на тебя, — произнёс Ионов, поднеся рюмку ко рту. — То ты их засудить хочешь, то помочь.

Николай Степанович проследил за тем, как дед Витя выпил, а затем ответил:

— Ты мне теперь всю жизнь это вспоминать будешь?

— Да, — сказал Виктор Иванович и достал из кармана папиросу.

— А может, я исправиться хочу, — начал объяснять Берестов. — Да и тебе заодно помогу. Вдвоём мы с тобой такой вольер забабахаем!

— Что-то раньше я за тобой симптомы альтруизма не замечал, — прищурившись, произнёс Ионов.

— Ну и так с дамочками поболтать охота, — сказал Николай Степанович. — Я же мужчина ещё ого-го, в самом соку! Гормоны во мне так и бушуют!

— Опять, что ли, таблеток каких напился? Ты это, смотри, не доведут они тебя до добра. В прошлый раз ещё хорошо отделались.

— Да ну тебя, — произнёс Берестов, махнул рукой и выпил.

— Да и потом, что я им скажу, ведь просили помочь они меня одного? — продолжил Ионов.

— А так и скажешь, что я помощник твой, — выдвинул идею Николай Степанович, дожёвывая помидор. — Так сказать, мастер и подмастерье!

— Я, значит, мастер?

— Ну конечно!

Дед Витя слегка помял папиросу между большим и указательным пальцами, а затем вставил в рот. Достал спички, чиркнул и, прикурив, довольный, выпустил облачко дыма в небо.

— А Галина твоя тебя не заругает?

— А с чего она меня должна ругать?

— Ну что ты к бабам чужим пойдёшь? — ехидно произнёс дед Витя.

— Во-первых, я пойду с тобой, во-вторых, помогать в строительстве, а в-третьих — она не узнает.

Ионов молчал.

— Я ведь тебя на день рождения позвать хочу, потом всех знакомых, и их заодно завтра позову, — продолжил уговаривать Берестов Виктора Ивановича.

— Думаешь, они согласятся?

— Даже не сомневайся. Я обладаю редким даром убеждения.

— Ну-ну, — произнёс дед Витя. — Ладно, чёрт с тобой, пошли. Завтра поутру жду тебя.

— Вот и ладненько, Иваныч! — радостно воскликнул Берестов. — Поверь, ты не пожалеешь.

Раздался телефонный звонок. Николай Степанович засунул руку в карманную бездну телогрейки и извлёк на свет мобильный телефон. Слегка прищурился, пытаясь прочитать на дисплее имя звонящего абонента. Со словами: «И здесь нашла!» тыкнул пальцем на кнопку ответа.

— Да Галя, да, — крикнул в трубку Берестов, — да здесь я, недалеко. Да у Виктора Ивановича. Ну почему сразу пьём? Послушай, Галя… Нет… Подожди… Да сейчас приду, приду.

Николай Степанович отключил телефон и, повернувшись к деду Вите, произнёс: — Моя звонила, волнуется, скучает. Пойду я, наверно.

— Ну иди-иди, подкаблучник, — усмехнулся Ионов.

— Да ну тебя, — ответил Берестов, вставая с лавки. — Ты меня только завтра дождись, я обязательно приду. Вместе пойдём.

— Да иди уже, — сказал Виктор Иванович, туша окурок. — Завтра поглядим.

* * *

Задремали звёзды золотые,

Задрожало зеркало затона,

Брезжит свет на заводи речные

И румянит сетку небосклона.

Ирина Николаевна сидела на кухне ранним утром за столом и декламировала стихи.

— Кто написал? — задала вопрос Штольц, мешая ложкой кофе в кружке.

— Сергей Есенин.

— Мощно, — произнесла Нина Михайловна и сделала глоток. — А ты чего такая радостная?

— Не знаю. Настроение хорошее. Сегодня нам построят вольер, завтра курочек купим и заживём!

— А может, ты рада, что Виктор Иванович к нам в гости заглянет?

— А может! — внезапно ответила Побелкина. — А вообще я подумала, как хорошо тут. Мы живём уже столько дней, не смотрим телевизор, не знаем, что происходит в мире, — может, поэтому и настроение хорошее.

— А может, это потому, что у нас здесь нет телевизора? Но ты давай не увиливай от вопроса, что там с Виктором Ивановичем?

— Ничего. Ждём, когда он придёт делать вольер.

— Что-то ты недоговариваешь, подруга.

— Всё я договариваю.

— Ну-ну. Что-то Виктора Ивановича не видать, — задумчиво произнесла Нина Михайловна, глядя в окно.

— Так спит, наверно, ещё, — ответила Побелкина.

— Да нет, вряд ли.

— Откуда такая уверенность?

— Так время уже десятый час, а в деревне все рано встают.

— Ну не знаю.

— Я знаю, я всё детство в деревне провела.

* * *

Ионов тихо посапывал под звук работающего телевизора. В первый раз он встал в восемь часов утра, сходил в туалет, попил водички и лёг обратно, включив телевизор. После вчерашнего самогона Берестова чувствовал он себя неважно. Для нормализации состояния он решил подремать ещё немного. Да и действительно, куда спешить: великие дела делаются на свежую голову.

Во дворе раздался лай собаки. Дед Витя приоткрыл один глаз, недовольно поморщился и накрылся с головой одеялом.

— Виктор Иванович! — раздался голос с улицы.

Ионов ещё сильнее вжался в подушку.

За забором стоял Берестов и, опасаясь собаки, не решался войти; оставалось только кричать.

— Виктор Иванович!

«Хочешь не хочешь, а вставать надо», — подумал дед Витя и с трудом поднялся с дивана. Отодвинув занавеску, выглянул в окно. Николай Степанович открыл калитку, но войти до сих пор не решался, опасаясь гнева собаки. Ионов показал ему в окно кулак, затем надел трико, футболку и, зевая, пошёл во двор. Прикрикнув на собаку, недовольно обратился к Николаю Степановичу:

— Ну, чего припёрся?

— Доброе утро, Иваныч! — поздоровался Берестов. — Так мы же собрались идти вольер строить.

— А, ну да, — спохватился дед. — А чего так рано-то?

— Как рано? Десятый час уже.

— Ладно, — произнёс дед Витя, — сейчас умоюсь, зубы почищу, кофейку попью, и пойдём. Ты проходи давай.

С этими словами Ионов вернулся в дом. Он поставил на плиту чайник, взял полотенце, зубную щётку с пастой, зачерпнул кружкой в ведре воды и вышел на улицу. Нанеся зубную пасту на щётку, принялся тщательно чистить зубы. Берестов наблюдал за ним, сгорая от нетерпения нанести визит новым соседям.

На небе радостно и ярко светило солнце, но сегодня было не так жарко: летнее тепло разбавляли периодические порывы лёгкого прохладного ветерка. Виктор Иванович тщательно прополоскал рот, вытер лицо полотенцем и, повернувшись к соседу, спросил: — А теперь кофейку попьём. Ты будешь?

Николай Степанович с какой-то грустью посмотрел на Ионова. Дело в том, что он ещё совсем недавно плотно позавтракал и ни пить, ни есть ему не хотелось. Но отказываться от предложенного угощения было выше его сил. Поэтому он грустно взглянул на Ионова и утвердительно закивал головой.

— Ну тогда пошли в дом, — пригласил его дед Витя.

Чайник уже закипал. Хозяин дома поставил на стол две кружки, открыл банку с кофе и насыпал по одной ложке в каждую.

— Тебе сколько сахара? — спросил Виктор Иванович.

Берестов на секунду задумался, размышляя, а затем выпалил:

— Две, нет, три!

— Ну смотри, мне не жалко, для здоровья просто вредно. Я вот без сахара всё пью.

— Так всё равно рано или поздно все умрём, — сказал Николай Степанович, наблюдая, как дед Витя заливает содержимое кружек кипятком.

— Так-то оно так, Степаныч, только это не повод не следить за своим здоровьем. Они, все болезни, от чего — от неправильного питания. Тело — это храм божий, и нечего его всякой дрянью засорять.

— А что ж ты тогда водку пьёшь?

— Для дезинфекции, — улыбаясь, ответил Ионов; присел на сундук, сделал глоток кофе и, прищурившись, взглянул на Берестова.

— Так, значит, ты, Иваныч, в бога веришь? — задал вопрос Берестов, пытаясь размешать ложкой сахар.

— А как же. И даже крестик есть.

— А как думаешь, куда ты после смерти попадёшь: в ад или рай?

— В ад, пренепременно в ад.

— Что же так, неужто грешен настолько?

— Нет. Просто мне в раю скучно будет. Я привык к испытаниям. У нас в стране ведь как: каждый житель ежедневно преодолевает какие-то преграды, с чем-то борется. Мы все в стране привыкли страдать, нам в раю уже не комфортно будет.

Николай Степанович крепко задумался или сделал вид, что задумался. Ионов не спеша допил кофе. Берестов, увидев это, тут же произнёс: — Ну что, пойдём?

— Да подожди ты, сейчас перекурим и будем собираться.

Дед Витя вышел на крыльцо, присел на ступеньку, достал пачку папирос, взглянул на мнущегося Берестова и протянул ему пачку со словами:

— На, угощайся!

— Да у меня есть свои, просто я дома оставил, — сказал Николай Степанович, но руку к пачке протянул.

Закурили. Тузик недоверчиво глядел на гостя, каждую секунду готовый его облаять.

— Хорошо, — произнёс Ионов.

— Хорошо, — согласился с ним сосед.

— Жарко только. Такая погода для строительства никак не годится.

— Ну ничего, мы потихоньку. Я тебе помогать буду.

— В строительстве, — принялся разглагольствовать Виктор Иванович, — оно ведь, как и в любом деле, главное — с душой ко всему подходить. А если душа не лежит, то ничего путного и не выйдет. Во всём нужен правильный настрой. А заставлять себя что-то делать насильно — это кощунство. Человек рождён свободным существом, и он должен сам выбирать, когда и что ему делать. А иначе это рабство получается. Человек не должен быть рабом самого себя.

Берестов затушил окурок об консервную банку и жалобно произнёс: — Может, пойдём уже, Иваныч?

— Ну, пошли, — нехотя произнёс дед Витя. — Ты только в сарай ко мне зайди, возьми там бруски, сетку и инструменты. Только смотри, ничего лишнего не прихвати. А я пока собаку покормлю.

— Мяу, — раздалось откуда-то с крыши.

— И тебя покормлю, — не поднимая головы, сказал Ионов.

* * *

Перед глазами Нины Михайловны, глядящей в окно, предстала следующая картина: во двор зашёл Виктор Иванович, важно неся чемодан с инструментами в правой руке, следом за ним возник Берестов, который нёс на одном плече бруски, на другом — моток сетки-рабицы. Николай Степанович жутко пыхтел и сопел, но упорно нёс свою ношу.

— Твою мать, — выругалась Штольц.

— Ты чего ругаешься, — возмутилась Ирина Николаевна.

— Ты посмотри, кто к нам идёт.

— А кто там? — поинтересовалась Побелкина, выглянув в окно.

— Виктор Иванович с идиотом.

— Каким идиотом?

— Ну, который в первый день нам встретился.

— С чего сразу идиот? Вечно ты на людей ярлыки вешаешь. Человек нам помогать вызвался, а ты его оскорбляешь.

— Зато ты всех чрезмерно любишь. Чую, строительство будет весёлым. Ладно, пойдём встречать бригаду.

Штольц встала из-за стола и вместе с подругой пошла во двор.

— Привет, девчонки! — произнёс дед Витя.

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — ответили подруги.

— Добрый день, дамы, — поздоровался Берестов.

— Здрасьте, — процедила сквозь зубы Нина Михайловна.

— Здравствуйте, — ответила Ирина Николаевна. — Простите, запамятовала, как вас зовут.

— Николай Степанович. Можно просто Николай.

— Ну что, показывайте, где строение будем возводить, — по-хозяйски оглядев участок, сказал дед Витя.

— Ой, а давайте позади дома, — предложила Ирина Николаевна.

— Показывайте.

* * *

Стройка кипела. Вернее, закипал Ионов, злясь на торопливость Берестова.

— Ты не спеши, Степаныч, сейчас сядем, покурим и всё сделаем.

— Так мы же ещё даже не приступали к строительству, чего курить-то?

— Вот ты торопыга, — ответил Ионов, садясь на лавочку. — Для начала нужно настроиться на работу, а потом уже всё пойдёт как по маслу.

Виктор Иванович закурил, и Берестов, смирившись, присел рядом.

Подруги находились в доме на кухне, предпочитая не мешать мужчинам. Ну и к тому же нужно было что-нибудь приготовить, чтобы потом накормить работников.

— Я думаю, — размышлял Ионов, дымя папиросой, — выкопаем четыре ямки, вставим туда бруски и обтянем сеткой.

— А дверь? — поинтересовался Берестов.

— Ну ладно, пять. Из досок сколотим дверь, поставим на петли, и красота будет.

— Ага, — протянул Николай Степанович.

— Чего «ага», бери лопату, копай. А я сейчас докурю и помогу тебе.

Время стремилось к обеду. Было жарко. Николай Степанович кряхтел и сопел, роя ямки для будущих опор вольера. Тоненькими струйками по его лбу потёк пот, что в принципе явление удивительное само по себе. Несмотря на все неудобства, телогрейку он так и не снял. Виктор Иванович успел за это время выкурить четыре папиросы, выпить кружку чая, заботливо принесённую Ириной Николаевной.

— Ладно, заканчивай копать, будем опоры устанавливать, — произнес дед Витя, вставая с лавки.

— Так мелковато ещё, надо бы поглубже, — сказал Берестов, опираясь на лопату.

— Да пойдёт.

— Так прочности же не будет. Никак всё рухнет.

— Да не рухнет. А прочность тут особо и не нужна. Мы же не для собак вольер делаем, а для кур. А куры не повалят. Они же тщедушные, и сил у них с гулькин нос.

В следующие полчаса вкопали опоры, дед Витя деловито натянул сетку. Осталось дело за малым — сделать дверь. Но стройку пришлось прекратить, так как женщины позвали работников на обед.

Ели в доме. Виктор Иванович деловито и сосредоточенно ел ароматный горячий борщ. Берестов же, напротив, был очень разговорчив, пытался шутить, рассказывая несмешные шутки. В конце обеда он пригласил всех на свой скорый день рождения.

— А не будет ли у вас, девчонки, чего-нибудь выпить, грамм пятьдесят? Так сказать, в довершении прекрасного обеда и для придания новых сил в строительстве, —  поинтересовался дед Витя.

— А отчего ж не будет, будет, — ответила Штольц и удалилась в комнату.

Вернулась через минуту с бутылкой коньяка в руке. Ирина Николаевна осуждающе посмотрела на подругу и, повернувшись, к Берестову спросила:

— А вы будете?

— Буду, — сказал Николай Степанович, активно кивая головой.

Побелкина вздохнула и достала две рюмки.

— Третью доставай, — поймав её взгляд, произнесла Штольц.

Ирина Николаевна молча поставила третью рюмку на стол. Ионов ловко свернул пробку и разлил коньяк.

— А вы что же, Ирина Николаевна, не пьёте? — спросил Виктор Иванович, поднося рюмку ко рту.

— Нет, — категорично заявила Побелкина и слегка покраснела, вспомнив, чем завершился последний приём алкоголя.

— Ну тогда за будущую постройку, — произнёс тост дед Витя.

Выпили.

— А я вот сразу заприметил, что вы люди хорошие, — сказал Виктор Иванович, наливая ещё по одной. — Иные тут понаедут, так тьфу, гнилые людишки, а вы — сразу видно — люди душевные. И помочь таким людям — завсегда за радость.

Снова выпили. На этот раз без тоста.

— Ну, пойдём, Степаныч, дальше дела делать, — произнёс Ионов, вставая из-за стола.

Берестов встал, в очередной раз нелепо улыбнулся и проследовал за дедом Витей к выходу.

Женщины остались сидеть за столом. Побелкина грозно смотрела на раскрасневшуюся подругу.

— Что? — поймав её взгляд, произнесла Штольц.

— И откуда у тебя такая тяга к алкоголю?

— Какая такая тяга? Ну выпила чуть-чуть с хорошими людьми, что здесь такого? В конце концов, я взрослый и свободный человек и нахожусь на заслуженном отдыхе.

— С хорошими людьми? Ещё недавно ты называла Николая Степановича идиотом!

— Называла. И моё мнение о нём не поменялось. Ты вот выйди на улицу: через одного идиоты — что ж теперь, ни с кем не общаться?

— Эх, испортишься ты здесь, — вздохнув, произнесла Побелкина.

— Меня министерство здравоохранения уже давно испортило.

* * *

Дед Витя уселся на лавку и закурил. Берестов присел рядом.

— А ты чего расселся? — спросил удивлённо Ионов.

— А чего?

— Дверь давай делай.

— Слушай, Виктор Иванович, а тебе не кажется, что я и так почти всё сам сделал? — рассердился вдруг Берестов.

— Во-первых, ты не просто делал, а делал под моим чутким руководством, — рассудительно ответил дед Витя, — а во-вторых, ты просто рабочая сила, а я мозг. А думать всегда сложнее, чем работать руками. Увы, первое не каждому дано. Ну и в-третьих, ты сам напросился в помощники.

Николай Степанович не найдя аргументов в свою пользу, горестно вздохнул, встал с лавки и взялся за пилу.

День клонился к закату. Вольер наконец-то был доделан. Женщины были очень рады. Дед Витя стоически выслушал все комплименты, забрал в знак благодарности недопитую бутылку коньяка, распрощался с Берестовым и пошёл, довольный, домой. День для него сегодня выдался непростым. Николай Степанович ещё раз пригласил женщин на свой день рождения и удалился, потирая натёртые от труда руки.

Вольер стоял. Кривенький, несуразный, но стоял. А впрочем, говорят, что у кур слабо развито чувство эстетики, поэтому им должно быть всё равно. Но это только говорят.

Глава пятая

Люся, Дуся, Муся

С утра у деда Вити было паршивое настроение и самочувствие. Виною тому был разболевшийся живот. «Борщом, наверно, отравился», — решил Ионов, лёжа на диване. На улице было жарко. Не так, чтобы до умопомрачения и до потери сознания, а так, по шкале жары Ионова, — очень жарко. Да-да, у Виктора Ивановича была собственная шкала жары. Начиналась она с градации «жарко», затем шло «очень жарко», затем «одуреть можно», затем «кошмар», ну и последняя степень была очень нецензурной. Была также ещё и шкала холода, но она состояла сплошь из ругательств. С другой стороны, его можно понять: попробуйте вы поживите в деревне зимой, без центрального отопления. Ещё не такую шкалу придумаете.

А в доме было хорошо, прохладно. По телевизору шла какая-то увлекательная муть, к которой дед Витя проявил интерес. Но вот живот болел. Не постоянно, спазмами. Не сильно, но чувствительно. Как бы это ни не хотелось, но пришлось вставать с дивана, чтобы заняться лечением своего организма. Ионов протопал на кухню, поднял крышку сундука и достал оттуда подаренный новыми жильцами коньяк.

Дело в том, что у деда Вити были свои методы лечения. Наделённый от природы крепким здоровьем, болел он редко. Да он и в больнице-то был всего один раз, и то, когда пришлось вырвать зуб. Если случалось, что он заболевал, то любую хворь он лечил всего одним способом — приёмом внутрь спиртосодержащей жидкости. Однажды с его способом лечения познакомился и Цыган.

Случилось это прошлой зимой. В один из морозных дней Ионов заметил, что кот приболел. Он уже два дня ничего не ел и всё больше спал. Исхудал бедняга и, видимо, готовился к прощанию с одной из своих кошачьих жизней. Дед Витя достал бутылку с самогоном, налил в столовую ложку и влил в кошачью пасть. Кот, конечно, поначалу сопротивлялся, но его мнения и желания в тот день никто не спрашивал. И, как это ни удивительно, к утру животному стало лучше. К обеду он впервые за время болезни поел, а к вечеру он уже чувствовал себя полноценным здоровым котом.

Тузик тоже знал о методе лечения хозяина, познакомившись с ним однажды. Поэтому пёс предпочитал не болеть и тщательно следил за своим собачьим здоровьем. Зимой, к примеру, чтобы не простудиться, пореже выходил из будки.

Виктор Иванович налил коньяк в рюмку, махом выпил и замер, прислушиваясь к ощущениям внутри живота. Вроде немного полегчало. Чтобы закрепит эффект, тут же выпил вторую. Уже в более благостном настроении Ионов вышел во двор. Он деловито закурил, подмигнул Тузику и уселся на лавку. Настроение стремительно улучшалось с каждой минутой. Ионов решил прогуляться по деревне. Он встал, дошёл до калитки и вышел на дорогу. Мимо проехал автомобиль с Побелкиной и Штольц.

Сегодня Нина Михайловна сидела спереди, так как задние сиденья были сложены, чтобы увеличить багажное пространство. Они ехали в город — на рынок, за курами.

— О, Виктор Иванович, — заметив курившего Ионова, воскликнула Штольц. — Посигналь ему.

— Не буду, это некрасиво, — произнесла Ирина Николаевна.

— Тогда я сама, — сказала Нина Михайловна и хлопнула левой рукой по кнопке сигнала.

Раздалось противное и тонкое «биип».

Дед Витя приветливо махнул рукой.

— Ты чего делаешь? — зашипела на неё Ирина Николаевна.

— Да ничего, рули давай. Эх, жалко, у тебя в крыше люка нет, — мечтательно произнесла Штольц.

Спустя двадцать минут они были в городе.

* * *

Рынок был небольшим, но очень многолюдным. Тут и там сновали люди с пакетами, сумками, да и просто праздношатающихся хватало. В начале рынка их встретил отряд бабушек, которые сидели в ровную линию и торговали кто чем: домашними яйцами, молоком в трёхлитровых банках, клубникой, огурцами, помидорами, зеленью и многим другим.

— Дочка, возьми яички, — произнесла толстая бабулька с грозным взглядом, завёрнутая в пальто и платок, несмотря на жару. — Свои, домашние.

— Почём яички-то? — остановившись возле неё, заинтересованно спросила Нина Михайловна.

— Пойдём отсюда, — взяв за руку подругу, потянула её Побелкина. — У нас скоро свои будут.

— Так я поинтересоваться, чисто в коммерческих целях. Может, тоже торговать буду, — оправдалась Штольц.

— Сто рублей десяток! — озвучила цену продавец.

— Не, дорого, — деловито произнесла Нина Михайловна и отвернулась.

— Ну и пошла отсюда, проститутка, — закричала ей в спину бабка. — Ходют тут всякие, потом деньги пропадают. Понаехали.

Штольц резко повернулась, глаза её налились кровью, и она уже было открыла рот, чтобы обрушить на продавца грозную, трёхэтажную тираду. Но не успела, Ирина Николаевна схватила её за локоть и потащила вглубь рынка.

— Пойдём, пойдём, не видишь что ли, это старый больной человек.

— Нет, Ир, ты слышала, что она мне сказала?

Нина Михайловна была возмущена до предела.

— Пойдём, пойдём, — уводила её всё дальше Побелкина.

— Нет, ты слышала? Да я мужу всю жизнь верность хранила.

— Верю, верю, пойдём, Нин.

— Сама ты проститутка, — выкрикнула Штольц уже в толпу.

— Нин, на нас люди смотрят…

— Да и пускай. Мне стесняться нечего.

— Не забывай, зачем мы приехали, пойдём кур искать.

— Пойдём, — согласилась подруга. — Но я её запомнила, на обратном пути я ей обязательно в рожу плюну.

Большую часть рынка занимали торговые ряды. Чего здесь только не было: куртки, штаны, трусы, носки, шапки, юбки, платья. Изобилие китайского производства поражало. Цены тоже.

— А чего тут дорогое-то всё такое? — спросила Штольц, рассматривая вязаную кофточку, которую, казалось, уже кто-то несколько лет подряд носил.

— Так конкуренции-то нет никакой, — пояснила Ирина Николаевна. — Не нравится, езжай в район или область.

— Ну ты прям знаток коммерции.

— Нет, просто читаю много.

Их диалог прервала пожилая цыганка. Она была одета в бесчисленное количество юбок, на голове был сползший на затылок платок, из-под которого выбивались пепельные волосы. Рот её был полон золота, а в руке она держала железную кружку, наполненную бумажками, свёрнутыми в трубочку. На предплечье у неё сидел грустный попугай, привязанный за лапу верёвкой к ручке кружки.

— Эй, красавицы, не хотите узнать свою судьбу? — раскатисто произнесла цыганка, перегородив им дорогу.

— Нет, — ответила Побелкина, опустив вниз глаза и пытаясь обойти женщину.

Ирина Николаевна цыганок не боялась, но предпочитала обходить их стороной. Какое-то чувство опасности в глубине души всегда возникало при встрече с ними. А ещё она никогда не смотрела им в глаза, опасаясь, что её загипнотизируют. Ведь сколько случаев было, описанных газетами и телевидением. Чушь, конечно, но мало ли.

— Эй, погоди, милая, — вновь встала у неё на пути цыганка. — Это не простая птица, эта мудрая птица. Ты позолоти ручку, она тебе всю правду расскажет: что было, что будет.

И тут цыганка встретилась взглядом со Штольц. Нина Михайловна ещё не успокоилась после истории с бабкой. Отрицательную энергию долго нельзя держать в себе, иначе она может разорвать человека изнутри. Нина Михайловна никогда и не держала. Ей в принципе было всё равно, кто падёт жертвой её гнева. А тут такая удача.

Обладательница попугая и золотых зубов всё тут же прочитала в глазах Штольц и как-то моментально отошла и мгновенно растворилась в толпе людей.

— Эх, сорвалась! — досадливо произнесла Нина Михайловна.

Наконец они добрались до конца рынка, где и торговали различной живностью.

— Ой, смотри, какой котик, — умилилась Ирина Николаевна.

Котом торговал небритый, запойного вида мужчина. Кот был большой, рыжий и сидел в клетке. Казалось, что, не будь клетки, он бы всё равно никуда не убежал, так как был очень флегматичного вида. При виде Побелкиной животное демонстративно отвернулось.

— За полтинник отдам, — оживился мужчина.

— Котов продавать — это кощунство, — произнесла Штольц. — Их вон сколько по улицам бездомных шастает, бери любого, и бесплатно.

Мужчина попытался осмыслить фразу, а женщины продолжили свой путь. Наконец они добрались до кур. Куры были разных мастей: серые, тёмные, белые, большие и маленькие. Они деловито сидели в клетках и не обращали ни на кого внимания.

— Ой, смотри, какая красивая! — воскликнула Ирина Николаевна, подбежав к одной из белых куриц.

Птица посмотрела на неё деловито боковым зрением.

— Давай её возьмём и вот этих двух тёмненьких, — предложила Побелкина.

— Нельзя, — категорично произнесла Штольц.

— Почему?

— Они её бить будут.

— Как так?

— У кур же строгая иерархия. У них кто темнее, тот и главнее по рангу.

— Ну давай тогда трёх беленьких возьмём?

— Плохой вариант.

— Почему? — надув губы спросила Побелкина.

— Цвет маркий.

— Ну хорошо. Давай трёх коричневых.

— Отличный выбор! — вмешался в их диалог продавец.

Им был мужчина средних лет, высокого роста, в сальной футболке, из-под которой выпирал внушительного размера живот. В его жёлтых зубах была зажата сигарета.

— Прекрасные несушки, — продолжил продавец кур.

— Отлично, заверните! — скомандовала Штольц.

— Вы их прям так заберёте или вам клетка нужна? — уточнил мужчина.

— Клетка нужна. Иначе, боюсь, они из машины сбегут по дороге, — ответила Ирина Николаевна.

— Хорошо. Но с клеткой дороже. Ещё советую взять мешок зерна на первое время, — подсказал продавец.

— Хорошо, берём, — сказала Нина Михайловна.

* * *

А дед Витя тем временем сидел на берегу реки, задумчиво глядя на серебристую водную гладь. Утреннее лекарство уже выветрилось, и он опять загрустил. Мимо, изнывая от безделья, проходил Берестов. Увидев Ионова, спустился к берегу и присел рядом, с удовольствием вытянув ноги и зажмурившись от солнечных лучей.

— О чём задумался, Иваныч?

— О жизни.

— О как! — крякнул Берестов. — А чего о ней думать? Живи, пока живётся.

— Ага, и пей, пока пьётся.

— Ну что-то вроде того, — весело ответил Николай Степанович, почесав живот. — А чего это тебя на мысли философские пробило?

— Да так, — нехотя ответил Ионов, — чую, помру скоро.

— Да брось ты, Иваныч. Ты же здоровый как бык, ты ещё всех нас переживешь. Ты же сам всё время говорил, что всех нас лично перехоронишь.

— Может, и перехороню. Как бог даст. Ты, кстати, в бога то веришь?

— Галина моя сильно шибко верит. По молодости не замечал такого за ней, а с годами всё больше и больше набожной становится.

— Это всё от страха перед смертью. Человеку хочется верить, что после того, как остановится его сердце, он попадёт в другой мир. Да и в старости верить проще: у тела нет таких потребностей и соблазнов, как в молодости.

— Умные слова говоришь, Иваныч.

— А то! Но ты на вопрос не ответил.

— Какой?

— Веришь ли лично ты в бога?

— Я придерживаюсь нейтралитета.

— Это как? — повернувшись к нему, спросил дед Витя.

— Ну вот смотри: если бога нет, то какой смысл говорить о том, что его нет? А если он есть, то ни к чему с ним портить отношения.

Виктор Иванович удивлённо и немного уважительно взглянул на Берестова и произнёс: — А ты не такой дурак, Коля.

— А кто сказал, что я дурак? — зардевшись, спросил Николай Степанович.

— Да люди говорят, — отвернувшись, ответил Ионов.

— Я просто весёлый и жизнерадостный. А у нас в деревне всегда таких дураками считали.

— У нас так во всей стране считают.

Мимо пролетела стрекоза. Потом развернулась и уселась на плечо Берестова. Он смахнул её рукой и произнёс: — Что-то грустный ты, Иваныч. Может, выпьем, настроение тебе поднимем?

— А есть чего?

— Есть. Самогон мой. Я же ко дню рождения готовлюсь.

— Нет, — махнув рукой, воспротивился дед Витя. — У меня от твоих «слёз младенца» состояние наутро не ахти.

— Да не может быть, Виктор Иванович!

— Может. Пойдём ко мне. У меня там коньячку немного трофейного осталось.

* * *

Маленькая машинка весело прыгала по кочкам на пути в деревню. На задних сложенных сиденьях в клетках расположились недовольные куры. Они громко кудахтали, когда автомобиль подпрыгивал на неровностях дороги. Побелкина сидела за рулём и улыбалась во всю ширину лица.

— Ты чего такая довольная? — спросила у неё Нина Михайловна.

— Как чего? Кур везём.

— Эко радость какая. Пока от этих кур только одни перья по салону. У меня, кажется, уже нос от них зачесался. Возможно, у меня даже аллергия началась.

— Нос у тебя зачесался, потому что ты выпить хочешь.

— Неправда. Не надо из меня алкоголичку делать. Ты же знаешь, я очень аллергичная. А вот обмыть их не мешало бы. Чтобы хорошо неслись. По чуть-чуть.

— Нет, я же сказала: больше ни капли, — категорично произнесла Ирина Николаевна.

— А ещё эти куры много и постоянно гадят. Мне кажется, они и в машине уже нагадили. Чуешь, чем пахнет? — спросила Штольц, поводив носом.

— Чую, — обречённо вздохнула Ирина Николаевна. — Чую, что обмоем мы их.

— Вот за что я тебя люблю, так это за уговариваемость, — произнесла Штольц и попыталась обнять подругу.

— Тише ты, разобьёмся.

— Всё-всё, рули, рули, — сказала Нина Михайловна, успокоившись.

— Но только по чуть-чуть, — немного помолчав, добавила Побелкина.

— Да мы по две капли, чисто символически.

— Знаю я твои две капли.

Вот уже вдалеке показалась деревня. Машина медленно начала спуск с горы. В открытое окно дул несильный свежий ветер, который нёс в себе запах свежескошенной травы. Побелкина аккуратно нажимала на тормоз, но внезапно повернулась к подруге и спросила:

— А как девочек назовём?

— Каких ещё девочек? — удивлённо спросила Штольц.

— Кур наших.

— А зачем их как-то называть?

— Как же, у любого животного должно быть своё прозвище.

— Да как хочешь, так и называй.

Ирина Николаевна ненадолго задумалась, а потом произнесла: — Муся, Дуся и Люся.

— Какие дурацкие имена, — резюмировала Штольц.

— Нормальные. Мне очень нравится.

— Да зови как хочешь, хоть Барбосами с Шариками. Пернатым-то всё равно.

— Не скажи. Каждое живое существо должно иметь имя и хозяина.

— О как! И откуда это у тебя такие барские замашки? — повернувшись к подруге, спросила Нина Михайловна. — Крепостное право, между прочим, уже давно отменили.

— Да ты меня не так поняла. Я имела в виду животных.

— А с этого всё и начинается. Сначала ты животных порабощаешь, потом людей.

— Не надо утрировать.

— Да я шучу. Из тебя рабовладелец так себе выйдет. Ты мягкая. Это я тебе так, пищу для размышлений дала.

— Я не мягкая, я очень даже твёрдая.

— Ага, если на ощупь, — произнесла Штольц и громко рассмеялась.

Ирина Николаевна нахмурила брови, а затем спросила: — Ты не знаешь, почему мы с тобой дружим?

— Потому что мы поддерживаем друг друга, даже в самых идиотских начинаниях.

— Куры — это хорошая идея, — воспротивилась Побелкина.

— Да я не про кур.

— Да я поняла, — ответила Ирина Николаевна и слегка улыбнулась. — А по поводу животных — я их завожу, потому что люблю. И буду за ними ухаживать.

— Ага, и трескать яйца куриные. А это, между прочим, их дети. Будущие.

— Ты чего сегодня злая такая?

— Да обычная.

— Вот-вот. Это из тебя бы получился рабовладелец, а не из меня, потому что я всех люблю, а ты всех ненавидишь.

— А я давно говорила, что мне за выслугу лет пару крепостных надо дать, — парировала Нина Михайловна. — А людей я не не люблю, я их опасаюсь. Не доверяю я им.

— А как же я? — спросила Ирина Николаевна, подъезжая к забору своего дома. — Ты меня тоже опасаешься и не доверяешь?

— О! Да ты первая в моём списке!

Произнеся это, Штольц взглянула на изумлённое лицо подруги, затем, хлопнув её по плечу, произнесла: — Да шучу я. Давай вылезай, будем Мусь твоих заселять.

* * *

А тем временем на кухне в доме у Виктора Ивановича сидел Берестов и в компании с коньяком пытался поднять Ионову настроение.

— А я, знаешь, раньше какой здоровый был! — произнёс дед Витя, уже порядком захмелев. — Я же раньше и штангой занимался, и гирями. Одной рукой сорок жал, другой пятьдесят. Веришь?

— Верю, — согласно кивнул Николай Степанович.

— Да я и сейчас ого-го! Веришь?

— Верю.

— Ни хрена ты не веришь. Давай поборемся.

Была у деда Вити ещё одна интересная особенность. Иногда, в минуты алкогольного веселья, в нём просыпалась недюжинная сила. Во всяком случае, это он так считал. И вот этой силой ему непременно с кем-то необходимо было помериться.

— Нет, не буду я с тобой бороться, Иваныч, — тихо произнёс Берестов.

— Не-ет, давай поборемся, — не унимался дед Витя.

— Да не буду, Виктор Иванович. Мы же друзья, чего нам с тобой бороться?

— А мы по-дружески.

— Нет, не стоит. Я и так вижу, что ты сильный.

— То-то же.

Берестов скромно улыбнулся.

— А пойдём кому-нибудь морду набьём? — внезапно предложил дед Витя.

— А зачем?

— А просто так, чтобы боялись.

Николай Степанович был человеком миролюбивым. Может быть, кто-то скажет, что трусливым, но нет — именно миролюбивым. Трусость он, конечно, проявлял часто, но скорее это можно было назвать осторожностью. Несмотря на то, что многие его считали человеком недалёкого ума, в вопросах драк и дебоша он всегда себя вёл образцово-показательно. Не любил он жестокость, и всякое насилие ему претило. Поэтому он принялся отговаривать Ионова.

— Иваныч, не стоит, тебя и так вся деревня боится.

— Тогда чтоб уважали, — не унимался Ионов.

— И уважают тоже все.

Внезапно хлопнув ладонью по столу, дед Витя вскрикнул: — Знаю, знаю, кому мы морду набьём!

— Мы? — робко спросил Николай Степанович.

— Мы, мы!

— И к-кому же? — слегка заикаясь, спросил Берестов.

— А адвокату. А то он совсем, морда, обнаглел.

Николай Степанович попытался убедить Ионова, что это плохая идея, но дед Витя и слушать не хотел. Он встал из-за стола, расправил плечи и быстрым шагом вышел на улицу. Берестову ничего не оставалось, как последовать за ним.

Тузик, почуяв неладное, принялся истошно гавкать. Ионов не обратил внимания на лающую собаку, открыл калитку и пошёл по дороге вдоль деревни к дому адвоката.

— Стой, Иваныч! Стой! — кричал Берестов.

Дед Витя никак не реагировал и упорно шёл к своей цели. Николай Степанович поравнялся с Ионовым и принялся вновь его отговаривать.

— Иваныч, ну зачем тебе это надо? Побьёшь ты его, а он тебя потом засудит. Он же адвокат.

— Не засудит, — грозно ответил дед Витя. — А если только вздумает, я его дом сожгу.

— Ну не стоит, Виктор Иванович.

Дед Витя шёл быстрым шагом, и Берестов с трудом за ним поспевал. Он уже порядком запыхался. Вдруг он увидел жёлтый автомобиль, возле которого крутились Ирина Николаевна и Нина Михайловна.

— Смотри, Иваныч, дамы из города вернулись. Пойдём, спросим, как поездка прошла? — попытался отвлечь Николай Степанович внимание Ионова.

У деда Вити, когда он бывал в крепком подпитии, было два состояния: первое — агрессивное, второе — любвеобильное. Переведя свой взгляд на женщин, он вновь расправил плечи и решительно направился к ним.

— О! Виктор Иванович, — воскликнула радостная Побелкина, увидев деда Витю, — вы только посмотрите, каких красавиц мы купили.

С этими словами Ирина Николаевна открыла багажник и явила на свет пернатых.

— Красивые, — произнёс Ионов.

— Их зовут Люся, Дуся и Муся, — с детским восторгом сказала Побелкина.

— А, собственно, кто из них кто? — поинтересовался Виктор Иванович.

— Ну как же, — удивилась Ирина Николаевна, — это Люся, — сказала она, ткнув в одну из куриц пальцем. — А это Дуся.

— Ну, это понятно. Это сейчас они у вас в машине, да в клетках по порядку расположены, а когда они окажутся в вольере, как вы их будете различать? Они же похожи друг на друга.

Наступила пауза.

— Об этом я не подумала, — тихо произнесла Ирина Николаевна.

— А вы их пометьте, — вмешался в разговор Берестов.

— В смысле? — спросила Ирина Николаевна.

— Ну, например, кончик крыла краской покрасьте или ленточку какую-нибудь на лапу повяжите, для различия, — пояснил Николай Степанович.

Штольц удивлённо и как-то по-другому взглянула на толстячка.

— А ведь это замечательная мысль, — вновь повеселела Ирина Николаевна.

— Да, Степаныч, сегодня определённо твой день. Ты сегодня выдаёшь на редкость здравые идеи, — констатировал дед Витя. — Ты случайно никаких таблеток принимать не начал?

Берестов немного смутился, вспомнив историю с таблетками. Он взглянул в сторону, на дорогу, и обомлел — впереди шёл адвокат. Хитров шёл медленной шаркающей походкой. Одет он был в шорты и белую рубаху, которая с трудом сошлась на его животе. Дед Витя перехватил взгляд Николая Степановича и повернул голову в сторону дороги.

— О! На ловца и зверь бежит! — радостно воскликнул Ионов, потирая кулаки. — Дамы, прошу прощения, мне нужно вас покинуть: дела. Степаныч, ну-ка пошли со мной.

Дед Витя уверенно двинулся навстречу Хитрову. Берестов поспешил за ним. Через несколько десятков метров они встретились.

— Здорово, адвокат, — произнёс дед Витя, решая, сразу его ударить или немножко поговорить.

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — ответил Иван Семёнович. Лицо его было бледным, а взгляд растерянным. — А я как раз вас ищу.

— Даже так? И зачем?

— Поговорить надо. Вы же здесь давно живёте?

— Да уж подольше, чем ты, — огрызнулся Ионов.

— Я тут тоже давно живу, — подал голос Берестов, выйдя из-за спины Виктора Ивановича.

— Здравствуй, Коля, — упавшим голосом произнёс адвокат.

— Здрасьте, здрасьте, Иван Семёнович, — принялся расшаркиваться Берестов.

— Так о чём поговорить-то хотел? — сурово спросил дед Витя. Желание набить морду адвокату у него ещё не ушло.

Хитров на миг задумался, а потом, решившись, спросил: — Вы здесь никогда ничего странного не замечали?

— А что может быть странного в нашей деревне? — вопросом на вопрос ответил Ионов.

— Ну, мало ли. Например, на том берегу?

— А что на том берегу? Берег как берег. Лесок небольшой да родник. Ты давай, Ваня, не тяни кота за усы, бесишь, ей-богу. Говори прямо, не зли.

— Инопланетяне, — выдохнув, произнёс Иван Семёнович.

Ответом дед Витя был удивлён.

— Кто-кто? — спросил Николай Степанович.

— Инопланетяне, — тихо повторил Хитров.

— Где? — так же тихо спросил Берестов.

— На том берегу.

Виктор Иванович потёр рукой подбородок, а затем, ухмыльнувшись, спросил: — Ты что, пьяный, Ваня?

— Нет. Немного выпил, для снятия стресса. Я правду говорю, видел их.

— Ой, — махнув рукой, недовольно произнёс дед Витя, — хватит тут в уши заливать.

— Да вот вам крест, Виктор Иванович, — перекрестившись, сказал Хитров. — Два дня назад их ещё заприметил. Сначала сам не поверил, но сегодня окончательно убедился.

— А расскажите, как дело было, — встрял в разговор Берестов.

Иван Семёнович принялся сбивчиво рассказывать: — Два дня назад, вышел я ночью на реку, искупаться. Наплавался вдоволь, выпил коньячку и уж было собрался идти в дом, как вижу на том берегу сияние.

— Какое сияние? — спросил дед Витя, достав папиросу.

— Зелёное. Пригляделся, но толком ничего не разглядел. Сияние было едва заметное и, что примечательно, в одной точке. Я тогда не придал этому значения и пошел спать. А поутру вспомнил, сел в моторку и поплыл на тот берег: интересно же.

— Ты своим мотором всю рыбу в реке распугал, — недовольно произнёс Ионов и прикурил папиросу.

— А как же по-другому? — спросил Хитров.

— Как я: вёслами. И для экологии и для здоровья полезно: живот меньше будет.

Адвокат замолчал.

— Ладно, продолжай дальше, — произнёс Виктор Иванович.

— Так вот, приплыл на тот берег, прошёл лесок и вышел на поляну. А там…

— Что там? — спросил Николай Степанович, вжав голову в плечи.

— Круги.

— Какие круги? — заинтересовался Ионов.

— На траве. Небольшие, диаметром метра три. Всего четыре штуки. И главное, трава так уложена — травинка к травинке.

— Я такое по телевизору видел, — тихо сказал Николай Степанович. — Это они нам знаки подают.

— Кто они? — поинтересовался дед Витя.

— Инопланетяне.

— Да нет, чушь какая-то.

— Я вот тоже так подумал, — вновь заговорил адвокат. — Но сегодня ночью я опять наблюдал сияние. А только что вновь сплавал на тот берег.

— И что там? — спросил Берестов, боясь услышать ответ.

— Ещё один круг, пятый.

Дед Витя бросил на землю окурок, затоптал его ногой, а затем спросил у Ивана Семёновича: — Так что же ты днём-то туда мотаешься? Ночью надо плыть было. Вот и разобрался бы, что к чему, инопланетяне там или ещё кто.

— Признаться, боязно, Виктор Иванович.

— Ладно, — поморщившись, произнёс дед Витя, — разберёмся. Тут такие дела происходят в моей деревне, а я не в курсе. Вот ночью туда и поплывём.

— Ночью? Поплывём? — севшим голосом спросил Берестов.

— Да-да. Ночью. Поплывём. И ты, — ткнув Николая Степановича в грудь, — и ты, — ткнув в грудь Хитрова, ответил дед Витя.

Глава шестая

Инопланетяне

Тузик мирно спал в будке, высунув наружу лишь нос. В деревне стояла ночь и тишина, нарушаемая лишь изредка кваканьем лягушек. Дверь дома открылась, и дед Витя вышел во двор. «В туалет, наверно», — подумал пёс и продолжил спать. Шаги приблизились к будке, и загремела цепь. Собака открыла глаза и увидела, как хозяин отцепляет цепь от ошейника. Щелчок карабина — и вот пёс уже на поводке.

Тузика данные манипуляции очень удивили. Ионов гулял на поводке с собакой очень и очень редко. Всего три раза. А тут вдруг ночью с ним проводят странное действие. «Эх, не к добру это», — подумал пёс.

— Пойдём, Туз, — негромко произнёс дед Витя.

Собака широко зевнула, нехотя выбралась из уютной будки и поплелась за хозяином.

* * *

На берегу реки стояли две фигуры. Одна высокая, вторая поменьше.

— И всё же, Иван Семёнович, боязно как-то, — произнесла фигура поменьше и застегнула телогрейку.

— Я вот всё хотел спросить, Степаныч: ты почему всё время в телогрейке, не жарко тебе?

— Так ведь ночь, да и с речки ветер холодный.

— Так ведь лето же, тепло.

— У меня кровообращение плохое, я мёрзну всё время.

— Понятно, — ответил Хитров, вглядываясь в темноту. — А по поводу боязно — так ты не боись, нас же трое.

— Так-то оно так, Иван Семёнович, да мало ли. Вдруг это и не инопланетяне вовсе.

— А кто?

— Нечистая сила.

Неподалёку раздались шаги. Из темноты вынырнул дед Витя и рядом с ним, идущая на поводке собака. Вид у пса был недовольный. Ночная прогулка ему не очень нравилась.

Ионов был обут в резиновые сапоги, которые периодически поскрипывали при ходьбе.

— Ну наконец-то, Виктор Иванович! — воскликнул Хитров. — А собаку-то зачем взяли?

— Мало ли, — сердито ответил Ионов. — Собака — она друг человека, если что, в беде не бросит, а вот в тебе я не уверен.

— Ну тогда надо было ещё и кота взять, — нисколько не обидевшись, сказал адвокат.

— Это ещё зачем?

— Так тут Николай Степанович высказал предположение, что там нечистая сила может быть. А кошки всякую нечисть за версту чуют. Вот и был бы нам кот как индикатор.

— Ты давай не зубоскаль тут, садись в лодку.

С этими словами дед Витя спустился к мостику и аккуратно устроился в лодке. Следом в лодку забрался Тузик и тут же улёгся у ног хозяина.

— Я всё же не понимаю, Виктор Иванович, зачем нам на вашей посудине плыть, можно же на моей моторке: вжик, и всё.

— Твою моторку за километр слышно, а на вёслах можно тихо вплотную подобраться, дурья твоя башка.

Берестов неловко перелез с мостика в лодку. Лодка покачнулась. Тузик недовольно зарычал, увидев Николая Степановича так близко.

— Тихо, Туз, не сегодня, — произнёс Ионов и почесал собаку за ухом.

Пёс успокоился, но продолжил сверлить злобным взглядом Берестова.

— Ну что ты там застрял, залезай давай, — позвал дед Витя адвоката.

Хитров спустился на мостик, подошёл к лодке и замер в нерешительности. Его настрой куда-то мигом испарился. Его место начинал занимать тягучий липкий страх.

— Я вот что подумал, — произнёс Иван Семёнович, — а может, действительно мне всё это привиделось? Вон, смотрите, сейчас же нет сияния.

— Сдрейфил, что ли? — ехидно произнёс Ионов. — Залезай давай, доплывём до того берега, там и разберёмся.

— А может мне за ружьём сходить? — задал вопрос Хитров, пытаясь оттянуть момент.

— Ружьё оно конечно не помешало бы, — задумчиво произнёс Виктор Иванович, но боюсь ты пойдёшь за ружьём и обратно не вернёшься. Уж больно трусливый ты.

— Я не трусливый. Просто не люблю неизвестность, — сказал адвокат и шагнул в лодку.

Лодка покачнулась и заметно осела в воде. Хитров стоял посреди лодки явно растерянный и ждал, пока она перестанет раскачиваться.

— Ну чего замер-то? Бери весла в руки и греби, — прикрикнул на него дед Витя.

— А почему я? — наивно спросил адвокат.

— Потому что ты вон какой здоровый, да и к тому же тебе худеть надо.

Иван Семенович взял весло в руки, оттолкнулся им от мостика, и лодка тихо поплыла. Затем вставил весло в уключину, сел на лавку и принялся разворачиваться носом к противоположному берегу. Над рекой стояла темнота и тишина, нарушаемая лишь равномерным плеском вёсел о воду. Дед Витя сидел на корме, а Берестов — на носу лодки, трусливо озираясь вокруг. Тузик, расположившийся в ногах хозяина, выглядел недовольным. Ночные прогулки он не любил, а водные путешествия — тем более.

— Я хоть правильно плыву, а то не видно ни черта? — спустя пять минут подал голос Хитров.

Ионов, незаметно задремавший, тут же открыл глаза и попытался понять, где он находится и что происходит. Затем, зевнув, ответил:

— Греби, греби, со мной не заблудишься.

— Так как же вы видите, куда мы плывём?

— Так по звёздам!

— Я вот что думаю, — подал голос Берестов, — а вдруг это они нас заманивают, вдруг это ловушка?

— Да кто они-то? — спросил Виктор Иванович.

— Инопланетяне. Ну или бесы.

— Ты, Степаныч, крещёный?

— Да.

— Ну вот, значит, тебе бояться нечего. А вот Ивану Семёновичу стоит.

— Это ещё почему? — возмущённо спросил адвокат.

— Потому что ты душу дьяволу продал. Иначе откуда у тебя столько денег?

— Да какие там деньги, — принялся оправдываться Хитров, — у меня денег-то кот наплакал. И всё, что есть, я заработал честным трудом.

— Ну-ну. Ты даже сейчас говоришь, а у тебя в темноте в глазах доллары светятся.

— Не может быть.

— Может-может. Ты зачем новых соседей хотел засудить?

— Так меня Николай Степанович попросил об этом. Сказал, что вам забор разрушили и надо бы стрясти с дамочек компенсацию.

— Ага, а тебе процент с этого.

— Ну а как же, моё время стоит денег.

— Деньги, деньги — а за деньгами людей не видишь. Я же говорю, бессердечный ты человечишка. Ты за эти деньги готов и невинных наказывать, и виновных оправдывать. Так, говно, а не человек.

— Это вы зря, Виктор Иванович, — возмущённо повысил голос Хитров. — Вас, конечно, в деревне все уважают или боятся, тут как посмотреть, но со мной так не надо разговаривать. Я всё же не последний человек в адвокатской среде.

— А то что, засудишь? — прищурив в темноте глаз, спросил дед Витя.

— Я много чего могу. Я уважаемый человек в Москве.

— А вот мы сейчас тебя с Николаем Степановичем в реке утопим, и всё. Был уважаемый человек, и нету.

— Это вы сейчас так шутите? — сглотнув слюну, спросил Иван Семёнович.

— Поди знай. Ладно, тихо, подплываем. Слышите?

— Чего? — поинтересовался адвокат.

— Родник журчит, правее бери.

Через пару минут лодка мягко уткнулась носом в берег. Берестов выбрался первым, обо что-то споткнулся и упал. Раздался звук падающего картофельного мешка.

— Осторожней надо, — нравоучительно высказался дед Витя.

— Так не видно же ни черта, — сказал в ответ Николай Степанович.

— Ты не должен видеть, ты должен чувствовать!

Следом на берег выбрался Хитров, затем Тузик и в конце Ионов.

— Надо было фонари взять, — произнёс Иван Семёнович, вглядываясь в темноту.

— Не надо. Ни к чему лишнее внимание привлекать. Тем более я тут каждый кустик знаю. Вон слева родник. Прямо лесок. Сквозь него пройдём и выйдем на твою поляну. Впереди идём мы с Тузом, остальные за нами.

Идти было тяжело. Густой девственный лес то и дело бил ветками по лицу, преграждал путь внезапно появляющимися под ногами корнями деревьев, дикие кусты цеплялись за штаны. Ситуацию осложняло ещё и то, что дорога шла всё время в подъём. Легче всех было псу. Он неспешно лавировал между деревьями и зарослями, прекрасно ориентируясь в темноте. Хотя он бы сейчас предпочёл сон в тёплой уютной будке, чем ночную прогулку с не очень приятными ему спутниками. Но что поделать, не оставишь же хозяина одного.

Наконец подъём закончился, и вместе с ним закончился лес. Перед мужчинами предстала ровная поляна. Но в темноте что-то большее разглядеть было сложно.

— Вот здесь это место, — тяжело дыша, произнёс Хитров.

— Ну и где твои инопланетяне? — ехидно спросил дед Витя.

— Не знаю. Может, улетели.

Виктор Иванович взглянул на собаку. Она вела себя спокойно, и казалось, что не понимала, зачем они сюда притащились, да ещё и ночью.

— Ладно, пойдём смотреть твои круги.

— Так где же их в темноте-то увидишь?

— Степаныч, — окликнул дед Витя Берестова, — есть зажигалка?

— Есть, только там газа мало.

— Давай-давай, не жмотись.

Николай Степанович порылся в своих безразмерных карманах телогрейки и извлёк оттуда зажигалку. Ионов взял её, чиркнул колёсиком, и темнота вокруг отступила. Дед Витя принялся ходить по поляне, что-то рассматривать, периодически бурча себе под нос. Тузик ходил следом, не понимая, чего они тут ищут, но для видимости раз за разом деловито нюхал траву и водил носом. Берестов и Хитров стояли в стороне, наблюдая за перемещением огонька зажигалки.

Круги действительно были. Они были словно вытоптаны в траве. Ещё Ионов успел заметить следы от костра. Затем свет от зажигалки погас. В наступившей темноте Ионов произнёс:

— Ну вот и всё!

— Что всё? — в один голос испуганно спросили Берестов с Хитровым.

— Газ кончился.

— И что теперь делать? — поинтересовался Иван Семёнович.

— А ничего. Домой, спать. В принципе, и так всё ясно.

— А мне вот ничего не ясно, — высказался адвокат.

— Вряд ли это инопланетяне.

— Почему?

— Круги на траве. Если встать в примятую траву, как раз получится ровно две человеческие ноги. Эти круги кто-то специально вытоптал. Да и потом, я заметил след от костра. Вряд ли инопланетяне будут разжигать костёр.

— А почему нет? — поинтересовался Николай Степанович.

— А зачем? — ответил дед Витя. — Погреться? Или тушёнку разогреть?

— А откуда же тогда зелёное свечение? — спросил Хитров.

— Не знаю. Да и к тому же его видел только ты.

— И что, мы так просто пойдём домой?

— Нет, мы для начала поплывём. Но мне любопытно, кто это тут такой цирк устраивает. Поэтому надо будет наведаться сюда ещё раз.

— Ну это уже без меня, — заявил Иван Семёнович. — Раз инопланетной формы здесь нет, всё остальное мне неинтересно. Разбирайтесь с этим сами, если хотите.

* * *

Нина Михайловна Штольц сидела на кухне и пила чай, глядя в окно на просыпающуюся деревню.

— Скучно, — произнесла вдруг она.

— Чего тебе скучно-то? — спросила у неё Побелкина. — Лето, речка, деревня — красота! Ещё и куры есть!

— Не знаю. Я такой человек, мне постоянно нужны какие-нибудь приключения.

— Ну да, мы же так давно без приключений сидим, — сказала Ирина Николаевна. — А мне вот за последнее время приключений на всю жизнь хватило. Недавние две аварии чего только стоят.

— Хочу напомнить, что оба раза в забор врезалась ты, а я так, рядом сидела.

— Да ну тебя, — махнула рукой Побелкина.

Она налила в кружку кипяток и бросила в неё пакетик с чаем. Наблюдая, как пакетик медленно тонет, а вода окрашивается в коричневый цвет, женщина вдруг произнесла: — А ты помнишь, что завтра?

— Завтра… а что завтра? — задумчиво спросила Нина Михайловна.

— Вспоминай.

— Завтра суббота.

— Правильно. А что в субботу?

— А что в субботу?

— В субботу день рождения у Николая Степановича.

— Точно!

— И он нас приглашал, помнишь? Пойдём?

— Тут надо подумать, — закусив нижнюю губу, произнесла Штольц. — Вообще я была на деревенских днях рождения. Сначала все напьются, потом подерутся. В общем, удовольствие ещё то.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь, — сделав глоток горячего чая, сказала Ирина Николаевна.

— Преувеличиваю? Ну-ну. Вспомнишь ещё мои слова.

— Это значит, что мы идём? — хитро улыбнувшись, спросила Побелкина.

— А чего нет-то? Сходим. Там и Виктор Иванович, думаю, будет.

— Как-то ты в последнее время много про него говоришь, — заметила подруга.

— Ох, — громко вздохнула Штольц. — Истосковалась я что-то без мужика. Хочется мужского внимания, хоть чуть-чуть. А он так вроде ничего, что скажешь?

— Я сюда не романы приехала заводить, а отдыхать, — отвернувшись, ответила подруга.

— Так что за отдых без романов?

Побелкина ничего не ответила. Допив последним большим глотком чай и аккуратно поставив кружку на стол, она произнесла:

— Встаёт ещё один вопрос.

— Какой?

— Дарить-то что будем?

— Вот ведь незадача, — почесав затылок, произнесла Нина Михайловна. — А мы ведь даже не знаем, сколько ему исполняется. А вдруг юбилей какой? Может, деньгами?

— Нет, — категорично ответила Ирина Николаевна. — Деньги дарят только ограниченные люди, у которых фантазии больше ни на что не хватает. Всегда приятнее получить именно подарок.

— Это смотря какую сумму дарить, — не согласилась с ней Штольц. — Тем более нам и дарить-то нечего.

— Значит, надо ехать в город.

— О! Шопинг! — воскликнула Нина Михайловна. — Шопинг я люблю! Прошвырнёмся по магазинам, это так поднимает настроение! Жаль только, что магазинов в местном городишке всего три. А ведь надо ещё и из одежды что-нибудь купить?

— Что? — заинтересованно взглянув на подругу, спросила Побелкина.

— Платье там какое-нибудь. На день рождения всё-таки завтра идём.

— И то верно, мы ведь с собой ничего парадного-то и не взяли, — согласилась с ней Побелкина.

— Ну ничего, сегодня что-нибудь прикупим. Придём завтра самые нарядные. Пускай видят, что девки городские приехали.

— Ой, девка, собирайся давай, — засмеялась Побелкина.

— А что, мне в душе всегда восемнадцать, — скокетничала Нина Михайловна.

* * *

Тузик беспокойно спал возле будки в тени, отбрасываемой растущим рядом деревом. Ночные похождения отняли много сил, и сейчас он пытался восполнить их. Мирному сну мешала назойливая муха, которая кружила рядом и периодически садилась псу на нос. Пёс просыпался, тряс головой, тёр лапой нос, муха улетала, Тузик вновь засыпал. Это продолжалось уже около получаса, с периодичностью в пять минут. И непонятно, то ли насекомому было нечем заняться, то ли оно имело какие-то претензии к собаке.

Дед Витя сидел на лавке и, дымя папиросой, смотрел на небо. Мимо за забором проехал жёлтый автомобиль.

«Что-то разъездились дамочки наши», — произнёс вслух Ионов. Затем поглядел по сторонам и, увидев проходящего мимо Кутузова, обратился к нему:

— Вот скажи мне, Кутузов, ты веришь в инопланетян?

Кот остановился, глянул на хозяина, мурлыкнул и сел на задние лапы.

— Я вот тоже верю. Но не прилетят они к нам в деревню. Не прилетят. И на том берегу — тоже не они. Но вот кто?

Кутузов прикрыл единственный глаз и начал дремать. Деда Витю это нисколько не смутило, и он продолжил свои размышления.

— Ты пойми, Кутузыч, во всём же порядок должен быть и ясность. И тогда в мире будет гармония. А пока что не ясно, кто это там траву мнёт и костры жжёт. И от этого незнания могут случиться разные расстройства душевного характера. Вот ты спросишь: какое тебе, дед, дело до того, кто там шалит на том берегу? А я тебе отвечу, Кутузыч: большое. Это наша с тобой деревня, это наша земля, и поэтому мы должны быть в курсе всего. А вдруг там эти люди — а я уверен, что это людских рук и ног дело — чего нехорошее там творят или затевают. Молчишь? Ну, молчи, молчи.

Ионов затушил бычок. Кот повёл ухом и, открыв глаз, повернул морду в сторону забора. Там сквозь доски промелькнул силуэт Берестова. Открыв калитку, он, улыбаясь, произнёс:

— Доброго утречка, Виктор Иванович!

Тузик резко открыл глаза, вскочил на лапы и принялся громко лаять.

— А ну цыц, — прикрикнул на него хозяин.

Пёс тут же успокоился и улёгся обратно спать. После ночной прогулки Тузик понял, что Берестов человек не опасный и даже трусливый. Поэтому его отношение к этому типу изменилось. Оно стало снисходительным. Но не гавкать на него он не мог, это уже стало традицией.

— Как спалось? — спросил Николай Степанович у Ионова, пройдя во двор.

— Хорошо спалось. А ты чего такой заботливый стал?

— А мне вот плохо спалось, — проигнорировав вопрос, произнёс Берестов. — Я как вернулся ночью домой, так до утра и заснуть не мог, всё думал, думал.

— А ты меньше думай, от этого морщины на лбу образуются.

Николай Степанович испуганно погладил свой лоб и улыбнувшись произнёс: — Как всё-таки думаешь, кто на том берегу круги наделал?

— Не знаю. Но обязательно выясню. Я поймаю этих гадов, нужно только подождать, когда они вновь туда придут.

— Думаешь, это всё-таки люди?

— А кто?

— Инопланетяне, например.

— Слушай, Степаныч, — раздражённо повысил голос дед Витя, — ты чего пришёл? Меня злить?

— Нет, Виктор Иванович, что ты, что. День рождения у меня завтра, напомнить пришёл.

— Да помню я, помню, — ответил Ионов. — Приду.

— Приходи-приходи. Народу много будет. Вот думаю зайти ещё к соседям новым.

— Так они уехали.

— Куда?

— Так я откуда знаю. В город наверно. Я их машину видел. Ты лучше к ним вечером загляни.

— Так и сделаю.

Николай Степанович немного помялся, словно желая сказать что-то ещё, но не решаясь. Затем собравшись с духом, наконец выдал: — Я ещё Хитрова позвал.

— На хрена? — была первая реакция Ионова.

— Ну как же, мы же вроде общаемся, — начал сбивчиво объяснять Берестов.

— Ага, ты по такому принципу и котов моих пригласи тоже.

— Ну, тем более, он человек состоятельный — может, подарок какой хороший подарит, — продолжил выкладывать доводы Николай Степанович.

— Подарок? Он? Ага, держи карман шире. Вручит шоколадку, но с таким видом, как будто машину дарит.

— Да он, может, и не придёт вовсе, — попытался успокоить деда Витю Берестов.

— Придёт. Такие люди халяву любят. Придёт, будет нос от всего воротить, а потом сам всё съест и выпьет и спасибо не скажет. Знаю я таких людей.

Николай Степанович стоял смущённый и не знал, что сказать.

— Ладно, иди уже, — махнул на него рукой Ионов. — Мне делами надо заниматься. Ходишь тут, отвлекаешь.

— К четырём завтра жду, — произнёс Берестов, уходя.

* * *

— А я тебе говорю, что книга — лучший подарок!

Побелкина и Штольц уже добрых полчаса стояли в книжном отделе магазинчика и яростно спорили друг с другом.

— А я тебе говорю в очередной раз — нафига ему книга? — Нина Михайловна была непреклонна.

— Чтобы читать.

— Ира, человек летом ходит в телогрейке, у него другие интересы. Поверь мне, он не читает книг.

— Думаешь?

— Уверена.

— Ну тогда тем более, пусть приобщается к чтению.

— Ира, ты серьёзно?

— Да.

— Я так понимаю, мне тебя никак не отговорить?

— Правильно понимаешь.

— Бог с тобой, выбирай.

Побелкина на секунду задумалась, окинула взглядом скудный выбор книг в отделе и со вздохом произнесла: — А выбирать-то тут особо и нечего. Ни Пушкина, ни Булгакова.

— Да бери уже первую попавшуюся, и пошли уже. И так два часа в магазине трёмся, а толком так ничего и не взяли. На нас уже продавцы косо смотрят.

— Да как так — первую попавшуюся? — возмутилась Ирина Николаевна. — Это же книги, литература, понимаешь?

— А вот так! — сказала Штольц, взяла первую попавшуюся книгу с полки и вложила в руку подруги. — Всё, пошли оплачивать.

— «Хранитель», — прочитала Ирина Николаевна название.

— Вот видишь, и название какое звучное. Берестову понравится, — произнесла Штольц, толкая подругу к кассе.

— Нина, что это за книга? Так нельзя выбирать книги, нужно хотя бы аннотацию почитать.

— Можно. Уверена, что до конца жизни Николай Степанович её так и не откроет.

* * *

Ночь в деревне была тиха и прохладна. Спал Тузик в будке, спал дед Витя, спали остальные жители. На небе ярко светила луна, отражая свой свет от водной глади реки. Вечно крикливые лягушки, которые любили периодически заводить свою песню, в этот раз молчали. Может, устали, может, ещё чего. А тем временем на том берегу…

— Учитель, всё готово к сегодняшнему таинству.

— Ты уверен, что всё, Алексий?

— Да, Учитель.

Тот, которого звали «Учитель», был высокого роста, широк в плечах, со спокойным, но командным голосом. Одет он был в белую, длинную мантию, впрочем, как и остальные люди, которые находились на поляне, коих было четверо. Лицо мужчины скрывал капюшон, и был виден лишь рот и широкий, выступающий подбородок. Он стоял в центре круга вытоптанной травы.

— Тогда начнём, — произнёс Учитель.

Четыре фигуры в мантиях заняли свои места в центре кругов. Учитель поднял руки вверх, и они разом сбросили капюшоны. Свет от костра озарил их лица. Лишь лицо Учителя осталось скрыто.

— Дети мои, — начал он свою речь, — скоро грядёт наше время, я это чувствую. Осталось совсем немного. Вы все здесь избранные, вы единственные, кто познал истину. Ваши сердца открыты Тьме, а я — ваш проводник в мир Тьмы. Совсем немного, и мы будем управлять этим миром, а все остальные люди будут нам поклоняться. Они будут плакать и умолять вас о пощаде и милости — те, кто совсем ещё недавно насмехался над вами, унижал и презирал вас. Вы открыли своё сердце Тьме, и она вас за это наградит. Но для начала мы все должны присягнуть ей на верность. Мы должны принести ей жертву.

Говорящий замолчал. Наступила тишина. Четыре лица смотрели заворожённо четырьмя парами глаз на того, кто называл себя проводником в мир Тьмы. Он повернул голову к одному из них, протянул правую руку вперёд и жестом подозвал одного из своих послушников.

— Алексий, подойди ко мне.

Молодой юноша высокого роста со светлыми волосами и голубыми глазами сделал несколько шагов вперёд и подошёл к мужчине. Он был худой — настолько, что его худобу не смогла скрыть даже бесформенная мантия. В глазах юноши светились покорность, преданность и безмерное уважение к своему лидеру.

— Алексий, — вновь начал говорить мужчина, — поскольку ты являешься моей правой рукой, миссия возлагается на тебя. К завтрашнему нашему обряду ты должен принести нам жертву.

— Я готов, Учитель, — покорно проговорил юноша.

Мужчина слегка склонил голову и едва заметно вздохнул.

— Нет, ты меня неправильно понял: не ты должен быть жертвой. Ты должен найти нам жертву и принести её сюда.

— Понял вас, Учитель, — кивнул юноша.

Похоже, ему было всё равно — расстаться со свой жизнью или с чужой.

— Что ты понял? — устало спросил мужчина.

— Я должен найти жертву.

— Правильно, сын мой.

Алексий был самый покорный и преданный из четверых, и мужчина это знал. Он, конечно, был ума недалёкого, и ему всё требовалось буквально объяснять на пальцах, но зато он был исполнителен.

— Можно вопрос, Учитель?

— Да.

— Кто должен быть жертвой и где мне её найти?

— Неважно кто. Лишь бы мы смогли пролить её кровь на этой поляне. А где найти? Так в деревне.

— Понял, Учитель, — произнёс Алексий и слегка поклонился.

Глава седьмая

День рождения

Галина — шустрая худая женщина за пятьдесят — приветливо улыбалась россыпью золотых зубов.

— Проходите, гости дорогие, — говорила она каждому, кто приходил в этот день.

Галина — супруга Николая Степановича Берестова — была полным антиподом мужу. Она была высокого роста, худощавая, с чёрными короткими волосами. Она улыбалась всем подряд, но невооружённым глазом было видно, что улыбка её натянута и неискренна. Одета она была в длинный белый сарафан.

Гостей было много, и это ещё не все подошли. Пиршество планировалось в саду возле дома. Для этих целей было выставлено в ряд три стола, накрытых ослепительно белыми скатертями. В связи с малым количеством стульев и большим количеством гостей было решено на каждые два стула положить длинные широкие доски. Получились импровизированные лавки.

Николай Степанович был сегодня нарядный. Он был одет в чёрные выглаженные брюки и белую рубашку. Сверху же он накинул свою любимую телогрейку.

Часть гостей уже сидела за столом, часть ещё не пришла. Стол был украшен богато: картошка, мясо, овощи, колбасы, сыры и, конечно же, большое количество алкоголя.

И тут появились они, Побелкина и Штольц. Обе в платьях, на каблуках, в вечернем макияже и с красивыми причёсками. Нина Михайловна была одета в белое платье до середины бедра, в тёмный горошек, которое ярко подчеркивало её аппетитные формы. Ирина Николаевна была одета в более строгое, тёмное, но не менее нарядное платье. Все присутствующие разом повернули головы в сторону женщин.

Ирина Николаевна засмущалась от такого внимания, слегка покраснела и тихо произнесла: — Здравствуйте!

Присутствующие беззастенчиво разглядывали женщин, а супруга Николая Степановича — с видимым недовольством.

Нина Михайловна отреагировала иначе. На любое проявление хоть какой-то агрессии в свой адрес или чрезмерное внимание к её персоне она всегда реагировала жёстким напором.

— Здорово, народ! А где именинник? А, вот ты где, Степаныч. Иди сюда, поздравлять будем, — махнула она рукой Берестову.

Николай Степанович, улыбаясь, подошёл к женщинам.

— Поздравляю с днём рождения, желаю долгих лет жизни, — бодро произнесла Штольц и вручила книгу.

— Спасибо, — искренне ответил Берестов, принимая подарок. — Присаживайтесь за стол.

Женщины прошли к столу, и все присутствующие тут же потеряли к ним интерес. За столом и вокруг вновь возобновился шум, хохот, разговоры. Нина Михайловна долго не думала, куда сесть. Увидев спину Виктора Ивановича, она решила составить ему компанию.

— Не помешаем? — поинтересовалась Нина Михайловна, наклонившись к Ионову.

— А-а-а, девчонки! — радостно произнёс дед Витя. — Молодцы, что пришли. Садитесь.

Было видно, что Виктор Иванович уже немного выпил.

Последним из гостей пришёл Хитров. Адвокат был одет ярко и пафосно. Чёрные брюки, белая рубаха, чёрный смокинг, на голове — цилиндр, на шее — бабочка, а в руке трость. Хитров любил одеваться пафосно на всякие мероприятие. А уж сейчас повыпендриваться перед деревенскими сам бог велел. Гости раскрыли рты.

— Иван Семёнович, — кинулся к нему Берестов, завидев дорогого гостя. — Как я рад, что вы соблаговолили прийти на мой скромный праздник жизни!

— Ну будет, будет, Коля, не прибедняйся, — царственно ответил Хитров.

— Тьфу ты, припёрся, павлин, — тихо произнёс дед Витя, наполняя себе рюмку.

— Согласна, — сказала Штольц и пододвинула свою рюмку к Ионову. Ей адвокат тоже не понравился, хотя она и видела его первый раз.

Что подумала Побелкина, было неизвестно, так как она была тактичная женщина и старалась держать мысли при себе.

— А вы чего пить будете? — спросил дед Витя у Ирины Николаевны.

— Вино, — коротко ответила Побелкина.

А между тем Хитров достал из кармана маленький значок в форме государственного флага и с важным видом произнёс: — Коля, поздравляю тебя с очередной знаменательной датой в твоей жизни. Хочу вручить тебе этот маленький, но очень ценный подарок. Это не просто значок, это символ власти. Как-то я защищал одного очень важного человека, настолько важного, что и фамилии его произнести не могу. И этот человек презентовал мне это изделие. А ему этот значок в свою очередь вручал сам ОН.

В этот момент адвокат сделал многозначительное лицо и поднял указательный палец правой руки вверх.

Берестов от удивления открыл рот и трясущимися руками взял подарок.

— Да ладно, сам ОН? — наконец вымолвил Николай Степанович.

— Тише ты, не так громко, — улыбнувшись, произнёс Хитров. — Сам, сам.

— Вот спасибо вам, Иван Семёнович. Спасибо огромнейшее. Услужили так услужили. Проходите к столу.

— Я же говорил, какую-нибудь ерунду подарит, а пафосу нагонит, как будто космический корабль вручает, — произнёс дед Витя, глядя на эту картину. — Такие, как Хитров, жадны до жути и деньги просто так на ветер не бросают.

Наконец все гости уселись за стол. Немножко погалдели между собой и затихли. Слово для первого поздравления взял сын Николая Степановича — Андрей Берестов. Он встал из-за стола, держа в правой руке наполненную рюмку. Был он небольшого роста, с лысеющей головой, толстенький и добродушный. Ну прямо копия Николая Степановича, только моложе.

Он был одет в джинсы и растянутую голубую футболку с воротником на пуговицах. Широко улыбаясь, он принялся говорить тихим, степенным и довольно-таки приятным голосом.

— Папа, поздравляю тебя с юбилеем. Тебе сегодня исполняется шестьдесят пять лет. Посмотри, сколько сегодня собралось людей, чтобы тебя поздравить. Что бы тебе хотелось пожелать? Даже не знаю. Ведь у тебя всё есть: жена, дети, внуки, дом. К тому же, ты успел выйти на пенсию ещё до повышения пенсионного возраста — пять лет назад. Ты по-настоящему счастливый человек. Так что живи как можно дольше и радуй нас. С днём рождения, папа!

Гости одобрительно загудели, и началось торжество. Люди ели, пили. Каждый считал своим долгом выпить с юбиляром и отпустить в его адрес какую-нибудь не очень смешную шутку.

Хитров, сидя за столом, морщился и кривил нос от вида еды, закусок и выпивки. Но, несмотря на это, уплетал за обе щеки. Дед Витя молча сидел и утолял голод. Общаться ему пока ни с кем не хотелось, кондиция ещё была не та. Побелкина чувствовала себя неуютно. Она периодически ловила на себе взгляды гостей, а в особенности — уже достаточно запьяневшего Берестова, который один раз ей даже многозначительно подмигнул. А вот Нине Михайловне было весело. Она лихо опрокидывала рюмки, смеялась над чьими-то несмешными шутками и даже пыталась начать подпевать кому-то из гостей, но получила удар локтем в бок от подруги и немного успокоилась.

Наступила та пора празднества, когда гости разбились на кучки по интересам, и каждая из них о чём-то оживлённо беседовала. Ионов предложил перекурить. Хитров поддержал предложение.

— Я тоже с вами, — вызвалась Штольц.

— Ты же не куришь, — возмущённо произнесла Ирина Николаевна.

— Ну, может, начну, — весело ответила Нина Михайловна.

Курящая компания отошла в сторону. К ним присоединился сын юбиляра. Виктор Иванович прикурил папиросу и деловито выдохнул дым в небо. Штольц стояла рядом, за компанию. Настроение у неё было отличное. Берестов-младший отвёл адвоката немного в сторону и принялся его о чём-то оживлённо расспрашивать. Ионов со Штольц остались наедине.

— Эх, как же хорошо на пенсии, как же хорошо не работать, — радостно произнесла Нина Михайловна, жмурясь от лучей заходящего за горизонт солнца.

— Я знаю, — как-то неопределённо сказал дед Витя. — Главное, вовремя понять ценности в жизни и постараться их не терять.

— Не поняла вас?

— Всё просто, — так же неопределённо произнёс Виктор Иванович.

— Может, поясните?

— Одна из самых больших ценностей в человеческой жизни — это время. Оно уходит безвозвратно с каждой минутой, и его нельзя вернуть. Осознание этого приходит не сразу, а с возрастом. Я рано бросил работать — в сорок пять лет. Просто однажды я понял, что на работе продаю своё время за деньги. Пять дней в неделю я торгую своим временем, чтобы остальные два жить на эти деньги. Нехватку времени начинаешь ощущать не сразу, а с годами. Обычно ведь как бывает: то тут кольнёт, то там заболит, и ты уже понимаешь, что здоровье не то, что 10–15 лет назад. Но об этом нельзя думать — надо идти работать, продавать своё время. И ты потихоньку начинаешь понимать, что ничего в этой жизни не успеваешь. А хочется просто жить, никуда не спеша, радоваться обычным человеческим вещам, проводить время с близкими, путешествовать, познавать мир. Но для этого нужны деньги. А чтобы их получить, нужно обменять часть своей жизни на них. Часть жизни, которая одна и которая стремительно уходит. С каждым годом время, отмеренное человеку на земле, сокращается, а мы всё так же торгуем своим временем, лишая себя драгоценных минут и часов. Эта система, сформированная веками. Однажды я понял это, и я сломал систему.

— Как?

— Я бросил работать.

— А как же деньги, как же без них жить?

— Можно; тяжело, но можно. Я же как-то дожил до пенсии. Да у нас полстраны так живёт. Большие деньги не приносят счастья, когда их некогда тратить. Зато всё это время я делал то, что хотел, понимая, что трачу своё время как хочу и на что хочу. И я стал свободным. Меня можно назвать счастливым человеком во всех смыслах этого слова. Я обманул систему. У меня есть старший внук, он работает врачом на скорой помощи и получает за свою работу сущие копейки. Работает он сутками, на износ, прожигая своё время и молодость. Но когда-нибудь и он поймёт это и захочет сломать систему. Но надеюсь, он сделает это хитрее, чем я.

— Я как-то об этом и не задумывалась, — произнесла Нина Михайловна.

— Работа — это скрытая форма рабства. Мировым правителям нужно, чтобы каждый человек был постоянно занят. Вот посмотрите, какой технологический прогресс творится вокруг: телефоны с множеством функций, машины, компьютеры, роботы. Человеку, имея такие технологии, достаточно работать пару часов в день, причём неважно, в какой сфере он будет трудиться. Но нас убеждают в обратном, дескать, чем больше вы будете работать, тем больше будете зарабатывать. На самом деле всё наоборот: больше всего денег у того, кто ничего не делает, а руководит всей этой системой. Людям просто боятся дать много свободного времени, потому что тогда человек начнёт думать, размышлять и задавать вопросы. А кому это надо? Прогресс стремительно развивается, а у людей всё меньше и меньше времени, даже для того, чтобы пообщаться со своими родными. Мои дети и внуки тому пример.

— Ну а как же быть-то? Как же без денег?

— А зачем они людям? Вон река — там рыба, вот земля — сажай картошку, морковку, кур и свиней заводи. Нам внушили, что без денег мы не сможем жить, и посадили нас на эту иглу. Деньги нужны как раз тем, кто ничего не делает, а только управляет нами.

— Ну вы же пользуетесь деньгами, получаете пенсию.

— К сожалению, от этой системы уже сложно отказаться человечеству, слишком многое на ней завязано.

— Интересные мысли говорите, Виктор Иванович, — сказала Штольц.

— Просто у меня есть время над всем этим подумать. Посмотрите, какая красота вокруг! Сила России в деревне всегда была, есть и будет. Тут свобода и простор, чистый воздух. А люди почему-то бегут в большие города, живут в многоэтажных муравейниках с картонными стенами, дышат выхлопными газами и по нескольку часов в день стоят в пробках. А всё почему?

— Почему? — спросила Нина Михайловна, заворожённо глядя на деда Витю.

— Потому что нам это внушили. Дескать, в городе возможностей больше. Но там нет свободы. Там все постоянно толкаются, спешат куда-то. Дом — работа — магазин — дом — вот и весь их маршрут на каждый день. Людьми, когда они сгруппированы в одном месте, в городе, проще управлять, и их так проще контролировать. Поэтому я и живу в деревне. Тут свобода. Захочу — рыбу пойду ловить, захочу — за грибами, а захочу — спать завалюсь.

— Я начинаю вам завидовать, — улыбнувшись, произнесла Нина Михайловна. — Я вот всю жизнь лечила людей, помогала им. И что я вижу под конец жизни? Ничего. Вся жизнь в работе. А вспомнить и ничего. И молодость прошла. А спасибо никто не сказал, когда я увольнялась, и доброе слово никто не произнёс.

— Так вы врач?

— Да. Терапевт. Но если бы я могла, я бы по-другому прожила свою жизнь, но увы, это невозможно.

— Прошлое изменить нельзя, но можно поменять своё будущее, учтя ошибки прошлого. Главное — не бояться перемен, не бояться жить так, как хочешь, кто бы что ни говорил. Тем более, первый шаг вы к этому уже сделали.

— Какой?

— Вы поменяли свой привычный уклад жизни и приехали в деревню. Вам ведь здесь нравится?

— Да, — улыбнувшись, ответила Штольц.

— Вот и живите здесь и радуйтесь жизни.

Хитров с Андреем Берестовым обсуждали другую тему.

— Вот плохо, что крепостное право отменили, — рассуждал Иван Семёнович, дымя сигариллой. — Понимаешь, Николаич, люди не могут быть все равны. Одним суждено думать и руководить, а другим — выполнять приказы первых. Так устроен мир. Когда отменили крепостное право, у людей возникло много свободы. А так как они думать не привыкли — да и не умеют, ведь раньше за них думал барин, — то они и не знали, что с этой свободой делать. И из-за большой свободы и отсутствия ума в голову этим людям начала лезть всякая ерунда. И они эту ерунду начинают воплощать в жизнь. Вот революция почему произошла?

— Почему? — спросил Берестов-младший, закуривая очередную сигарету.

— Потому что дали людям много свободы. А свобода в пустой голове всегда к беде. А вот были бы эти революционеры крепостными — тихо бы себе пахали поля, и все бы спокойно жили.

— Вы просто хотите, чтобы мир вращался вокруг вас, потому что считаете себя умней других. А вот если бы вам дать пару рабов в придачу, вы бы вообще были безмерно счастливы.

— Нет, Андрюша, ты немного не так понял. Не рабов, а крепостных, — это во-первых. От нескольких крепостных я бы не отказался. Да, я считаю себя умней других, а разве это не так? Просто одни умеют думать, а другие — работать руками. А каждый должен заниматься своим делом. А у нас получается — всё наоборот. Свобода хороша, когда ты можешь ей грамотно воспользоваться. А не так, лёжа на диване, с кружкой пива, кричать, что ему все всё должны.

— В общем, вы всех вокруг считаете дураками.

— Нет, не всех. Есть люди и умнее меня, и я это открыто признаю. Но в большинстве своём так и есть. Вокруг большинство дураки. Но каждый дурак никогда не может смириться с тем, что он дурак.

— То есть я тоже дурак? — спросил Андрей Николаевич, начиная потихоньку закипать.

— Нет, Андрей, ты не дурак, но и не очень умный. А если ты считаешь себя очень умным, то задай себе вопрос, почему ты такой бедный.

— Я не бедный, — буркнул Берестов-младший. — Я просто не умею обманывать людей так, как вы.

— А кто тебе сказал, что я их обманываю? — прищурившись, спросил Иван Семёнович. — У нас испокон веков почему-то считалось, что если человек обеспеченный, то он плохой, а если бедняк — то кристальной души человек. А я ведь, Андрюша, все свои деньги заработал, сам, своим умом. Я никого за них не убил и ни у кого их не украл. Я много и очень много учился, пока ты по подворотням водку пил. И работал я не меньше тебя, но только головой, а не руками. А это гораздо труднее, Андрюша. Ты не обижайся, ты хороший человек, на таких, как ты, пол-России держится. Просто нельзя делить мир на белое и чёрное: он гораздо сложнее.

Андрей Николаевич глубоко задумался. То ли пытался осознать сказанное, то ли просто сильно захмелел.

— И ещё, Андрюша, — продолжил Хитров, — дам тебе один совет. Вообще мои советы стоят очень дорого, но тебе дам бесплатно. Запомни навсегда: хочешь чего-то добиться — действуй вопреки всему и всем, кто бы что ни говорил. Никто не придёт и не поможет. Тебе никто ничего не должен в этом мире. Только ты сам можешь изменить свою жизнь.

Внезапно раздался громкий женский визг.

— Убью собаку! — донёсся женский голос со стороны заднего двора дома Берестовых.

Дед Витя и Штольц, а также Хитров и Андрей Николаевич тут же бросились на крик. Часть гостей тоже начала стягиваться к месту происшествия.

Картина, открывшаяся гостям, на заднем дворе дома, предстала прелюбопытнейшая. Галина — супруга юбиляра держала за волосы Побелкину и ругалась отборным матом. Побелкина истошно кричала, то ли от боли, то ли от возмущения и обиды. Берестов пытался оттащить жену от Ирины Николаевны. Под его левым глазом начал проявляться добротный синяк.

Берестов-младший кинулся разнимать женщин, а если быть точнее, то освобождать волосы Ирины Николаевны от цепких рук своей матери. Хитров остался стоять в стороне, решив понаблюдать за происходящим и не вмешиваться в чужие разборки.

Увидев подругу в беде, глаза Штольц налились кровью. С громким криком: «Ах ты тварь!» она бросилась на помощь подруге. К счастью, к этому моменту сын Берестова успел вызволить Побелкину, а дед Витя, увидев старт Нины Михайловны, прихватил её за талию, дабы остановить атаку женщины.

— Что здесь произошло? — громко спросил Ионов, решив взять инициативу в свои руки, и оттесняя атакующую Штольц в сторону.

— Это сучка московская мужа у меня хотела увести, — прокричала Галина и плюнула в сторону Побелкиной.

— Неправда, он сам ко мне подошёл и за попу потрогал, — произнесла надрывным голосом Ирина Николаевна и громко заплакала.

Наступила тишина. Николай Степанович стоял и глупо улыбался. Левый его глаз совсем заплыл.

— Так, ладно, — принял решение за всех Ионов, — вам, дамы, лучше пойти домой. И я с вами пойду.

Он подошёл к Ирине Николаевне, приобнял за плечи и повёл в сторону выхода. Штольц пошла следом. Галина зло зыркнула на уходящих женщин и едва заметно довольно улыбнулась.

— Вы не берите в голову всю эту ситуацию, — успокаивал Ионов Побелкину. — Галина женщина суровая, да что там сказать — злая. Тем более выпила.

— Я… я ничего такого, просто… а он меня… — сквозь слёзы пыталась рассказать Побелкина.

— Ничего, я с ним завтра поговорю, хорошо так поговорю, — пообещал Виктор Иванович.

Нина Михайловна молча шла рядом. Настроение у неё было паршивое, и на то было стразу несколько причин. Во-первых, праздник так неприятно закончился. Во-вторых, обидели её подругу, а отомстить за неё так и не дали. Ну и в-третьих — немножко задевало то, что Ионов сейчас обнимал за плечи и успокаивал не её, а Побелкину.

— А может, по бокалу вина? — предложил дед Витя. — Посидим на берегу, поболтаем, вы немного успокоитесь. Я, право, чувствую долю вины за происходящее.

— Ваша вина-то тут в чём? — вытирая слёзы, спросила Ирина Николаевна.

— Не надо было вас одну оставлять. Ну так что насчёт моего предложения?

Побелкина вопросительно взглянула на подругу.

— Идите-идите, — утвердительно произнесла Штольц.

— А ты?

— А я что-то нагулялась сегодня. Да и к тому же кур надо покормить. А ты иди, тебе полезно.

— Ну хорошо, — неожиданно легко согласилась Ирина Николаевна.

— Тогда зайдём ко мне за вином, и на реку, — улыбнувшись, сказал дед Витя.

— Хорошо, — произнесла Побелкина.

Штольц стояла и смотрела в спину удаляющейся паре. Солнце уже практически село за горизонт. Нина Михайловна вздохнула, мысленно пожелала хорошего вечера подруге и пошла домой.

* * *

Ионов и Побелкина сидели на берегу реки, пили красное полусладкое вино из чашек и смотрели на водную гладь. Наступила та пора, когда не было ещё темно, но очертания объектов уже размазывались. Едва слышно и осторожно, как бы боясь напугать двух людей, квакали лягушки. Издалека порывами лёгкого ветерка доносилось пьяное пение со дня рождения Берестова. Идиллию нарушали лишь жужжащие и периодически кусающие комары.

— Давно я так не сидела, — тихо произнесла Побелкина. — Вот так вечером, возле реки, с бокалом вина. Последний раз, наверно, лет тридцать назад, а то и больше.

— Да, жизнь проходит, а ведь для счастья нужно совсем немного. Но, к сожалению, мы забываем порой про маленькие радости.

— Красиво сказали, Виктор Иванович.

— Так получилось.

— Скажите, а вы женаты? — осторожно спросила Побелкина и тут же застеснялась своего вопроса.

— Нет, разведён.

— А почему развелись?

— Хороший вопрос. На него нет чёткого ответа. Наверно, потому, что всё закончилось. Не знаю, поймёте ли вы меня.

— Пойму.

— А вы замужем? — в свою очередь спросил дед Витя.

— Вдова.

Наступила неловкая пауза. Ионов решил сменить тему.

— А вы кто по профессии?

— Учитель.

— Надо же! А какой предмет?

— Русский язык и литература.

— Литература — это хорошо. Я и сам, признаться, читать очень люблю.

— А что читаете?

— Да всё подряд.

— А кто из писателей или поэтов больше всего нравится?

— Булгаков. А вам?

— А мне Есенин.

— Я сам, признаться, когда-то в молодости немного стихи писал, — делая глоток, произнёс дед Витя.

— Надо же! А прочтите что-нибудь.

— Да я уже ничего и не помню.

— Ну пожалуйста, прошу вас.

Небо тёмное, гладь воды.

Шёпот ветра, шум травы.

Свет луны сквозь темноту

Ловит лик твой на лету.

Ты молчишь, и я молчу,

Свет луны в глазах ловлю,

Свет ловлю в твоих глазах

И улыбку на губах.

Небо тёмное, гладь воды.

Кожа белая, свет луны.

Губы сладкие, нежность рук.

Сердца бешеный слышен стук.

— Очень красиво, — немного помолчав, сказала Ирина Николаевна. — В вас погиб большой поэт.

— Во мне много кто погиб. Я вообще талантливый раньше был. Ленивый просто. Талант прошёл, а лень осталась.

— Неправда, талант — он даётся человеку на всю жизнь. Просто вы сами зарыли его. Но мне кажется, что неглубоко. Я считаю, его ещё можно откопать.

— Думаете?

— Уверена.

Они ещё немного помолчали. На небе появился кусок луны.

— Мне, пожалуй, пора идти домой, — вставая, произнесла Побелкина. — Спасибо вам за прекрасный вечер. Мне было очень приятно.

— Вам спасибо. Вас проводить?

— Да нет, что вы, я дойду. Тут же рядом.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Виктор Иванович.

Глава восьмая

Пропажа

Дед Витя проснулся в плохом настроении. Опять болел живот. Он медленно встал с кровати, прошёл на кухню и поставил чайник на плиту. Лечиться привычным способом ему не хотелось. Сегодня многое нужно было обдумать на трезвую голову. Вчерашний вечер дал большую пищу для размышлений. «А ведь она ничего такая», — подумал Ионов и сам усмехнулся собственным мыслям. За окном светило солнце, пёс гавкал на птиц, Кутузов сидел на ступеньках крыльца и умывал свою мордочку. Увидев смотрящего в окно хозяина, кот прекратил умываться и громко и протяжно мяукнул, требуя внимания и еды.

Наконец чайник закипел. Виктор Иванович бросил пакетик чая в железную эмалированную кружку и налил кипятка. Пока чай заваривался, он прошёл в комнату и включил телевизор. По телевидению шла передача про здоровье. На экране смешная женщина в больших очках вместе с двумя клоуноподобными мужчинами рассказывала про правильное питание. Дед Витя посмотрел на них пару минут, затем, махнув рукой и произнеся: «Балаболы», вернулся на кухню пить чай. Живот по-прежнему болел, но с каждым глотком боль понемногу стихала. Ионов взял батон и отрезал от него несколько кусков. Затем достал из холодильника сливочное масло и принялся намазывать на хлеб.

Тузик за окном продолжал гавкать на птиц. Не любил он пернатых. На то были свои причины. Когда он был маленьким бездомным щенком, весь день его проходил в поисках еды. Однажды, раздобыв довольно приличный и даже свежий кусок хлеба, маленький Тузик беззаботно грыз его возле мусорного контейнера. Вдруг над ним промелькнула тень. Щенок оторвался от еды и увидел приземлившуюся в двух метрах от него ворону. Ворона была большая и очень наглая. С минуту она оценивала противника. Поняв, что щенок не представляет большой опасности, птица уверенно пошла на него. Маленький Тузик быстро смекнул, что к чему, и пару раз агрессивно тявкнул. Но, получив клювом по голове, был вынужден ретироваться. Ворона неспешно взяла хлеб в клюв, с насмешкой взглянула на щенка и улетела. С тех пор пёс ненавидел птиц. Попробовала бы сейчас эта ворона так поступить, когда он стал большой и сильный. Больше всего Тузик не любил ворон. На втором месте по ненависти к пернатым у него были голуби. Он считал их летающими свиньями. Ну сами посудите: жрут всё подряд, всегда кучкуются и везде гадят. На третьем месте были воробьи. Какой-то особенной причины ненавидеть их у собаки не было, они просто раздражали его своим чириканьем.

Закончив завтракать, дед Витя вышел во двор покурить. Он уселся на лавку и закинул ногу на ногу. Тут же подбежал Кутузов и принялся тереться о ногу хозяина. Он тёрся так активно, что в один момент сбил тапок с ноги Ионова. Затянувшись папиросой, дед Витя выдохнул дым в сторону, отогнал ногой надоедливого кота и оглядел свой двор. Дел было много, но делать сегодня совсем ничего не хотелось — впрочем, как и всегда.

* * *

Ирина Николаевна сладко зевнула, потянулась и открыла глаза. Проснулась она в замечательном расположении духа. Она встала с кровати, накинула халат и прошла на кухню. За столом сидела Штольц и с деловым видом разгадывала сканворд, рисуя карандашом корявые буквы в клетках.

— Доброе утро! — произнесла Побелкина, ставя чайник на электрическую плитку.

— А-а-а, проснулась гулёна! — воскликнула Штольц, отложив карандаш в сторону. — Ну рассказывай давай.

— Что рассказывать? — улыбнувшись, спросила Ирина Николаевна.

— Как что? Про то, как вечер провела. А то я вчера не дождалась тебя и заснула.

— Хорошо. Посидели, поболтали.

— А потом? — спросила Нина Михайловна, пытаясь заглянуть в глаза подруге.

— А потом я домой пошла.

— И что, даже не целовались? — удивлённо спросила Щтольц.

— Нина, что за глупости ты несёшь. Нам же не по восемнадцать лет. Да и с чего вдруг? Мы просто поболтали, как соседи.

— Ну да, ну да: тебя чтобы поцеловать, нужно два года за тобой ухаживать. Только запомни, подруга, у тебя столько времени нет. Тебе уже не двадцать лет, да и ему не двадцать пять. Кто-то до заветного момента может и не дожить.

— Нин, хватит уже. У меня, в конце концов, внуки уже.

— И что теперь? У меня тоже. Но умирать-то ещё не хочется.

— А я и не собираюсь. Просто в силу возраста я не могу себя вести как раньше.

— Ну да, — громко произнесла Штольц. — Ты же бабка, поэтому и вести себя должна как бабка, а то общество осудит. А я тебе так скажу: веди себя так, как желает твоя душа. Когда, как не сейчас, — помнишь, ты сама говорила?

Чайник вскипел. Побелкина налила из заварника чай в кружку, добавила кипятка.

— Так о чём говорили? — не унималась Нина Михайловна.

— Да так, особо ни о чём.

— Он женат?

— Разведён.

— Вообще хороший вариант.

— Перестань, Нин.

— Ладно, ладно, — сбавила обороты Штольц. — Потом поговорим ещё. Я из тебя всё выпытаю, ты же меня знаешь.

— Знаю, — сказала Ирина Николаевна, делая глоток и усаживаясь за стол.

— Пойду кур покормлю, а ты пока посиди и подумай.

— О чём?

— О жизни, — ответила Штольц, вставая из-за стола. — И помни, подруга, у любви нет возраста.

— Иди уже, зараза такая, — незло произнесла Побелкина.

Ирина Николаевна взяла в руки конфету, развернула фантик и отправила её в рот. «А что, — размышляла она, — да, мне не двадцать лет, но это не значит, что у меня не могут быть чувства. Пока человек чувствует — он жив. Тем более, в моём возрасте уже нет места всяким глупостям и пошлостям, зато можно познавать человека духовно. А это прекрасно. Хотя чего это я тут вдруг размечталась, это был всего лишь один вечер. Да и вообще, может, Виктор Иванович совсем другого мнения обо всей этой ситуации. А может быть, и вообще я не в его вкусе».

Размышления Побелкиной прервала ворвавшаяся в дом взволнованная Нина Михайловна.

— Её нет. Пропала! — крикнула она с порога.

— Кто пропала? — спросила Ирина Николаевна, не понимая, о чём говорит её подруга.

— Муся или Люся, хрен их поймешь. Короче, курица пропала.

— Как пропала? — выпучив глаза, взволнованно спросила Побелкина.

— Я откуда знаю, как. Нет её нигде.

Ирина Николаевна мигом вскочила, выбежала из дома и направилась к вольеру. Внутри клетки мирно бродили и кудахтали две курицы. Третьей нигде не было.

— Может, она сбежала? — сделала предположение Ирина Николаевна.

— Как? Дверь-то закрыта, — отмела сразу эту идею прибежавшая следом за подругой Штольц.

— Да и если бы сбежала, куда бы она со двора делась: забор же кругом.

Побелкина немного подумала, а потом спросила: — А ты вчера вечером их кормила?

— Да.

— Сколько кур было?

— Три.

— Тогда ничего не понимаю, где же ещё одна.

Ирина Николаевна открыла дверь вольера и вошла внутрь. Она присела на корточки и принялась рассматривать кур. На крыле одной из них красовалась буква «М», выведенная лаком для ногтей, на крыле другой — «Д».

— Не хватает Люси, — грустно произнесла Побелкина. — Как думаешь, где она?

— Украли небось.

— Как украли?

— Да молча. Зашли ночью и украли. У нас же калитка на замок не закрывается.

— Зачем кому-то красть Люсю?

— Как зачем? Чтобы сожрать. Ты рожи вчерашних гостей на дне рождения видела? Эти не только курицу могут украсть, но и человека похитить. А может быть, это жена Берестова такую пакость нам сделала, чтобы тебе насолить.

— И что же теперь делать? — чуть не плача, спросила Ирина Николаевна.

— Не знаю. Тут подумать надо.

* * *

День клонился к обеду. Ионов мирно спал на диване под звук работающего телевизора. Тузик залаял за окном. Ионов перевернулся на другой бок и накрылся с головой одеялом. Лай не прекращался.

— Виктор Иванович, — донёсся женский крик со двора.

Ионов приоткрыл правый глаз и попытался осознать, правда ли кто-то его звал или это приснилось. Крик повторился. Дед Витя нехотя встал, отбросив одеяло в сторону, потёр рукой глаза и выглянул в окно. В проёме открытой калитки стояли Штольц и Побелкина. На Ирине Николаевне не было лица. Ионов надел на ноги тапки и вышел из дома.

— Виктор Иванович, беда у нас, — вместо приветствия произнесла Штольц.

Тузик перестал лаять, увидев хозяина. Казалось, он тоже был удивлён этой новостью, как и Ионов.

— Что случилось? — спросил дед Витя, глядя на бледное лицо Ирины Николаевны.

— Люсю спёрли, — ответила за подругу Нина Михайловна.

— Какую Люсю?

— Курицу, — тихо пояснила Побелкина.

— Кто спёр? — спросил всё ещё ничего не понимающий Ионов.

— Кто — неизвестно, но есть предположение, — вновь пояснила Штольц.

— И кто же?

— Галина.

— Да нет, — недоверчиво произнёс дед Витя. — Галя, конечно, женщина с характером, но чтобы воровать… Вы искать пробовали — может, куда сбежала ваша Люся?

— Всё утро по деревне искали, нет нигде. Вот к вам пришли за помощью, — сказала так же тихо Ирина Николаевна и с надеждой посмотрела на Виктора Ивановича.

— Ладно, разберёмся, — произнёс дед Витя, глядя в глаза Побелкиной.

Ирина Николаевна пару секунд смотрела в глаза Ионова, а затем отвела взгляд в сторону. На неё жалко было смотреть. Лицо стало немного осунувшееся и бледное. И невооружённым глазом заметно, что она очень сильно переживала.

— Я разберусь во всём, — сказал дед Витя. — Вы пока идите домой и успокойтесь, а я, как что-нибудь узнаю, сразу вам сообщу.

— Спасибо вам, — подняв глаза на Виктора Ивановича, произнесла Ирина Николаевна.

— Да не за что пока. Ладно, идите домой. Как что-то прояснится — зайду.

Штольц и Побелкина удалились, оставив Ионова в глубоком раздумье. С чего начинать поиски курицы — неизвестно. Да и раньше отродясь такого не было, чтобы в деревне что-то пропадало. Дед Витя порой даже дверь на ключ не закрывал, потому что знал, что в дом никто не войдёт, да и Тузик в случае чего не даст. Скорее всего, курица сбежала. Глупое существо, что с него возьмёшь. А куда сбежала, если Штольц и Ирина Николаевна искали?

Мимо деда Вити медленной походкой прошёл Цыган. Он уселся неподалёку, на углу дома, и принялся облизываться.

— Эй, Цыган, — окликнул его Ионов, — а ты курицу не видел?

Кот взглянул на хозяина, мурлыкнул и принялся умываться.

— А ты чего это довольный такой, может, ты её сожрал? — продолжил допрос Ионов.

Этот вопрос Виктора Ивановича остался без ответа.

«Нет, Цыган не мог, — подумал Виктор Иванович. — Собака какая-нибудь могла, и то не местная. В любом случае надо поговорить с Берестовым, может, и правда Галина учудила. Да и за вчерашнее надо бы спросить».

Дед Витя зашёл в дом, прошёл на кухню и открыл дверцу холодильника. Поиски поисками, а обедать надо вовремя, тем более что живот вновь начинал потихоньку болеть. Холодильник был пуст, за исключением полпачки сливочного масла и одинокой коробки пельменей в морозилке. Это означало, что надо ехать в город, в магазин за продуктами. Ионов взял в руки небольшую кастрюлю, наполнил её наполовину водой из пятилитровой бутыли и поставил на электроплитку. Виктор Иванович так же заметил, что кончается питьевая вода.

Водопровода в деревне у большинства домов не было. Был он лишь в двух домах, один из которых был домом Хитрова. Остальным жителям он был не по карману, так как требовалось вести трубы на очень большое расстояние плюс ещё траншею копать и ещё много заморочек. Для полива огорода многие использовали воду из реки. Кто-то носил её вёдрами, а кто-то, более продвинутый, покупал водяные насосы и качал воду с помощью электричества.

Для питья часть деревенских жителей привозила воду из города. Остальная же часть, в том числе и дед Витя, плавала на другой берег. На том берегу находился родник, который не перемерзал даже зимой. Ионов грузил обычно в лодку два двадцатилитровых бидона, пару пятилитровых бутылей и наполнял их водой из родника. Этого хватало на неделю на попить, помыться и приготовить еду.

Ионов закинул пельмени в кипящую воду, отсчитав ровно двадцать пять штук. Эта цифра была выработана годами, так как именно такое количество требовалось для насыщения. Если приготовить больше, то останутся излишки, а этого он в еде не любил. Возможно, поэтому до сих пор и не обладал лишним весом.

Медленно помешивая ложкой готовящийся обед, Ионов решил, что в магазин поедет завтра утром, когда не будет сильной жары. А за водой сплавает вечером, но тоже завтра. Заодно посмотрит, как там поживают таинственные круги на траве, тем более что от родника они не так далеко и находятся. Сегодня же делать особенно ничего не хотелось, настроение было не то.

Наконец пельмени были готовы. Дед Витя переместил их с помощью половника в тарелку, отрезал кусок хлеба, вздохнул об отсутствии сметаны, сел на сундук и принялся обедать.

* * *

Николаю Степановичу было очень плохо. Голова сильно болела с похмелья, а под левым глазом красовался большой синяк. Он всё утро пытался выпросить у супруги рюмочку на опохмел, но всё, что получил, — это сильный подзатыльник. Так и промаялся полдня. К обеду сын передал ему тайком четвертинку водки, сказав, что если мать заметит, он не при делах. Николай Степанович спрятал ёмкость за пазуху и, решив не искушать судьбу, отправился к Виктору Ивановичу.

Дед Витя сидел на ступеньках крыльца и курил папиросу. Настроение после пельменей улучшилось, но делать по-прежнему ничего не хотелось. Калитка открылась, и в проёме показалось опухшее лицо Берестова. Тузик несколько раз дежурно гавкнул, но после того как Ионов махнул рукой, успокоился.

— Что-то ты, Степаныч, неважно выглядишь? — с усмешкой встретил его Ионов.

— И тебе доброго дня, — произнёс Николай Степанович, проходя во двор.

— Это ты хорошо, что сам пришёл, мне как раз с тобой поговорить надо, — произнёс дед Витя, туша папиросу.

— Поговорим, Виктор Иванович, поговорим, только чуть попозже. Дай рюмку, а? — с этими словами вчерашний юбиляр достал на свет бутылку.

— Что, так плохо?

— Очень. Жена ещё полдня гоняла. Хорошо, что сынок сжалился, тайком передал.

Ионов молча встал со ступенек и ушёл в дом. Вернулся с двумя рюмками.

— Мне тоже налей.

Берестов наполнил дрожащей рукой рюмки и, не дожидаясь Ионова, махом выпил. Затем прислушавшись к собственным ощущениям, улыбнувшись, шумно выдохнул. Ионов выпил, вновь закурил и обратился к Берестову: — А ты чего вчера, Степаныч, учудил-то?

— А что я учудил? — переспросил Берестов испуганно.

— Ну, с Ириной Николаевной, — пояснил дед Витя.

— Бес попутал, Виктор Иванович, ей-богу, бес. Я же пьяный дурак, ты же знаешь.

— Ты и трезвый дурак. Слушай сюда: будем считать это досадным недоразумением. Но если ещё раз такое повторится, я тебе руки оторву, ты меня знаешь.

— Понял, Виктор Иванович, понял, не серчай.

— Нет, ты меня не понял. Не только руки оторву, но и ноги, — добавил Ионов.

— Виды какие имеешь на неё? — усмехнувшись, спросил Берестов.

— Может, и имею, но это не твоего ума дело. Тебе без рук и без ног вообще ни до чего дела не будет.

— Ладно, Иваныч, не сердись. Я всё понял, давай ещё по одной.

— Давай.

Берестов разлил и так же махом выпил. Настроение и самочувствие его стремительно улучшалось.

— Я тебя вот ещё про что хотел спросить: Галина твоя что ночью делала? — задал вопрос дед Витя.

— Как что? — удивился Николай Степанович. — То же, что и все, — спала.

— Точно?

— А ты к чему клонишь, Виктор Иванович?

— Да вот курицу кто-то украл у Ирины Николаевны. Зовут Люся. Я вот думаю, не твоя ли супруга в отместку?

— Да господь с тобой, Виктор Иванович! Галина, конечно, женщина с крутым нравом, но чтобы воровать?! Нет, это точно не она. А ты уверен, что курицу именно украли?

— Не уверен. Но пока это основная версия. Хорошо, если не Галина — тогда кто мог, как думаешь?

— Да никто не мог. Ты же знаешь, у нас такого отродясь не было: деревня маленькая, все друг друга знают.

Внезапно у Николая Степановича громко и тревожно зазвонил телефон.

— Тебя небось ищут, — произнёс Ионов.

Берестов извлёк из кармана телогрейки мобильный телефон, тыкнул пальцем в кнопку ответа на вызов и приложил к уху: — Да, Галя, да. Я где? На реке я. Как меня нет там? Есть. Да не пил я. Иду, иду.

Николай Степанович убрал телефон в карман, развёл руки в стороны, улыбнулся и произнёс:

— Супруга ищет, пойду я, а то она сегодня уж больно злая.

— Иди-иди, подкаблучник, но за Галиной своей понаблюдай, вдруг что подозрительное заметишь.

— Что, например? — спросил Берестов уходя.

— Не знаю. Перья куриные под подушкой, например.

Николай Степанович ушёл, а дед Витя принялся думать. Нужно было продолжать поиски. Но, если честно, было лень. «Курица — она ведь не человек, — размышлял Ионов, — пропала и пропала; что же теперь, руки на себя наложить, что ли?»

Нет, ему, конечно же, хотелось сделать Ирине Николаевне приятное — найти эту злосчастную птицу и вручить ей. Но в успех операции Ионов не особо верил. А вот то, что кто-то воровать в деревне начал, деду Вите не очень нравилось.

На улице парило. То ли перед дождём, то ли просто так. Очень хотелось подремать. «У бога дней много», — произнёс вслух Виктор Иванович свою любимую присказку и отправился в дом. Лёг на диван и под нескончаемое политическое ток — шоу, начал зевать. «Организм, он ведь штука умная, — размышлял дед Витя, засыпая, — он сам знает, когда ему есть, когда пить, а когда дела делать. Если организм хочет отдохнуть, значит, не надо этому противиться. Все болезни — они от чего? От того, что не слушаем свой организм. Дела, они всегда были, есть и будут, их все не переделаешь. А здоровье — оно одно, и жизнь одна». Под эти мысли он и уснул.

Проснулся дед Витя уже вечером. Настроение было прекрасное, да и самочувствие тоже. Единственное, что его тревожило, — наступающее чувство голода. Проблема на данный момент стояла остро, учитывая, что продуктов в доме не осталось. Ионов поднялся с дивана и решил отправиться к Побелкиной и Штольц. На то было несколько причин. Во-первых, нужно было сообщить результаты по поводу поисков курицы. Во-вторых, хотелось вновь увидеть Ирину Николаевну. В-третьих, был шанс, что женщины предложат ему поужинать.

Так и случилось. Женщины встретили его радостно, в особенности Побелкина. Она то ли надеялась на добрые вести о пропаже курицы, то ли ещё чего. Ему предложили отужинать, и Ионов не смог отказаться. Да, в общем-то, и не собирался.

— Галина курицу не крала, — рассказывал дед Витя, поглощая ложкой горячий, ароматный борщ. — Я со Степанычем поговорил, он врать не будет. Кстати, Ирина Николаевна, Николай Степанович очень извинялся за вчерашний инцидент и обещал при случае извиниться перед вами лично.

Побелкина деликатно улыбнулась.

— Так куда же тогда делась Люся? — спросила она.

— Вот это хороший вопрос. Я сегодня обошёл каждый дом, поговорил практически со всеми соседями — никто её не видел. И это означает только одно.

— Что? — спросила Побелкина.

— В деревне завёлся вор.

— А ходили слухи, что у вас тут нет воровства, — произнесла Нина Михайловна.

— Ну, видимо кто-то решил встать не на ту дорожку. Но вы не волнуйтесь, Ирина Николаевна и Нина Михайловна, я его обязательно вычислю. Тут лишь дело времени.

— А может, засаду устроить? — предложила вдруг Штольц.

— Какую засаду? — удивлённо спросил Ионов.

— Ну как какую, самую обычную. Преступник ведь всегда возвращается на место преступления, вот мы и устроим ему засаду.

— Вряд ли вор, кто бы он ни был, вновь вернётся к вам. Это было бы слишком безрассудно с его стороны.

— А может всё-таки покараулить его? — не унималась Штольц.

Ионов понимал, к чему клонит женщина. Перспектива провести ночь, сторожа кур в ожидании потенциального вора, ему не очень нравилась. Да и есть ли вор? Может, пернатая сама убежала. Следовало во что бы то ни стало перевести разговор в другое русло, а лучше вообще пойти домой.

— Нина Михайловна, не думаю, что эта хорошая идея, — начал объяснять Ионов. — Преступник сейчас наверняка затаится. Тем более, сегодня ночью возможен дождь. Мы только промокнем, а ничего не высидим. Нужно быть хитрее — ждать, пока вор совершит ошибку.

— Может, вы и правы, — сказала Нина Михайловна. По лицу было видно, что доводы Ионова её не очень убедили.

— Ну что ж, спасибо за ужин, — произнёс дед Витя вставая из-за стола. — Засиделся я тут у вас, пора и честь знать. Пойду я. Спокойной ночи вашему дому.

— Всего доброго, — произнесла Штольц.

— Спокойной ночи, — сказала Побелкина.

Не успел Ионов выйти за порог, как его окликнула Ирина Николаевна: — Виктор Иванович, подождите.

Ионов остановился и обернулся. Женщина подошла к нему.

— Вы не подумайте, что я там какая-то капризная барышня, навела панику из-за курицы, — начала говорить Побелкина. — Просто…

— Не надо ничего объяснять, — прервал её дед Витя. — Люся — ваше любимое животное. Да, у всех они разные: у кого-то куры, у кого-то собаки, у кого-то коты. Признаться, если у меня, допустим, пропал бы Кутузов, я бы тоже всех на уши поднял. Так что я прекрасно вас понимаю. Да и к тому же мне приятно вам помогать.

При этих словах, Ирина Николаевна широко улыбнулась.

— А кто такой ваш Кутузов? — спросила она.

— Да кот мой. У него просто одного глаза нет. А характер точь-в-точь как у полководца.

— Надо же!

— Да-да, как-нибудь вас с ним познакомлю.

Они оба замолчали.

— Ну, я пойду, пожалуй, — нарушил молчание Ионов. — Спокойной ночи ещё раз!

— Спокойной ночи, Виктор Иванович!

* * *

Тот, кого звали Учитель, стоял и смотрел на тёмное небо. Все были в сборе, лишь Алексий запаздывал. Мужчина немного волновался, ведь сегодня ему предстояло принести первую жертву Тьме. На берегу была тишина, нарушаемая лишь треском костров. Неподалёку раздался шорох, и на свет вышел Алексий. В руках у него был мешок.

— Приветствую тебя, Учитель, — произнёс парень и встал в круг.

Главарь поднял правую руку вверх, и четверо его последователей сбросили капюшоны.

— Ты принёс? — обратился мужчина к Алексию.

— Да, Учитель, — ответил парень и достал из мешка курицу.

Курица удивлённо и одновременно недовольно закудахтала. В глазах Учителя возникло разочарование. Действительно, а чего он ожидал увидеть в этом мешке? Он просил принести жертву, его послушник принёс. В конце концов, сам виноват: нужно было яснее ставить задачу. Видимо, воссоединение с Тьмой откладывается. Пока откладывается.

— Что это? — задал вопрос мужчина.

— Жертва, — ответил парень, улыбаясь и зачарованно глядя на своего лидера.

— Сын мой, ты меня неправильно понял: для того, чтобы открыть врата тьмы, нужна не просто жертва, а человеческая жертва.

В глазах юноши возник испуг.

— Ты меня понял? — спросил Учитель, заметив замешательство Алексия.

— Да, Учитель. А с этим что делать? — спросил юноша, подняв сопротивляющуюся курицу вверх.

— А этой жертвой мы принесём извинение Тьме. Прольём первую кровь.

В руках мужчины возник нож, который в свете костров сверкнул блестящей сталью. Он подошёл к Алексию и произнёс:

— Ты готов пролить первую кровь, готов стать любимцем Тьмы?

— Да, Учитель, — ответил юноша, глотнув слюну.

— Не бойся, сын мой. Поначалу всем страшно, но скоро будут бояться тебя. Действуй.

Алексий взял в левую руку нож, правой он крепко сжимал за шею курицу Люсю. Остальные три послушника внимательно за ним следили со смесью страха и возбуждения. Главарь сделал два шага назад, чтобы лучше обозревать происходящее, поднял руки к небу и часто задышал. Он готовился получить очередную порцию удовольствия.

— Действуй же, сын мой!

Глава девятая

Боль

Проснулся дед Витя рано утром. На сегодня было запланировано много дел, и хочешь не хочешь, а их придётся сделать. Иногда наступает такой момент, когда откладывать больше нельзя, потому что дальше некуда. Живот опять болел. Ионов выпил кружку горячего крепкого чая. Хотелось бы кофе, но кофе кончился, как и все продукты в доме. Боль немного отступила. Выйдя во двор, Ионов выкатил из сарая, который он гордо именовал «гараж» и никак иначе, велосипед. Закрепив на багажнике красную плетёную корзину, дед Витя отдал наставление собаке оставаться за старшего, выкатил велосипед со двора на дорогу, сел на него и не спеша поехал.

Тузик запрыгнул на крышу будки и принялся оглядывать окрестности. Приказ хозяина — честь и смысл жизни для собаки. Ты хоть в лепёшку расшибись, а выполни. Конечно, не все псы так думают, но Тузик был именно такой идеологии. Вообще пёс любил, когда дед Витя уезжал в город. Во-первых, это давало Тузику почувствовать громадную ответственность, ведь целый дом остаётся под его присмотром. Во-вторых, хозяин из магазина всегда приносил что-нибудь вкусненькое.

Коты тоже любили, когда дед Витя уезжал в город. Как только Ионов скрылся за горизонтом, Кутузов и Цыган запрыгнули на ступеньки крыльца и растянулись под тёплым солнышком в ожидании возвращения хозяина. Сегодня они будут обедать свеженьким молочком, ну а пока можно и подремать.

Тузик посидел пару минут на крыше будки, гавкнул пару раз на пролетающего мимо воробья и, ещё раз убедившись, что вокруг всё спокойно спрыгнул вниз. Широко зевнув, он лёг на живот, вытянув передние лапы. Со стороны казалось, что он спит, но на самом деле его уши не переставали мониторить окрестности.

* * *

Нина Михайловна сидела на табуретке, облокотившись спиной на стену дома, и наблюдала, как её подруга кормит кур.

— А всё-таки Виктор Иванович был прав, — произнесла Штольц.

— В чём? — поинтересовалась Побелкина, сидя на корточках и насыпая в миску зерно.

— В том, что вор второй раз сюда не придёт.

— Я начинаю думать, что и не было никакого вора.

— А куда же тогда делась Люся?

— Мало ли.

— Подожди, — вдруг напряглась Штольц, — ты хочешь сказать, что, возможно, это я её упустила?

— Я ничего не хочу сказать.

— Нет, ты договаривай. Так, мол, и так, это Нина пьяная была после дня рождения, пошла кормить кур, а одна из них под шумок и сбежала.

— Я такого не говорила.

— Ну, ты так думаешь.

— Я так не думаю.

— Думаешь, я же вижу.

— У тебя удивительная особенность — придумывать то, что другие не говорили, а потом на это же и обижаться.

— А у тебя удивительная особенность многозначительно молчать. И ведь видно же, что хочешь что-то сказать, но молчишь, — это и бесит.

— Ты чего сегодня такая заведённая? — спросила Ирина Николаевна, закрывая дверку вольера.

— Не знаю, настроения нет.

В кармане халата, в который была одета Нина Михайловна, раздался короткий звук СМС-сообщения. Штольц взяла в руку телефон и, прочитав сообщение, широко улыбнулась.

— О! Пенсия пришла! — радостно произнесла Нина Михайловна.

— Что, настроение улучшилось?

— Ага! — ответила подруга, убирая телефон обратно в карман. — Всё-таки удобная вещь банковская карта.

Побелкина стояла и восторженно наблюдала, как куры клюют зерно.

— Ир, я поняла, чего мне не хватает.

— Чего же? — повернувшись, спросила Побелкина.

— Телевизора. Так хочется посмотреть какой-нибудь фильм или скандальную передачу. Всё-таки не могу я без него, ломает.

— Терпи, скоро привыкнешь.

— Не хочу привыкать. Тем более с понедельника новый сериал начинается, я бы смотрела с удовольствием. Тебя ведь всё равно вечерами дома не бывает.

— Как это не бывает?

— Ну, ты с Виктором Ивановичем вечера проводишь.

— Было-то один раз.

— Ага, а вчера кто вечером за ним во двор побежал?

— Я не побежала, а хотела кое-что сказать.

— Ир, ну давай купим телевизор, — не унималась Штольц.

— Нет, лучше книги читай.

— Так нет у нас книг.

— Значит, купим.

— Ну Ир. Мы же тебе кур купили.

— Ладно, — сдалась Побелкина.

— Ура, — закричала Штольц. — А когда поедем?

— Давай завтра.

— А почему не сегодня?

— А сегодня у нас будет стирка.

* * *

Иван Семёнович Хитров сидел на стуле на мостике, курил сигару и наблюдал в бинокль, как две женщины стирают бельё на берегу реки в трёхстах метрах от него. Сегодня он был одет в синие шорты и белую, идеально выглаженную рубашку. Возле него под правой рукой стояла бутыль коньяка.

— Доброго утречка, Иван Семёнович!

Хитров дёрнулся и чуть не выронил из рук бинокль. Повернувшись, он увидел стоящего и улыбающегося Берестова. Николай Степанович был в своей неизменной телогрейке. На груди у него был прикреплён значок, подаренный адвокатом. Левый глаз его сиял синевой.

— Привет, Коля, — приняв важный вид, произнёс Хитров. — Сильно, я смотрю, тебя Галина ударила.

— Да ерунда, — махнув рукой, сказал Николай Степанович, — пройдёт, не впервой уж. А вы чего тут, за дамочками наблюдаете?

— С чего ты взял? Я тут окрестности осматриваю, — начал оправдываться Хитров.

— Ну да, места здесь красивые, — улыбнувшись, высказался Берестов.

— Да нет, ты не понял, я тут за нашими неизвестными слежу.

— Какими неизвестными?

— Пришельцы или ещё там кто, бог их разберёт. Помнишь, на том берегу?

— Да-да, — закивал головой Николай Степанович.

— Так вот, вышел я вчера ночью на реку — искупаться что-то захотелось; гляжу, а на том берегу огни какие-то горят.

— Зелёные?

— Почему зелёные?

— В тот раз же был зелёный свет, вы же сами говорили.

— Нет, не зелёные. Обычные, как от костров. Да я уж и не уверен, что в тот раз зелёные были: может, не так разглядел я, может, искажение света какое.

— А дальше что?

— А дальше — я в дом за биноклем.

— И? — задал вопрос Берестов. Из адвоката приходилось вытягивать каждое слово.

— И ничего.

— Как ничего?

— Да не видно было ничего. То ли из-за темноты, то ли бинокль слабоват, а может, деревья мешали обзору. Там же перед поляной лесок небольшой.

— И что теперь?

— Вот сижу, наблюдаю, может, ещё чего увижу.

— Надо бы сплавать, посмотреть, — сказал Берестов, глядя вдаль.

— Тебе надо, ты и плыви, смотри. А мне и здесь хорошо. Или деду Вите скажи, он у нас от природы любопытный, непременно захочет вновь туда наведаться. Только я вот что тебе скажу: нехорошими делами эта история пахнет. У меня на такие вещи нюх отменный. Ты не подумай, я не трус, просто бывают такие истории, от которых стоит держаться подальше — дольше проживёшь.

С этими словами Хитров потянулся правой рукой к бутылке с коньяком, отложив в сторону бинокль. Николай Степанович понял, что разговор окончен, пожелал адвокату хорошего дня и, развернувшись, пошёл в сторону домов. Отойдя несколько метров от реки, он отстегнул значок, подаренный ему Иваном Семёновичем, и убрал его в карман.

* * *

Дед Витя наблюдал, как Тузик громко грызёт куриные лапы, купленные в городе в магазине. Неподалёку Кутузов и Цыган громко хрустели кошачьим кормом, запивая его молоком. Ионов посмотрел на небо: солнце скрылось за облаками, создавая визуально некую пасмурность. То ли дождь будет, то ли нет, кто его знает. Живот снова болел. Боль немного стихла только после того, как Виктор Иванович поел котлет с макаронами. «Да что ж это за напасть такая, — произнёс дед Витя вслух, погладив ладонью живот. — Надо было, что ли, в аптеке таблеток каких-нибудь прикупить». Но боль болью, а за водой плыть было необходимо. Её не осталось ни капли. Тащить двадцатилитровые бидоны в лодку не было сил — мешала боль, поэтому Ионов решил взять четыре пятилитровые пластиковые бутыли.

Открыв сарай-гараж, Ионов взял вёсла и понёс к реке. Затем погрузил бутыли в лодку. Вставил одно весло в уключину, вторым оттолкнулся от берега и медленно поплыл. Настроение было неважным. Да и откуда оно может быть хорошим, когда у человека что-то болит. Не спеша гребя вёслами, дед Витя думал об Ирине Николаевне. Почему он о ней думал, и сам не знал. Что-то она в нём пробудила. Но вот что? Неужели какие-то чувства? Хотя какие чувства на седьмом десятке? А почему бы и нет? Сам Ионов себя старым не считал. Мужчина, как дорогой коньяк, с годами становится только дороже. А почему бы и не быть чувствам? И при чём здесь возраст? Это всего лишь предрассудки, которые популярны в основном лишь в нашей стране. Чувства — они либо есть, либо их нет, и возраст тут ни при чём. А самое главное, что Ионов получал положительные эмоции при общении с Побелкиной. Поначалу он и сам этого не замечал, а теперь понял. Он был человеком, который любил испытывать эмоции, они дарили ему ощущение жизни. Ему нужно постоянно испытывать эмоции, конечно же, положительные. Он любил, когда кипят страсти, когда чувствуешь, что живой. Такие эмоции мужчине могла подарить только женщина. Живя тихой размеренной жизнью уже много лет, он не сразу распознал перемены в своей голове. Когда женщина перестаёт вызывать эмоции у мужчины и жизнь становится однообразной, он от неё уходит. Так Ионов ушёл от жены. Когда работа перестаёт вызывать положительные эмоции и становится чем-то вроде кабалы — нужно уходить или менять род деятельности, иначе потом не останется ничего, кроме сожаления о сожженном зря времени. Так Ионов бросил работать, имея собственную философию об уходящем времени, которое мы продаём за деньги. А тут вновь эмоции, давно забытые, яркие, приятные. Это ещё пока не любовь, это другое. А может, её и нет, любви? Точнее, может, это слово не совсем верное. Кто так решил назвать это чувство? Человек, который дарит эмоции, заставляет жить и с которым хочется проводить и тратить на него своё время. Вот это, наверно, более правильное объяснение чувствам, которые сейчас возникли у Виктора Ивановича. Но объяснение слишком длинное. Надо бы придумать покороче.

Под эти размышления он и доплыл до противоположного берега. Спрыгнув с лодки, дед Витя подтащил её за цепь, так что она носом оказалась на земле. Взяв пластиковые бутыли, он пошёл к роднику. Аккуратно пройдя пару метров по мокрой тропинке, которая была мокрая от воды, вытекающей из родника, он положил три бутыли на траву, а от одной открутил пробку и приставил к трубе.

Родник представлял собой трубу довольно-таки большого диаметра, которая торчала из возвышения берега. И днём и ночью, и зимой и летом оттуда текла вода. И так год за годом. Когда образовался родник, уже никто и не помнил. По утверждению людей, которых давно уже нет на этой земле, его обнаружили в те времена, когда образовалась деревня. Какие-то невидимые подземные ключи бьют всё это время, принося чистую питьевую воду. Люди рождались и умирали, сменялись поколения, а вода всё текла и текла и будет течь.

Наполнив бутыли водой, Ионов перенёс их в лодку. Затем задумался. Он решил проверить то место, где были загадочные круги. Можно было пройти по берегу или доплыть на лодке. «Пожалуй, на лодке, — решил дед Витя. — По берегу пробираться тяжело. Деревья, трава в человеческий рост, нетронутая ногой человека земля».

Столкнув нос лодки в воду, он запрыгнул в неё и принялся править в сторону того места. От родника нужно было взять правее. Место-то, в общем, и неприметное. Небольшая бухточка для одной лодки. Интересно, как сюда добираются эти люди? Из деревни на лодке? Есть ещё вариант, что из посёлка, расположенного на этом берегу. Тут как раз в полукилометре должна быть грунтовая дорога. Но тогда у них непременно должна быть машина, так как от этого посёлка до реки не меньше десяти километров. Возможно, благодаря этому фактору берег до сих пор оставался девственно чист.

Лодка мягко уткнулась носом в берег. Дед Витя огляделся внимательно по сторонам и ступил на землю. При свете дня идти было немного легче. Видно было кочки и кустарники, которые всё же с трудом удавалось обходить. Каких-то тропинок видно не было. Хотя, если неизвестные добираются сюда и по воде, не факт, что они идут пешком именно из этого места, — может быть, они оставляют лодку чуть далее.

Закончив подъём вверх по берегу и миновав маленький лесок, Ионов вышел на уже знакомую поляну. Всё те же пять кругов, следы от костров. Людей не было. «Интересно, почему кругов пять?» — подумал Ионов. Затем внимательно оглядел один из них и увидел, что в центре трава более вытоптана, чем по краям. «Количество кругов равно количеству человек», — догадался дед Витя. «Значит, их пятеро». Продолжая обследовать поляну, дед Витя заметил в одном из кругов лежащую мёртвую курицу. Она была без головы. Лужица крови, вытекшая из шеи, окрасила траву в красно-ржавый цвет. Вокруг кружились мухи. Запах был тот ещё. Ионов поморщил нос и решил возвращаться обратно. Вдруг что-то заставило его изменить своё решение. Какое-то внутреннее чутьё. Он поднял ногу и носком ботинка перевернул птичий трупик на другой бок. На крыле была видна выведенная красным лаком для ногтей буква «Л». «Л — Люся», — тихо произнёс Ионов.

* * *

Дело шло к вечеру. Дед Витя уже давно вернулся с того берега. Сейчас он сидел и курил на лавке, размышляя об увиденном. Живот болел всё сильнее. Хотелось есть. Готовить было лень, мысли роились в голове. «Это определённо сектанты, — размышлял Ионов, — а курица без головы — жертвоприношение. Надо подумать, что делать дальше, только вот говорить об увиденном Ирине Николаевне, да и Нине Михайловне, не стоит. Во всяком случае пока».

Живот болел и болел. Начинало тошнить. Ионов решил пойти в дом и прилечь. Голова кружилась. «Может, выпить, вдруг легче станет?» — подумал он, но тут же отверг эту мысль; живот скрутил спазм.

За окном залаял Тузик. Но не зло, а предупредительно, оповещая хозяина о том, что кто-то пришёл. Встать с дивана не было сил. Превозмогая боль, Ионов всё же подняллся и выглянул в окно. Возле калитки стояла Побелкина. Ионов с трудом вышел из дома на крыльцо. Увидев Виктора Ивановича, Ирина Николаевна смущённо улыбнулась. Она была одна. Открыв рот, чтобы поздороваться, она тут же испуганно замерла, увидев бледное лицо и полусогнутую позу, с рукой на животе.

— Что с вами? — вымолвила она.

— Да ерунда, — попытался улыбнуться дед Витя. Улыбка получилась плохо. — Живот немного болит.

— Мне кажется, вам очень плохо.

— Да ерунда, немного колет.

— Я сейчас Нину Михайловну позову, она вас посмотрит.

— Не надо, — попытался возразить ей Ионов.

— Так, не спорьте со мной. Мы сейчас придём. А вы пока идите в дом и ложитесь, — полупроизнесла-полуприказала Побелкина, проявив невиданную до этого твёрдость характера.

Ионов не стал перечить и пошёл в дом. Ирина Николаевна побежала за подругой. Через пять минут они обе были в комнате у деда Вити.

— Ну-с, рассказывайте, Виктор Иванович! — деловито произнесла Штольц, сидя на стуле перед Ионовым.

— Что рассказывать-то?

— На что жалуетесь?

— Да ни на что не жалуюсь — так, живот немного побаливает, — ответил дед Витя и поморщился.

— Виктор Иванович, ни к чему сейчас ваше геройство, задирайте футболку — я живот пропальпирую.

Побелкина стояла в стороне и взволнованно наблюдала. Нина Михайловна медленно и со знанием дела пальпировала живот. Затем расспросила про симптомы, внимательно выслушала и вынесла вердикт: — Всё понятно, Виктор Иванович, у вас гастрит. Не смертельно, но лечить надо. Таблеточки я вам сейчас принесу, будете пить по одной, три раза в день.

— У вас и таблетки с собой есть? — удивился Ионов.

— Ну конечно, я же врач, хоть уже и не практикующий. У меня с собой целая аптечка собрана. Но таблетки — это полдела. Самое главное — это строгая диета и регулярное питание. И придётся отказаться от алкоголя и сигарет.

— Ну, это несерьёзно, — сказал недовольно дед Витя.

— А ещё вам нельзя острое, жирное и жареное.

— А что же можно?

— Некрепкие супы из овощей, диетические и нежирные сорта мяса и рыбы, кашку овсяную.

— Фу, какая гадость!

— Гадость не гадость, а соблюдать диету придётся, если не хотите более серьёзных последствий.

Дед Витя недовольно промолчал.

— Ладно, я за таблетками, скоро вернусь, — произнесла Штольц. Затем встала и покинула комнату.

В помещении остались Побелкина и дед Витя. Ионов лежал на диване, а Ирина Николаевна стояла в стороне. Оба молчали. Наконец Побелкина решила разрушить неловкое молчание.

— Что же вы себя не бережёте, Виктор Иванович?

— Мужчина — это случайно выживший в детстве мальчик. А всякие диеты там и правильное питание — это не для меня, не интересно. Смысл жить, если всё время придерживаться каких-нибудь правил?

— Но в больницу-то могли обратиться?

— А зачем? Ерунда какая и сама пройдёт, а если что серьёзное, то никакие врачи не помогут. В больницу ходят только больные на голову и треплют докторам нервы, отвлекая их от всякой бумажной работы.

— То есть таблетки вы пить не будете?

— Конечно, не буду. Если суждено умереть, так тому и быть, а химией всякой я организм травить не собираюсь.

— Даже если я попрошу?

Ионов ничего не ответил. Вернулась Нина Михайловна. Она вошла в комнату и положила таблетки на стол.

— Вот, будите пить. Тут на курс хватит.

Дед Витя сурово молчал. Штольц взглянула на него, а потом спросила:

— Так, где у вас кружки?

— На кухне.

Нина Михайловна пошла на кухню. Послышался звон посуды, затем звук наливающейся воды из бутыли. Вернувшись в комнату, Штольц извлекла из блистера таблетку и подошла к больному, держа в одной руке кружку с водой, в другой лекарство. Ионов лежал неподвижно, Ирина Николаевна внимательно смотрела на него. Наконец дед Витя вздохнул, взял в руки таблетку и кружку, кинул лекарство в рот и запил водой. Побелкина еле заметно улыбнулась.

— Ну я, пожалуй, пойду, — сказала Штольц, заметив улыбку подруги. — Завтра ещё загляну, проверю ваше здоровье.

Побелкина широко раскрыла рот и грозно стрельнула глазами на подругу. Штольц в ответ лишь подмигнула и быстро покинула дом. В комнате опять наступила тишина.

— Неловко как-то, — произнёс Ионов.

— Что неловко?

— Я лежу, а вы стоите. Неловко как-то.

— Может, тогда я присяду?

— Конечно-конечно.

Побелкина села на стул. По телевизору шли новости. Кадр сменялся другим кадром, но звука слышно не было, так как Ионов его выключил ещё при первом визите Штольц. Ирина Николаевна взглянула на экран, чтобы хоть куда-то деть глаза.

— Жаль, конечно, — вновь коротко и загадочно произнёс дед Витя.

— Что жаль? — повернувшись, спросила Ирина Николаевна.

— Такой вечер пропадает. Могли бы сейчас сидеть на берегу реки или по деревне прогуляться. Я же вас на свидание хотел позвать.

— Ещё погуляем, — ответила Ирина Николаевна, густо покраснев.

— Вы обещаете? — спросил дед Витя и повернулся в сторону женщины.

— Да.

— Тогда вы должны подарить мне завтрашний вечер. Не волнуйтесь, завтра мне уже будет значительно легче. Вы согласны?

— Ну хорошо.

— Я, кстати, неплохо играю на гармошке и пою, — произнёс Ионов. Его как-то понесло. То ли таблетки обладали каким побочным действием, то ли решил выдать все свои козыри сразу.

— Обязательно послушаю.

Они опять замолчали.

— Про Люсю ничего не слышно нового? — внезапно спросила Побелкина.

Дед Витя на мгновенье замешкался, а потом коротко и решительно ответил:

— Нет.

К счастью, это секундное замешательство Ирина Николаевна не заметила.

— Я, пожалуй, пойду, поздно уже, а вы отдыхайте, — произнесла, она вставая.

— Я вас провожу, — произнёс Ионов и попытался подняться с дивана.

— Нет, — произнесла Побелкина, положив руку ему на плечо. — Не сегодня. Отдыхайте.

— Всего доброго, Ирина Николаевна, — произнёс дед Витя ей на прощанье.

— Добрых снов, Виктор Иванович.

* * *

Ночь в деревне была тиха. Лениво и вяло квакали лягушки на реке, нервно дёргал во сне ухом Тузик — вероятно, снились какие-то кошмары; назойливо гудели комары в поисках жертвы. Искал жертву, помимо комаров, ещё один человек. Он тихо крался вдоль деревни. Это был Алексий. Парень яростно отгонял от себя насекомых и что-то бубнил себе под нос. Этой ночью он был одет в чёрную мантию вместо белой. Он бесцельно ходил вдоль деревни уже добрых полчаса.

«Никого, — тихо пробубнил Алексий. — Это же не город, тут в такое время на улице обычно никого не бывает. Не в дом же мне залазить, в конце концов. Это всё же не курицу украсть, тут нужно тоньше действовать. Человек — он и сопротивление может оказать, и шум поднять. Эти люди, они такие. Ну ничего, скоро всё изменится, скоро я вступлю в царство Тьмы. Я уже чувствую её дыхание. И все, все тогда будут просить у меня пощады. Все ответят мне за мои унижения, страдания и боль. Они смеялись надо мной, скоро я посмеюсь над ними. Но для этого мне нужна жертва, человеческая жертва. Но где же её взять? Может, и правда, ворваться в чей-нибудь дом? А может, стоит попытать счастья в городе? Нет, не пойдёт. Слишком далеко потом нести жертву, тем более что жертва должна быть непременно живой, так сказал Учитель. Нужно обязательно успеть выполнить его наказание до следующего обряда. И я выполню. Учитель будет мной доволен. Что ж, сегодня никого. Ну ничего, попытаю счастья завтра».

Глава десятая

Свидание

Николай Степанович шёл вдоль деревни к дому Ионова и, как всегда, улыбался. Погода была прекрасная — не холодно, но и не жарко. Солнце ярко светило, но не обжигало. Всё вокруг было зелёное и цветущее. Пахло свежескошенной травой. С края деревни донеслось недовольное коровье «Му-у». Берестов улыбнулся ещё шире и вдохнул полной грудью свежий деревенский воздух. Со стороны реки раздался шум мотора. Николай Степанович повернул голову на звук и увидел проплывающего на моторной лодке Хитрова. Он был в лодке не один, а с двумя молодыми девушками, которые громко визжали, когда брызги воды попадали на них.

Пройдя ещё пару метров, Николай Степанович услышал истошный визг. Визг был кошачьим. В кустах Цыган нещадно лупил местного Барсика. Барсик хоть и был почти в два раза крупнее Цыгана, но терпел фиаско по всем фронтам. Нет, поначалу битва шла на равных, но очень скоро Барсик начал сдавать, не выдержав агрессивного напора и яростного натиска противника. Из-за чего была драка, непонятно. Может, территорию не поделили, может, кошку, а может быть, у Цыгана было просто плохое настроение. Деревенские коты в своём большинстве предпочитали не связываться с Цыганом, так как считали его наглухо отмороженным и при случае старались не попадаться ему на глаза, а при любом назревающем конфликте тут же ретировались. Барсик же решил оказать сопротивление, за что сейчас и был бит с особой жестокостью. Он издал яростное и протяжное «мяу» и, увидев проходящего мимо Берестова, с мольбой взглянул на него. В кошачьих глазах читалось всё: и боль, и страх, и мольба о помощи.

«А ну кыш!» — прикрикнул на Цыгана Николай Степанович. Кот не реагировал, и избиение продолжалось. «Хватит, я сказал!» — значительно громче крикнул Берестов. Опять никакой реакции. Тогда Берестов подошёл к животным, нагнулся и попытался разнять их руками. Драка тут же прекратилась. Воспользовавшись моментом, Барсик тут же сбежал. Цыган отскочил на метр и грозно взглянул на Николая Степановича. Шерсть животного была вздыблена, хвост распушён, спина выгнута. Он был явно недоволен внезапно появившимся спасителем Барсика. С полминуты кот и человек смотрели друг другу в глаза. Затем кот сделал два маленьких шага по направлению к человеку с явным намерением ввязаться в новую драку. «Ты чего?» — ошалело произнёс Берестов. Кот тут же одумался, ещё раз недобро зыркнул на Берестова и, развернувшись, медленно и гордо пошёл по свои кошачьим делам. «Вот чумной», — сказал Николай Степанович вслух и поспешил к дому Ионова.

Как всегда, залаял Тузик. Через пару минут на пороге дома появился Ионов. Он одёрнул собаку, и Берестов, открыв калитку, вошёл во двор.

— Доброго утречка, Виктор Иванович!

— И тебе не болеть, — произнёс, улыбаясь дед Витя.

Настроение у него сегодня было хорошее, что с ним редко случалось, особенно поутру. Живот болел значительно меньше, видимо, таблетки, выданные Штольц, действительно помогали. Сегодня он планировал свидание с Ириной Николаевной, и эта мысль окрыляла.

— Слушай, Степаныч, у тебя овсянка есть?

— Чего? — спросил Берестов, вытянув от удивления лицо и выпучив глаза.

— Овсянка. Каша такая.

— Да я знаю. Овсянки у меня нет, — сказал Берестов, после чего добавил «сэр» и громко засмеялся.

— Да иди ты, — махнул на него рукой дед Витя. — Чего припёрся-то?

— Да так, в гости по-соседски зашёл.

— Не свисти, ты просто так никогда не заходишь.

— Ну, неправда. А ты чего это на кашки решил перейти? Никак лордом себя почувствовал?

— Много будешь знать, плохо будешь спать.

— Гречка есть, если что.

— Гречка и у меня есть. Ладно, будем варить гречневую кашу.

— Ты никак правильным питанием решил озаботиться, Виктор Иванович?

— Я тебе говорю: много будешь знать, Тузик укусит. Правда, Туз?

Пёс в ответ громко гавкнул два раза.

— Я, кстати, чего хотел спросить, — усаживаясь на лавку, произнёс Берестов, — у тебя кот ничем не болеет?

— Какой кот?

— Чёрный такой.

— А-а-а, Цыган, — сказал дед Витя, усаживаясь рядом на лавку и доставая пачку папирос. — А что с ним не так?

— Да злой какой-то.

— Нормальный он.

— Ну да, какой кот, такой и хозяин. Слушай, Виктор Иванович, угости папироской, а то у меня кончились, а в город, сам знаешь, идти далеко.

— А-а-а, ну наконец — то. А я-то уж действительно подумал, что ты просто так пришёл.

— Да я и просто так. Желание курить возникло спонтанно.

— Ну ладно, — произнёс Ионов, протягивая папиросу, но тут же остановился. Он пристально посмотрел на Берестова, наморщил лоб и о чём-то задумался.

— Ты чего, Виктор Иванович?

— Слушай, Степаныч, а у тебя цветы есть?

— Какие цветы?

— Ну, там розы, тюльпаны, какие там они ещё бывают. Твоя Галина ведь наверняка сажает.

— Ну, есть, конечно.

— Тогда бартер: я тебе папиросу, а может, даже две, а ты мне цветов нарвёшь.

— А зачем тебе цветы? На свидание, что ли, собрался?

— Может, и собрался, — ответил дед Витя, вставил папиросу в рот и закурил.

— С Ириной Николаевной свидание-то?

— Не твоё дело.

— А что, Ирина Николаевна женщина ничего, — произнёс Берестов, беря у Ионова из пачки папиросу и закуривая.

— Степаныч, сейчас в зубы получишь.

— Всё, понял, понял. Нарву я тебе цветов. Тебе, кстати, каких?

— Не знаю. Красных.

— Да ты романтик, Виктор Иванович.

— Я такой, — согласился с ним дед Витя.

— Кстати, вспомнил: вчера с Иваном Семёновичем разговаривал, так вот он опять ночью на том берегу огни видел.

Ионов немного помолчал, а затем, выдыхая дым, произнёс: — Я там был вчера.

— Где?

— На том берегу, где круги эти.

— Ночью?

— Да почему ночью-то? Днём, балбес.

— И что там? — спросил заинтересованно Николай Степанович, ничуть не обидевшись.

— Курица, помнишь, пропала у Ирины Николаевны и Нины Михайловны?

— Помню. Люся, кажется, звали.

— Люся, верно. Так вот она там обезглавленная лежит.

— Ужас какой, — произнёс Берестов испуганно. — То есть кто-то ночью выкрал курицу, переплыл с ней на другой берег и отрезал ей голову.

Дед Витя молча кивнул.

— Но кто?

— Сектанты. Обряд, видимо, у них такой.

— А откуда они у нас, отродясь ведь такого не было?

— Поди знай. Подожди, что ты сказал? — вдруг резко встрепенулся Ионов.

— А что я сказал?

— Повтори, что ты до этого сказал?

— Я спросил, откуда они у нас.

— Нет, раньше.

— Кто-то выкрал курицу, переплыл с ней на тот берег и там ей отрезал голову.

— Вот! — подняв указательный палец руки вверх, воскликнул Ионов.

— Что вот? — задал вопрос ничего не понимающий Берестов.

— Ключевое слово «переплыл». Значит, у них есть как минимум лодка. Иначе от нас на тот берег никак и не попасть.

— И что нам это даёт?

— Пока ровным счётом ничего, но это определённо зацепка.

— Думаешь, кто-то из наших в этой секте?

— Кто его знает. Только ты смотри, никому об этом разговоре ни слова, в особенности Ирине Николаевне. Понял?

— Да понял я, понял, — закивал Берестов, туша окурок об консервную банку. — Что же я, совсем без понятия, что ли?

— Я вот что вдруг подумал, — произнёс дед Витя, — ты ведь наверняка видел палатки возле леса, как к нам в деревню спускаться.

— Да-да, видел. Метрах в восьмистах от деревни. Так то отдыхающие, наверно. Они же ведь, кажись, целое лето на этом месте отдыхают.

— Странные какие-то туристы, тихие. Песни не поют, водку не пьют, на люди не показываются.

— Думаешь, сектанты?

— Я пока ничего не думаю. Разобраться надо. А сколько там палаток-то стоит, часом не помнишь?

— Четыре, кажется.

— Ладно, — произнёс Ионов, хлопнув себя по коленям и выбросив окурок в банку, — дуй давай за цветами, об этом деле потом поговорим.

— Я мигом, Виктор Иванович, — сказал Берестов, вскочив с лавки. — Одна нога здесь, другая там. Самых лучших нарву.

— Красные рви, не забудь.

Николай Степанович смешной походкой поковылял в сторону своего дома, а Ионов крепко задумался. Что-то в этой истории с сектантами не давало ему покоя.

«Надо бы палатки эти поглядеть, да и узнать, есть ли у них лодка. Но не сегодня. У бога дней много, успеется ещё». С этой мыслью дед Витя встал с лавки и пошёл в дом.

Дел действительно на сегодня было много: сварить кашу, помыться, побриться, надеть что поприличнее, ну и, конечно же, хорошенько отдохнуть.

* * *

А тем временем Побелкина пила чай с лимоном под пристальным взором Нины Михайловны.

— Ну рассказывай, — произнесла Штольц, поставив локоть на стол и подперев ладонью подбородок.

— Чего рассказывать?

— Да всё рассказывай.

— Так я же вчера уже всё рассказала.

— Ну тогда я не понимаю, почему ты так спокойно сидишь?

— А что мне делать? — удивлённо спросила Ирина Николаевна, чуть не подавившись глотком чая.

— Как чего, как чего?! К свиданию готовиться.

— Да какое там свидание, может, Виктор Иванович и передумал вовсе, а может, это он из-за болезни так сказал.

— Так, отставить такие мысли, — громко прикрикнула на подругу Штольц и хлопнула ладонью по столу. — Виктор Иванович придёт сегодня вечером, я чувствую. И ты должна его встретить во всеоружии.

— Какие оружия? У нас что, война?

— Да-а, — протяжно сказала Нина Михайловна, — трудно мне тебя будет пристроить.

— Куда меня пристраивать собралась?

— Куда-куда, к мужику.

— Что?

— Ничего. Слушай меня: до вечера нужно сделать кучу дел, так что не будем терять время. Приступим.

— К чему?

— Ну, для начала сделаем тебе причёску. Надо только подумать, какую. Тебе пойдёт что-нибудь не вульгарное, но в то же время не монашеское.

Нина Михайловна задумчиво взглянула на подругу, затем почесала указательным пальцем правой руки переносицу и произнесла:

— Ну-ка, подожди.

Она вскочила со стула и быстрым шагом ушла в комнату. Послышался звук открываемой сумки и шорох вещей. Через пару минут сияющая Штольц появилась на кухне. Она протянула руку, сжатую в кулаке, в сторону Побелкиной и разжала ладонь. На ладони лежали две золотые серёжки в виде маленьких рыбок.

— Что это? — спросила Ирина Николаевна.

— Это серьги.

— Я вижу. И что?

— Ты должна их обязательно надеть.

— Почему?

— Потому что они счастливые. Я их надевала на первое свидание с первым мужем. И вуаля — через три месяца он сделал мне предложение. А вот с остальными не срослось.

— Подожди, так у тебя же вроде один муж был?

— Официальный — да. Ну, потом после развода ещё пара гражданских. А почему гражданских? Потому что эти серьги не надевала больше на свидания. Вот не зря я их с собой взяла, как знала, что пригодятся. Бери.

Ирина Николаевна протянула руку и взяла серьги.

— Бери-бери, они счастливые, вот увидишь.

* * *

Где-то через час Берестов принёс цветы. Букет из пяти роз красно-розового цвета.

— Красивые, — произнёс дед Витя, пытаясь изобразить палитру чувств.

— Ты понюхай, как пахнут! — восторженно предложил Берестов.

Дед Витя наклонил голову и вдохнул аромат цветов.

— Фруктами пахнут. По-моему, грушей.

— Ага, — кивнул довольный Берестов. — Галина узнает, что я их сорвал, — убьёт!

— За цветы?

— Ага, — снова кивнул Николай Степанович. — Она же у меня помешана на разведении цветов, пол-участка ими засадила. А вот эти розы — очень редкий и дорогой сорт: Бенджамин Бриттен.

— О как! Не русские, что ли?

— Великобританские. Ни у кого в деревне таких нет. Да что там в деревне — в районе. Да, пожалуй, и во всей области.

— Тогда Галина тебя точно убьёт.

— Убить, скажем, не убьёт, но ругаться будет. Ну так мне не привыкать. Мне для друга ничего не жалко. Тем более, я немного виноват перед Ириной Николаевной.

— Ну спасибо, Степаныч, не ожидал.

Берестов в ответ улыбнулся шире прежнего.

— Ну ладно, теперь иди давай, не мешай, мне готовиться надо, — по-доброму произнёс Виктор Иванович.

— Завтра непременно расскажешь, как всё прошло, — сказал уходя Николай Степанович.

— Иди-иди давай, любопытный какой.

Спустя полчаса дед Витя нагрел в ведре воды, помыл голову, побрился. Потом долго думал, что бы ему надеть. Решил в итоге надеть белую рубашку, брюки и старенький пиджак. Пиджак у него был один, но очень добротный. Ионов вообще любил минимализм в вещах, считая, что вещь должна быть одна, но непременно хорошая. Теперь предстояло всё это погладить. К концу дня дед Витя практически выбился из сил. Наскоро перекусив, выпив таблетки, он решил прилечь немного отдохнуть.

Наконец наступил вечер. Виктор Иванович вышел из дома в сером пиджаке, белой рубашке под ним, серых брюках и начищенных до ослепительного блеска коричневых ботинках. От него сильно пахло одеколоном, а в руках он держал букет цветов. Если бы Тузик умел свистеть, он бы присвистнул от удивления. Таким, хозяина пёс не видел никогда.

«Что, Туз, красивый, я да?» — обратился Ионов к псу. Тот в ответ громко гавкнул и завилял хвостом. Ионов не спеша дошёл до калитки, открыл её и пошёл вдоль деревни. Чувствовал он себя немного неуютно: в трико и футболке он всё-таки ощущал себя привычнее. «Не дай бог кто увидит, — подумал Виктор Иванович. — А с другой стороны, пускай смотрят, а то всё дед Витя да дед Витя. Какой я вам дед, я ещё ого-го». И всё-таки Ионов немного волновался. Волновался именно из-за предстоящего свидания. «Надо же, мне столько лет, а волнуюсь, как в первый раз». Ионов сделал глубокий вдох, затем выдох и продолжил путь. Ему нравилось это лёгкое волнение.

Дошёл до нужного дома. Открыл калитку и, дойдя до двери, коротко постучался. Спустя полминуты дверь открылась. В дверном проёме стояла Побелкина. Она была одета в длинное тёмное платье, на лице был лёгкий макияж, волосы были собраны в экстравагантную, но не пошлую причёску. Увидев деда Витю, Ирина Николаевна замерла.

— Добрый вечер, — произнёс Ионов.

— Добрый вечер, Виктор Иванович. Честно говоря, не ожидала вас таким увидеть. Вам очень идёт.

— Да я сам не ожидал, что такое надену. А потом подумал: а почему бы и нет — когда, как не сейчас? Может, и поводов больше не будет. Вы, кстати, безумно красивы в этом наряде. Да и вообще в принципе.

Побелкина слегка улыбнулась и покраснела.

— Цветы вам, — протянул Ионов букет роз.

— Спасибо, — сказала Побелкина, взяв розы.

— Ну что ж, пойдёмте. В деревне, правда, особо нет мест, где можно совершить вечерний променад, поэтому предлагаю пойти к реке.

— Пойдёмте, — кивнула головой Побелкина.

И они пошли.

— А почему вас многие в деревне называют «дед Витя»? — спросила Ирина Николаевна. — Не похожи вы на деда, да и выглядите очень хорошо и молодо.

— Я дед не в душе, а по статусу. У меня же три внука. Вот поэтому.

— Тогда меня надо называть бабка Ирина.

— Ну какая вы бабка, вы женщина, — произнёс Ионов и взглянул в глаза Побелкиной. — Причём очень красивая. И не только внешне, но и в душе.

Дошли до реки. На деревню потихоньку опускалась темнота, с каждой минутой объекты вдали становились всё менее различимыми. Но всё же было ещё не настолько темно, чтобы не разглядеть очертания лиц двух людей возле реки.

— Ирина Николаевна, с каждым годом жизнь стремительно уходит, — начал говорить дед Витя, — это осознаёшь не сразу, но постепенно ощущение становится всё отчётливее. Угасают чувства, угасают эмоции, и приходит ощущение, что просто доживаешь остаток жизни. Признаться, вы пробудили во мне чувства, которые я уже давно похоронил. И я почувствовал, что снова живу. Дети выросли, внуки тоже, куча свободного времени, которое не знаешь, куда деть. И я хочу это время тратить на вас. Эти чувства более зрелые, они более духовные. В них нет места подростковой пошлости. И я должен был вам это сказать, потому что не вижу смысла более тянуть.

Побелкина молчала, переваривая услышанное. Затем тоже начала говорить:

— Признаться, вы мне симпатичны, мне приятно проводить с вами время, и вы мне уже не безразличны. Но подумайте, как это выглядит со стороны? Два пенсионера, нам бы внуков нянчить да тихо доживать свой век, а мы тут в любовь играем.

Она ещё хотела что-то сказать, но Виктор Иванович её перебил.

— А вам не плевать, что скажут другие? Почему мы должны зависеть от чужого мнения? А люди пускай смотрят и завидуют. Если нам хорошо вместе, значит, не надо противиться этому. И в первую очередь мы не два пенсионера, а два человека, у которых есть сердце, душа и чувства. Почему-то в Европе считается нормальным, когда люди на пенсии путешествуют, отдыхают и проводят время наедине друг с другом. У нас почему то другая история: считается, что мы должны доживать свой век. Кто так решил? Откуда такие стереотипы? Я так не хочу. Именно сейчас мы свободны от всех обязательств и можем жить и думать, как хотим, не обращая внимания на чужое мнение. Кто знает, когда придёт смерть за каждым из нас, поэтому — когда, как не сейчас?

Дед Витя всё говорил и говорил. Скупой на слова в обычной жизни, сейчас он не мог остановиться. А Побелкина всё слушала и слушала. Вдруг по её щекам потекли слёзы, и она тихо шмыгнула носом.

— Почему вы плачете? — взволнованно спросил Ионов.

— Ваши слова затронули очень глубокие нотки моей души.

На реке стояла тишина. Даже лягушки сегодня не квакали, видимо, прислушиваясь к диалогу двух людей. Ирина Николаевна пыталась вытереть тыльной стороной ладони слёзы и размазанную тушь.

Ночь темна, твоё дыханье в тишине,

Тихий голос, нить слезинки по щеке.

Дунул ветер, разнеся запах волос.

Две души возле реки — а вдруг всерьёз?

— Стихи юности? — спросила Ирина Николаевна.

— Нет. Только что сочинил. Слова сами в голову пришли. Я столько лет не писал стихи, а тут вдруг…

— Вам надо непременно написать и издать свой сборник стихов. У вас очень хорошо получается.

— Только если вы мне поможете.

— Помогу, — улыбнувшись, сказала Побелкина, — в конце концов, я же учитель русского языка и литературы. Поделюсь с вами своими знаниями.

— Белемдә көч, — произнёс дед Витя.

— Что это?

— Сила в знаниях. Это по-татарски.

— Вы знаете татарский?

— Немного. У меня бабка татаркой была. Я это к тому, что всегда любил учиться.

— Думаю, нам есть что поведать друг другу, — сказала Ирина Николаевна.

Она улыбалась, но в наступившей темноте этого не было видно. Они говорили, говорили и говорили, обо всём и ни о чём. Говорили и не могли наговориться. Такое бывает, когда встречаешь родственную душу и пытаешься высказаться за все годы молчания. Прошло два часа, а может быть, и больше. Возле реки стало прохладно. Ионов снял пиджак и накинул на плечи Ирины Николаевны. И снова разговоры, перемежающиеся с уютным молчанием.

— Ну, мне пора, поздно уже, — произнесла Побелкина, возвращая пиджак. — Засиделись мы с вами, пора спать.

Виктор Иванович, не глядя на Побелкину, спросил: — Так какой будет ваш ответ? Я всё-таки позволю себе вернуться к началу нашего сегодняшнего вечера.

— Мне хорошо с вами, Виктор Иванович. Но мне, право, надо подумать. Пойдёмте спать, утро вечера мудренее.

— Разрешите я вас провожу?

— Не надо. Мне нужно побыть немного наедине со своими мыслями. Спокойной ночи, Виктор Иванович, и спасибо вам за чудесный вечер.

— Всего доброго, Ирина Николаевна.

Дед Витя остался сидеть возле реки. Он достал пачку с папиросами, взял одну и прикурил. А Побелкина шла домой, одна, в темноте, с букетом роз. Мысли роились в её голове. Ей было хорошо, и она знала, что скажет завтра Виктору Ивановичу. Знала ещё пару часов назад, но воспитание и манеры не позволяли ответить сразу.

Глава одиннадцатая

Похищение

В окно кто-то настойчиво стучал, вот уже несколько минут. Дед Витя нехотя открыл глаза. Спать очень хотелось, но звук был крайне неприятным. Вас когда-нибудь будили стуком в окно? Если нет, то поверьте на слово, что хорошего в этом мало. Стекло не переставало звенеть, норовя расколоться и разлететься маленькими кусочками по полу. Ионов резко встал. Помимо стука, отчётливо был слышен истошный лай собаки. В окно к деду Вите стучались редко: во-первых, боялись Тузика, а во-вторых, гнева самого хозяина. Предпочитали стучаться в дверь, а если дед Витя не слышал, то уходили ни с чем. Сегодняшний утренний визитёр был либо слишком наглый и отчаянный, либо случилось что-то экстраординарное.

Ионов, встав с дивана, подошёл к окну. Во дворе стояла Штольц и без устали тарабанила по стеклу. Наконец, заметив, что хозяин проснулся, она перестала стучать и пошла к крыльцу. Дед Витя надел трико, натянул футболку, засунул ноги в тапки и пошёл открывать дверь.

Нина Михайловна стояла взволнованная, в одном домашнем халате. Волосы на голове были взъерошены. Без устали лаял Тузик, норовя укусить утреннюю гостью, но, к счастью для Штольц, ему не хватало длины цепи.

— Туз, хватит! — прикрикнул на животное Ионов.

Собака грозно и недовольно зарычала, но лаять прекратила.

— Доброе утро, Виктор Иванович, — начала быстро говорить Нина Михайловна, — не сочтите за бесцеремонность, но я должна спросить…

— Что случилось? — перебил её дед Витя.

Штольц тут же запнулась, а потом на выдохе спросила: — Ира у вас?

— Какая Ира? — задал вопрос Ионов. Спросонья он не понимал, что происходит.

— Ира, Ирина Николаевна.

— А почему она должна быть у меня? — вновь задал вопрос дед Витя, всё ещё толком ничего не понимая.

— Ну как же… Вы же вчера вместе были. Я проснулась, а её нет. И следов, что она вернулась домой, тоже нет. Вот я и подумала…

Миллионы иголок пронзили тело Ионова, а по спине побежал неприятный холодок. Седые волосы встали дыбом, и, казалось, каждый из них зажил своей жизнью. Он вдруг осознал, что произошло. Страшная картина, как в замедленной съёмке, пронеслась перед глазами.

— Вы не знаете, где она? — произнесла Штольц. Видимо, она задавала этот вопрос уже во второй раз, но Ионов расслышал только сейчас.

— Её похитили, — упавшим голосом ответил он.

— Кто?

— Сектанты.

— Какие такие сектанты? — задала вопрос ничего не понимающая Нина Михайловна.

Дед Витя не стал отвечать, удалившись куда-то вглубь дома. Штольц стояла, не зная, что делать. Через минуту Ионов появился, держа топор в правой руке. Женщина от удивления раскрыла рот и отпрянула назад. Ионов проскочил мимо неё.

— Вы куда? — спросила в спину уходящего деда Вити Штольц.

Ответа не последовало, и женщина поспешила за ним.

— Да объясните, же что происходит? — догнав Виктора Ивановича, задала она вопрос.

— Сектанты, её похитили сектанты.

— Да какие сектанты?

— Такие, которые украли вашу курицу, а потом отрезали ей голову.

На мгновенье Нина Михайловна потеряла дар речи и остановилась. Но тут же, опомнившись и взяв себя в руки, побежала вновь догонять стремительно удаляющегося Ионова.

— А куда мы сейчас идём?

— К ним.

— Не лучше ли вызвать полицию?

— Вызывайте. Только пока она приедет…

Штольц достала из кармана халата мобильный телефон и принялась набирать 02. Ионов её не слышал, да и не обращал на неё внимания. Все его мысли заняты были одним — лишь бы успеть до того, как с Ириной Николаевной что-нибудь случится. Идти оставалось недолго, пару минут. Вот уже показались уголки палаток. Что если палаточный лагерь окажется не пристанищем сектантов? Об этом дед Витя старался не думать, ведь тогда неизвестно, где искать похищенную. А ещё он корил себя за то, что не проводил её. Мог бы настоять, мог бы просто проконтролировать её возвращение домой. Но ведь раньше здесь было безопасно. Раньше да, а теперь? Ведь должна же его была насторожить убитая Люся. Кто же знал, что они на этом не остановятся?

— Я дозвонилась, — вывела Нина Михайловна Ионова из своих дум. — Сюда приедет участковый.

— Поздно, — зло произнёс дед Витя и покрепче перехватил правой рукой топор. — Мы уже пришли.

Палаток было четыре. Они стояли друг напротив друга, образуя собой некий квадрат. Вокруг была тишина, нарушаемая лишь пением птиц, жужжанием насекомых и шелестом травы на ветру. На первый взгляд здесь никого не было. Ионов подошёл к первой палатке и заглянул внутрь. Ничего, пустота. Лишь скомканное тоненькое одеяло, которое, видимо, использовали вместо матраса. Во второй палатке улов оказался побогаче: одеяло, две бутылки с водой, подушка и маленький фонарик. Дед Витя взял в руки фонарь, включил зачем-то. Тот загорелся тусклым светом. А Штольц вовсю орудовала в третьей палатке. Тут было чем поживиться. По-видимому, её использовали как продовольственный склад. Тут лежали банки с консервами, крупы, соль, хлеб. Был даже небольшой мешок с картошкой. Нина Михайловна вышла из палатки и в немом жесте развела руки в сторону.

Оставалась последняя, четвёртая. Что привлекло внимание сразу — это рюкзак, лежащий посередине. Дед Витя схватил его и раскрыл. Внутри лежал рулон чёрной ткани. Ионов развернул его, это оказалась чёрная мантия.

— Что это?

— Не знаю, — ответил Ионов. — Плащ какой-то.

— Да я не про это, — пояснила Нина Михайловна, поднимая что-то сверкающее в солнечных лучах из травы возле входа в палатку.

— Что там?

— Это моя серьга, — пояснила Штольц, держа в руке золотое изделие в форме рыбки. — Ну, в смысле, Иркина. В общем, я ей поносить дала.

— Это плохо, — сказал Виктор Иванович, и сердце его упало.

Данная находка означала лишь одно: Побелкина была здесь, её действительно похитили, это сделали сектанты. Все эти умозаключения тут же пронеслись в голове Ионова. Штольц, будучи женщиной по природе своей неглупой, быстро пришла к такому же выводу.

— И что теперь делать? — спросила она, растерянно взглянув на деда Витю.

— Ночи ждать. До ночи они ей ничего не сделают.

— Откуда вы знаете?

— Потому что огни были ночью.

Ионов медленно побрёл в сторону дома, держа в опущенной руке топор. Ноги его были ватными и не слушались: сказывалось волнение.

— Надо дождаться участкового и всё ему рассказать, — сказала Нина Михайловна, идя следом.

— Дождёмся. Расскажем.

— Где они её держат?

— У главаря, по-видимому. Их четверо, его послушников, а главарь всё время жил отдельно. И вот когда они поймали по-настоящему крупную жертву, они все пошли к нему, — высказал предположение дед Витя. Несмотря на всю эту ситуацию, мозг его работал чётко и ясно.

Дойдя до дома, Ионов бросил топор на лавку и вошёл в дом. Штольц вошла следом. Она не знала, что делать и как действовать в этой ситуации. Весь привычный и уютный мир, сформированный за все эти годы в её голове, вдруг рухнул. Она и не думала, что в современном мире вот так можно взять и похитить человека. И это не кино, это происходит здесь и сейчас. А самое страшное — что это произошло с её подругой, которой может грозить страшная смерть.

Дед Витя достал бутылку водки, открутил пробку и налил в кружку.

— Чтобы нервы успокоить, — пояснил он Нине Михайловне и залпом выпил.

— Налейте мне тоже.

Ионов достал ещё одну кружку, налил в неё водки и протянул Штольц. Затем налил снова себе и опять выпил залпом. Нина Михайловна взяла в кружку в руки, зажмурила глаза и впустила в себя обжигающую горло жидкость. Закашлявшись и шумно выдохнув, она поставила кружку на стол.

— Что теперь, Виктор Иванович?

— Делами займусь, — ответил Ионов и вышел из дома.

Штольц вновь налила себе водки, выдохнула и выпила. Поставив кружку обратно, она громко икнула. Затем, пошатываясь, вышла из дома во двор. Дед Витя сидел на лавке, в одной руке он держал топор, а во второй точильный камень. Лезвие топора с равномерным лязгом ходило по камню. Тузик сидел возле будки и молча наблюдал. Он понимал, что у хозяина что-то произошло, поэтому даже не решался гавкать.

— Что это вы делаете? — спросила Штольц, оказавшись на свежем воздухе.

— Топор точу.

— А зачем?

— Во-первых, нужно до темноты себя чем-то занять, иначе от мыслей можно сойти с ума.

— А во-вторых?

— А во-вторых, чтобы острее был.

Штольц замолчала. Она не могла бездействовать, но и что делать, тоже не знала. Прав Виктор Иванович, нужно себя чем-то занять. Внезапно заболела голова. Раздался лай Тузика, оповещая о приближении Берестова. Ионов молча взглянул на собаку, и животное тут же всё поняло, перестав лаять.

— Доброго утра, Виктор Иванович, — произнёс Берестов. Затем, заметив Штольц, добавил: — Здравствуйте, Нина Михайловна.

Штольц в ответ лишь кивнула головой, а дед Витя проигнорировал его приветствие.

— А чего вы такие грустные? Что-то случилось? — задал вопрос Николай Степанович, поняв, что здесь что-то произошло.

— Ирину Николаевну похитили, — коротко ответил дед Витя, не переставая монотонно точить топор.

— Как? Кто? Когда? — тут же забросал вопросами Берестов.

— Кто-кто, те же, что и Люсю.

— Сектанты?

— Они.

— И что теперь делать?

— Мы участкового ждём, — произнесла Нина Михайловна.

— Я не жду. Жду темноты, — сказал Ионов. Затем, подняв голову и взглянув на соседа, спросил — Степаныч, а у тебя ружьё есть?

— Нет, — развёл руки в стороны Берестов. — У Ивана Семёновича есть.

— Адвокат не даст, — сказал Ионов и опять увлёкся заточкой топора.

Николай Степанович подошёл к лавке и сел рядом с дедом Витей. Положив ладони на колени и тяжело вздохнув, он спросил:

— Думаешь ночью их перехватить?

Ионов коротко кивнул.

— А придут?

— А куда они денутся? У них же обряд, они идейные. Иначе всё похищение бессмысленно.

Берестов ещё раз вздохнул и принялся молча сидеть. Нина Михайловна села на ступеньки крыльца и, обхватив голову обеими руками, о чём-то задумалась. Так прошёл следующий час — в абсолютном безмолвии, под методичный лязг точильного камня о лезвие топора.

К дому Виктора Ивановича, фыркая мотором, подъехал полицейский «УАЗ». Заглушив двигатель и открыв дверь, из машины ловко выпрыгнул участковый. Он не спеша потянулся, размял затёкшую спину и, надев фуражку и взяв в руки папку, прошагал к калитке. Тузик предупредительно гавкнул, но, вновь уловив взгляд хозяина, тут же успокоился, продолжив наблюдать во все глаза за новым для него человеком.

Участковый был высокого роста молодой человек, лет двадцати пяти — тридцати. С виду немного щупленький. Ощущение щуплости придавала ещё и форма, которая была явно велика и как-то мешковато сидела на сотруднике полиции. Лицо у него было живое, с быстро бегающими глазами. Не сказать, что шибко умное, но и не совсем глупое.

— Старший лейтенант Дмитрий Юрьевич Балалайка, — представился он. — У вас тут человека похитили?

— У нас, — вскочив, закричала Штольц. — Сектанты, сволочи!

— Какие сектанты?

— Так я откуда знаю, — удивилась вопросу Штольц.

— Так, давайте по порядку: кто пропал, кого ищем?

— Побелкина Ирина Николаевна пропала.

— Кто и когда её последний раз видел?

Дед Витя поднял глаза на участкового и спросил:

— Слушай Юрьевич, у тебя пистолет есть?

— Есть, — ответил участковый, явно не ожидая такого вопроса.

— Дашь?

— Зачем?

— Стрелять.

— В кого?

— Ну не в тебя же.

— Так, может кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит? — немного раздражённо произнёс Балалайка, прекратив бессмысленный диалог с дедом Витей.

— А чего тут объяснять-то, — подал голос Берестов. — Сектанты у нас завелись. Заметили совсем недавно. На том берегу, там круги и костры они жгут ночью. Несколько дней назад они похитили Люсю, видимо, для жертвоприношения, и отрезали ей голову. А вот ночью Ирину Николаевну похитили.

— Кому голову отрезали? — широко выпучив глаза, спросил участковый.

— Люсе, это курица наша, — пояснила Нина Михайловна.

— Дурдом какой-то, — произнёс участковый. Он снял фуражку, вытер рукой выступивший на лбу пот и надел головной убор обратно. Затем достал мобильный телефон из кармана и, взглянув на экран, спросил: — У вас тут вай-фай есть?

— Чего? — спросил Ионов.

— Вай-фай. Ну это… — Балалайка задумался на мгновение, решая, как объяснить что такое вай-фай, а потом, махнув рукой, произнёс, — а, всё равно не поймёте.

— Слушай, умник, — внезапно вскочив с лавки, закричал дед Витя, — знаю я, что такое вай-фай! Ты сюда зачем приехал, сектантов ловить или в интернете сидеть?

— А чего это вы, гражданин, на меня кричите? — возмутился участковый.

— Я тебе сейчас ещё и по голове настучу, чтобы лучше соображал!

Громко залаял Тузик.

— Но-но, — произнёс Балалайка, немного попятившись. — Я всё-таки при исполнении.

— Так, давайте все успокоимся, — сказала Нина Михайловна, решив взять инициативу в свои руки.

Дед Витя сел обратно на лавку, достал пачку папирос и закурил. Берестов просяще на него взглянул. Ионов, увидев этот взгляд, достал из пачки ещё одну папиросу и протянул её Николаю Степановичу. Участковый стоял и не знал, что делать. Затем, переминаясь с ноги на ногу, спросил: — Так может, всё же объясните, что у вас тут за сектанты?

— А кто их знает, — ответила Штольц. — Там недалеко палатки их. Только ушли они уже.

— Куда ушли?

— К главарю, — ответил Ионов.

— К какому главарю?

— Так кто бы знал.

— А возле одной из палаток я нашла вот это, — сказал Нина Михайловна, показав золотую серьгу. — Она была на Ире.

Балалайка раскрыл папку, достал лист бумаги с ручкой и произнёс: — Ладно, давайте по порядку: кто видел пропавшую последним, в чём была одета, кто впервые заметил сектантов и так далее.

Ионов затушил папиросу, взял себя в руки и спокойно и обстоятельно начал рассказывать. Участковый внимательно слушал, кое-что записывал, иногда задавал уточняющие вопросы. Спустя двадцать минут участковый задумчиво произнёс: — Да-а, дела у вас тут творятся. Значит, мне нужно посмотреть этот палаточный лагерь, сплавать на тот берег и поговорить с Хитровым. Я так понимаю, это он первый заметил огни?

Берестов кивнул, а затем спросил:

— Товарищ старший лейтенант, а может, группу захвата вызвать, а то как мы с этими сектантами в одни руки-то справимся?

— Кого-кого? — переспросил участковый.

— Справимся, — зло произнёс дед Витя.

— Нет, ну правда, может, в помощь кого-нибудь себе вызовете, — пояснила мысль Берестова Нина Михайловна.

— Я бы, может, и вызвал, — вздохнул Балалайка, — только вот кого? У нас в отделе всего три человека. Это вам не Москва.

Мимо прошмыгнул Кутузов. Он на мгновенье остановился, взглянул единственным глазом на стража порядка и побежал дальше.

— Ладно, не переживайте, — произнёс старший лейтенант, — разберёмся своими силами.

Несмотря на то, что Балалайка на первый взгляд казался балбесом, свою работу он выполнял исправно и с усердием. Он, может, и был в некотором роде балбесом, но балбесом деятельным. За полдня он тщательно осмотрел палаточный лагерь, исследовав там каждый сантиметр вдоль и поперёк. Затем вместе с дедом Витей на лодке сплавал на другой берег, осмотрел круги на траве и сфотографировал их на телефон.

Вечерело. Ионов и участковый сидели на лавке и курили. Штольц сидела на ступеньках крыльца и плакала. До обеда она держалась молодцом, а затем на неё нахлынуло.

— Понимаете, Виктор Иванович, — устало объяснял старший лейтенант, — ну нету пока состава преступления.

— Как это нет?

— Кто-нибудь видел ваших так называемых сектантов в лицо?

— Нет.

— Вот и я про то же. А то, что палатки там стоят и нет там сейчас никого, так за это в тюрьму не сажают.

— А как же серьга, найденная там?

— А что серьга? Надо ещё доказать, что это серьга с уха Ирины Николаевны. Да даже если и так, то что с того? Мало ли как она там оказалась.

— А круги на траве, курица убитая?

— Ну тут да, это глупо отрицать. Но с пропажей Побелкиной это ещё надо связать. Есть тысячи вариантов, куда она могла деться.

— Так надо ночью туда плыть, там их всех и накроем. Они там будут непременно, чтобы совершить свой мерзкий ритуал.

— Поплывём. Только вот будут ли они там?

— Ну а как же, у них же обряд. Или, думаете, другое место найдут?

— Допустим, они действительно похитили Ирину Николаевну. Похищение человека — дело само по себе резонансное. Могут засесть на дно, затаиться. Если мы имеем дело с сектой, то тут всё ещё сложнее. У них эти жертвоприношения — по каким-нибудь определённым датам. Там своя больная философия. Но самый опасный человек там — это их лидер, главарь. Он мозг всей этой шайки-лейки, остальные — так, одураченные фанатики.

— Зачем ему всё это надо?

— Не знаю. Может, просто психически нездоровый человек, а может, ещё чего.

Дед Витя затушил окурок и о чём-то задумался. Потом вдруг произнёс: — Выпить, что ли, ещё чуть-чуть? Что-то нервы опять расшалились.

— Вы бы лучше поели, у вас же гастрит, — внезапно перестав плакать, произнесла Нина Михайловна.

— Я бы тоже чего перекусить не отказался, — сказал участковый.

— Бутерброды могу с колбасой предложить, — произнёс Ионов.

— Отлично. И кофе. Кофе у вас найдётся?

— Найдётся.

— Отлично, вы тогда пока ставьте чайник, а я пойду с вашим Хитровым поговорю. Может, он что-нибудь расскажет интересное.

Дед Витя молча кивнул и пошёл в дом. Штольц пошла за ним следом. Она решила что-нибудь приготовить поесть мужчинам. Надо было как-то отвлечься, а то ведь действительно можно сойти с ума. Организм требовал деятельности, и надо было чем-то заняться. Приготовить еду, пожалуй, не самый плохой способ. Готовить Нина Михайловна не очень любила, да и получалось у неё это не очень хорошо. Но вот сейчас захотелось именно покулинарить. Объяснение тут простое — у всех разная реакция на стресс.

Балалайка посидел пару минут на лавке, посмотрел на пыльные ботинки, потёр руками уставшие за день ноги, посмотрел на заходящее за горизонт солнце, вздохнул, сунул папку под мышку и нехотя встал с лавки.

Погода была чудесная, пахло свежескошенным сеном, дул лёгкий ветерок с реки. Температура была приятная человеческому телу. Участковый шёл по деревенской грунтовой дороге, загребая ботинками пыль. «Хорошо-то как тут, — произнёс он, вдохнув грудью воздух. — Если бы не это непонятное похищение, остался бы тут на пару дней. Шашлычка бы поел, с Виктором Ивановичем бы водочки выпил».

Старший лейтенант подошёл к дому Хитрова. Точнее, пока что к каменной стене, окружающей владения адвоката. Стена была добротная, из белого камня. Высотой около двух с половиной метров. Дверь в стене была крепкая, железная. Над дверью висела видеокамера, а слева в стене была маленькая кнопка звонка.

«Эх, живут же», — произнёс Дмитрий Юрьевич и позвонил в звонок. Ждать пришлось около двух минут, после чего дверь открылась, и в проёме показалась крупная фигура Хитрова. Он был в своём любимом домашнем халате и тапочках. Лицо его не выражало ничего: ни удивления, ни испуга, ни радости.

— Добрый вечер, старший лейтенант Дмитрий Юрьевич Балалайка. Ваш участковый.

— Вечер добрый, товарищ участковый. Что-то случилось?

— А с чего вы взяли, что что-то случилось? — обезоруживающе улыбаясь, спросил Дмитрий Юрьевич.

— Элементарно, Ватсон: ваша машина стоит возле дома деда Вити целый день. Не в гости же вы к нему приехали. Теперь вот ко мне зачем-то пожаловали. Он что-то натворил? Имейте в виду, он может. Он мне, кстати, не раз угрожал.

— Да? И как именно?

— Говорил, что убьёт.

— Прямо так и говорил?

Адвокат утвердительно кивнул.

— Хорошо, разберёмся, — устало произнёс участковый, — но я к вам по другому поводу.

— По какому же? — заинтересованно взглянул на него Иван Семёнович.

— Может быть, внутрь пустите, там и поговорим. А то устал что-то, целый день на ногах, присесть хочется.

Выражение лица адвоката стало недовольным. Он секунду подумал, а потом произнёс: — Но вы же понимаете, что я пускать вас к себе не обязан?

— Понимаю, — ответил Балалайка и наивно улыбнулся.

— Ну хорошо, проходите, — сказал Хитров, широко распахнув металлическую дверь, впуская участкового.

Внутри у Хитрова было красиво. Двухэтажный домик, стоящий посередине участка, был похож на небольшой дворец. Это сходство особенно подчеркивала большая мраморная лестница, ведущая к входной двери. По бокам от лестницы стояли две статуи в форме львов. На втором этаже был большой балкон, с которого открывался замечательный вид на реку. Слева, вдоль забора, стояла небольшая деревянная беседка, от неё чуть подальше располагался небольшой фонтанчик, из которого била тонкой струйкой вода. Дальше, в глубине участка, виднелось несколько многоэтажных деревянных домиков, наполовину скрытых от людского глаза зеленью деревьев.

— Да-а, красиво тут у вас, — произнёс старший лейтенант, разглядывая всё это великолепие.

— Пройдёмте в беседку, — произнёс Хитров, пропустив мимо ушей высказывание участкового.

Они прошли в беседку и сели за стол друг напротив друга. Балалайка продолжал созерцать убранство внутреннего двора. Затем, увидев стоящую на столе вазу с розами, наклонился, просунул нос в один из бутонов, громко вдохнул запах и произнёс: — Недурно пахнут.

— Так по какому вы поводу? — решил вернуть его с небес на землю Иван Семёнович.

— А вы кем работаете? — будто его не слыша, спросил Балалайка.

— Я адвокат.

— Просто, чтобы отстроить такую красоту, нужны очень большие деньги.

— Я очень хороший адвокат.

— Эх, надо было в адвокаты идти, а не в участковые, — вздохнув, произнёс старший лейтенант. — А я ведь раньше следователем хотел быть, потом опером.

— Так почему не стали?

— Не взяли, сказали, что стране нужны участковые. Оно-то и понятно, участковых нынче мало.

— Так всё-таки, зачем вы ко мне пришли? — уже немного раздражённо спросил Иван Семёнович.

— Соседка ваша пропала.

— Какая соседка? — немного удивлённо спросил адвокат.

— Побелкина Ирина Николаевна, может, слышали про такую.

— Слышал и даже видел.

— Вот как? И где, если не секрет?

— Не секрет. На дне рождения у Николая Степановича.

— Это Берестов который?

— Я смотрю, вы уже и с ним познакомились.

— А как же, работа такая.

— Ну да, ну да. А когда она пропала?

— Похитили. Ночью.

— Вы уверены, что именно похитили, а не пропала?

— Нет, не уверен, но есть ощущение, что это так.

— Интуиция, — улыбнувшись, произнёс Хитров. — Понимаю.

— В нашем деле без неё никуда, — подхватил участковый. — Не знаете, кто бы мог её похитить?

— Это допрос? — спросил адвокат с нотками металла в голосе.

— Нет, что вы, это просто беседа, — улыбнувшись, ответил Балалайка.

Иван Семёнович подумал пару секунд, а затем, наклонившись к столу, тихо произнёс: — Я, конечно, не берусь утверждать, но возможно Галина как-то к этому причастна.

— Что за Галина? — спросил старший лейтенант, тоже перейдя на шёпот.

— Жена Берестова. Там на дне рождения у Ирины Николаевны и Галины конфликт возник.

— Какой же?

— Там кто-то к кому-то приставал: то ли Николай Степанович к Побелкиной, то ли наоборот. Галина это заметила, вот они немного и повздорили.

— Думаете, она как-то может быть к этому причастна?

— Я ничего не думаю, — вновь перейдя на нормальный тон, сказал Хитров. — Я лишь набрасываю варианты.

— Любопытно. А что скажете насчёт сектантов?

— А что тут сказать, — слегка напрягся адвокат, — я их не видел.

— Но круги на траве видели? Огни ночью видели?

— То видел, отрицать не буду. Но сектанты, здесь, в Смородиновке, — это как-то даже смешно. Больная фантазия деда Вити. Вы ведь вероятно от него версию про сектантов услышали?

Балалайка молча кивнул.

— Ну вот, — улыбнувшись, добавил Хитров.

Старший лейтенант в задумчивости побарабанил пальцами по деревянному столу, затем вздохнул, встал, оправил рубашку и произнёс: — Ну что же, посидели, пора и честь знать. Спасибо за разговор.

— Всего доброго, товарищ участковый, — произнёс Хитров, провожая Балалайку.

— Честь имею.

Глава двенадцатая

Засада

Балалайка сидел на кухне у деда Вити и уплетал за обе щеки макароны с сосисками, приготовленные Штольц. Сама Нина Михайловна есть отказалась: не было аппетита. Ионов вяло ковырял вилкой макароны, периодически гоняя их по тарелке. За столом царило молчание: каждый был погружён в свои думы. За окном уже стемнело.

— Сейчас поем, и надо выплывать. Нужно заранее выбрать место для засады, — произнёс старший лейтенант.

— Ну тогда ешь давай быстрей, — пробурчал дед Витя.

— Только я один поплыву.

— Это ещё почему?

— Я не могу подвергать опасности гражданских лиц.

— А я тогда тебе лодку не дам.

— Весомый аргумент. Ладно, чёрт с вами, только без самодеятельности.

— Ну тут как пойдёт.

Участковый быстро уничтожил еду и принялся неторопливо пить горячий чай с лимоном.

— Я тоже с вами, — вдруг опомнилась Штольц.

— Ну уж нет, — заявил Балалайка.

— А что я буду делать? Я же с ума сойду в ожидании.

— Для вас у меня особенное задание.

— Какое?

— Как только мы с Виктором Ивановичем отплывём, вы спрячетесь на берегу в камышах и будете наблюдать, не выплыл ли кто следом? А если да, то отправите мне смс. Свой номер я сейчас вам продиктую.

— А не лучше их здесь поймать, когда они будут в лодку садиться, к чему такие сложности?

— А если они не отсюда? Или, например, они там уже давно?

— Об этом я как-то не подумала.

— Зато я подумал, — сказал участковый, махом допил остатки чая и встал из-за стола. — Ну что, Виктор Иванович, в путь?

— Пойдём уже, — ответил Ионов и вышел из дома.

Участковый, продиктовав Нине Михайловне свой номер телефона, тоже покинул дом.

Тузик тоскливо смотрел вслед удаляющимся фигурам. Он чувствовал, всем своим собачьим сердцем, что у хозяина что-то случилось, но никак не мог понять, что. Сегодня пёс остался без завтрака и без обеда, получив лишь ужин. «Значит, так надо, — подумал пёс, — значит, хозяин был занят чем-то более важным». Тузику раньше, во времена бродяжничества, приходилось не есть по несколько суток, так что отсутствие завтрака и обеда — так, чепуха. Главное, что у пса был хозяин, а если есть хозяин — будет и еда. Рано или поздно. Так что собака перенесла стоически сегодняшние тяготы, не то что эти коты, которые ходили весь день вокруг дома и противно орали. Конечно, Тузик, как и любой другой деревенский пёс, был запасливым, поэтому у него было припрятано несколько косточек на чёрный день. Но вот где конкретно он их закопал, пёс не помнил, а может, не очень и старался вспомнить, ведь голод был не так уж и силён. Пёс вздохнул и улёгся на землю, смотря куда-то вдаль. Тревожно было у него на душе, тревожно.

* * *

Ионов тихо грёб веслами. Участковый сидел на корме лодки и пытался хоть что-то разглядеть в темноте.

— Виктор Иванович, а как вы понимаете, куда плыть? — задал он вопрос.

— По звёздам.

— Ух ты, правда, что ли?

— Шутка. Я же, почитай, всю жизнь здесь живу, маршрут у меня отложен на уровне подсознания. Я даже с закрытыми глазами могу плыть и не заблужусь.

— Круто. Вам тогда на телепередачу какую-нибудь надо, способности свои показать.

— Да иди ты!

— Ладно-ладно, не обижайтесь.

— А чего мне на тебя обижаться — веслом по лбу дам, и все дела.

— А вы злой.

— Какой есть.

— Значит, это правда, что вы Хитрову угрожали? — как бы в продолжение диалога, задал вопрос Балалайка.

— Что, нажаловалась тебе эта морда буржуйская?

— Было такое.

— Что ещё он тебе рассказал?

— Да так, ничего особенного. И всё же, угрожали или нет?

— Не угрожал, а предупреждал.

— И о чём же?

— Чтобы лишнего не болтал. А то начнёт нудить, вот прям как ты.

— Понятно, — произнёс старший лейтенант и продолжил вглядываться в пустоту. — А вы не знаете, он один живёт?

— Кто?

— Адвокат.

— Прислуга у него там, пара человек.

— А жена, дети есть?

— Жена у него умерла, по-моему, давно. А вот ребёнок есть. Сын. Только он больной какой-то.

— А чем болен?

— Да не знаю я. Так-то с виду кабанчик здоровый, только странный какой-то. Буржуй этот его пару раз в деревню привозил, так он даже ни разу на улицу и не вышел, всё в доме сидел. Я сам, конечно, не знаю, но люди говорят, что он на голову болен.

— Псих, что ли?

— Не знаю.

— А лет сколько ему?

— Да лет двадцать, может, поболее.

— Понятно. Скажите, а Хитров знает про сектантов?

— Откуда же ему знать? Это моя догадка. Я ею поделился только со Степанычем, ну и сегодня с Ниной Михайловной. А ты чего спрашиваешь?

— Да так, надо же о чём-то поговорить.

— Ты заканчивай давай с разговорами, скоро на нужном месте будем.

Спустя пару минут лодка мягко ткнулась носом в берег. В ночной тишине отчётливо послышалось журчание родника. Мужчины ещё днем решили, что причалить нужно подальше от поляны с кругами. Естественно, в целях конспирации. Из лодки сначала выбрался дед Витя, прихватив с собой топор, затем старший лейтенант.

— Да-а, не хотел бы я вас встретить ночью в лесу, — произнёс Дмитрий Юрьевич, идя следом за Ионовым и с трудом стараясь не сломать себе ноги в темноте.

— Ты это о чём?

— Это я о топоре. Зачем он вам?

— Вот у тебя сколько в пистолете патронов? — не поворачиваясь и продолжая идти, спросил дед Витя.

— Восемь.

— Вот то-то и оно. А топор, он и в Африке топор.

— Только давайте договоримся, что вы не будете им никого рубить.

— Посмотрим.

* * *

Иван Семёнович налил  коньяк в бокал, посмотрел пару секунд, как напиток играет на свету, и сделал небольшой глоток. Коньяк был хорошим, марочным. Сделав ещё один глоток, он поставил бокал на стол, вздохнул, поправил на себе халат и, обогнув центральную лестницу, которая вела на второй этаж, остановился возле маленькой дубовой двери. Щёлкнув кнопкой выключателя, адвокат толкнул дверь. Свет от лампочки озарил маленькую узкую лестницу, которая вела вниз, в подвал. Хитров именовал его не иначе, как винный погреб. В действительности же это было небольшое помещение, три на три метра, возле стен которого стояли полки с вином. Спустившись на несколько метров вниз, мужчина оказался перед ещё одной дверью. Он достал из кармана халата ключ, вставил его в замочную скважину и повернул. Дверь открылась со скрипом. Посередине помещения стояла деревянная пустая бочка. Хитрову она нравилась, она создавала антураж. На бочке сидела бледная Побелкина. Иван Семёнович вошёл внутрь, прикрыл за собой дверь и произнёс: — Вы бы выпили чего-нибудь, Ирина Николаевна. Тут вино хорошее, уверен, вы такого отродясь не пробовали, да и вряд ли когда-нибудь попробуете. Штопор принести?

— Почему вы меня тут держите? Зачем?

— Уважаемая Ирина Николаевна, — тяжело вздохнув, произнёс Хитров, — поверьте мне, держать вас здесь мне не доставляет никакого удовольствия.

— Но вы меня похитили! — повысила на него голос Побелкина.

— Я вас не похищал, — спокойно ответил адвокат.

— Но я же здесь, в вашем доме.

— Так сложились обстоятельства.

— И что дальше вы будете со мной делать?

— Не знаю, — вновь тяжело вздохнул Хитров.

По его лицу было видно, что у него на душе лежит большой груз, он не знает, что с ним делать, и ему надо им с кем-то поделиться.

— Понимаете, Ирина Николаевна, — начал тихо рассказывать Иван Семёнович, — ситуация непростая, и как из неё выкрутиться я не знаю. У меня есть сын, и я его очень люблю, наверно, как и любой нормальный отец, но проблему он мне в этот раз подкинул непростую. Раньше мы были обычной семьёй: я, жена и сын. Пять лет назад она умерла. Онкология. Мы долго боролись с этой болезнью, но так её и не победили. Сказать, что это было тяжело пережить, — ничего не сказать. Сыну было тяжелее, он ушёл в себя, ни с кем не говорил. А потом, спустя полгода, я начал замечать за ним странности в поведении. Я обратился к врачам, и ему поставили диагноз — шизофрения.

Хитров замолчал. Было видно, что ему тяжело всё это вспоминать и рассказывать.

— Сложно сказать, что послужило причиной возникновения болезни: смерть матери или ещё что-то. Врачи так и не смогли дать мне внятного ответа. Болезнь стремительно прогрессировала, несмотря на самое передовое лечение и лучшие клиники страны и Европы. Спустя время я понял, что всё бесполезно. Его только глушили различными препаратами и превращали в овоща. Тогда было решено: пускай уж лучше он живёт со мной такой, какой он есть, чем его мозг будет разлагаться под воздействием препаратов.

Иван Семёнович замолчал.

— Что было дальше? — тихо спросила Побелкина.

— А дальше — два года назад я привёз его сюда. Здесь же все условия, плюс природа и чистый воздух, всё лучше, чем в столице. Ему здесь понравилось, хотя за пределы дома он предпочитал не выходить. Он начал активно общаться в интернете, с кем-то переписываться.

Хитров вновь замолчал, затем залез в карман халата, пошарил там и вытащил оттуда пустую руку.

— Эх, сигареты наверху забыл, — с сожалением сказал адвокат. — Вам, наверно, интересно, что было дальше?

Побелкина утвердительно кивнула.

— Мой Вовочка слышит голоса и считает себя сыном Тьмы. Такой вот у него бред. Активно общаясь в интернете, он нашёл людей, которые поверили ему. Как говорится, для любой веры, даже самой бредовой, найдутся свои фанаты. Получилось что-то вроде секты. Как-то по-другому я назвать это и не могу. Они в прошлом году приезжали сюда и жили там же, где и сейчас, в палатках. Называли его Учитель. Я тогда не придал этому никакого значения, считал это какой-то игрой. Наоборот, я был даже рад, что он хоть с кем-то общается, потому что после смерти жены он был нелюдим. Единственным моим условием было, чтобы они жили не в нашем доме и чтобы никто не видел, как они общаются с моим сыном.

— Что было дальше? — спросила Ирина Николаевна, потому что Хитров опять замолчал. С каждым сказанным им словом ей становилось всё страшнее и страшнее.

— Видимо, где-то я упустил ситуацию. В этом году начались жертвоприношения. Наверно, болезнь действительно прогрессирует. Я ведь сам до последнего не знал, что круги на том берегу — это дело рук секты моего сына.

— Какие круги?

— А вы не знаете?

— Нет.

— Значит, Виктор Иванович вам ничего не рассказал. Да я и сам бы не узнал подробностей, если бы Вова не проговорился. Сначала они похитили курицу и убили её, теперь вот перешли на людей. К вашему несчастью, вы оказались их жертвой.

— Курицу убили? — переспросила Побелкина.

— Курицу, — ответил Хитров, не понимая вопроса.

— Это была моя Люся, — тихо произнесла Ирина Николаевна.

— Значит, вам вдвойне не повезло. Наверно, злой рок. И у меня, наверно, злой рок. Похоже, это мне наказание за всех тех злодеев, которых я защищал в суде. Благодаря мне их же всех оправдали.

— Вы собираетесь отдать меня своему сыну, чтобы он со своими друзьями принёс меня в жертву? — задала Побелкина вопрос, который сейчас интересовал её острее всего.

Хитров помотал головой. Затем сказал: — Наверное, вас бы принесли в жертву, если бы оставили до следующей ночи у себя в лагере. Но один из этих придурков, Алексий вроде зовут, решил, что днём вас могут начать искать, и оставаться в лагере дальше небезопасно. Признаться, своя доля логики в этом есть. И он вместе с вами и другими придурками припёрся в мой дом. Не ко мне они, конечно, пришли, а к моему сыну, но это сути дела не меняет. Представляете, каково было моё удивление, когда я обнаружил сначала этих идиотов в мантиях, а потом вас в подвале?

Побелкина отрицательно замотала головой.

— Вот после этого Вова-то мне всё и рассказал. И что мне теперь делать со всем этим, я не знаю.

— Отпустите меня, — с надеждой в глазах произнесла Ирина Николаевна.

— Не могу, — опустив голову, сказал Иван Семёнович.

— Почему?

— Вы же в полицию сразу побежите, — ответил Хитров и посмотрел на Побелкину. Та молчала.

— Побежите, побежите, по глазам вижу.

— Но вы же меня не похищали, чего вы боитесь?

— Да, но я укрываю вас в своём доме. К тому же, хоть даже и мой сын вас не похищал, но он косвенно к этому причастен. В тюрьму его, конечно, не посадят, но вот на принудительное лечение положат. А я этого не хочу. К тому же вся эта история, если она всплывёт, очень негативно скажется на моей репутации.

— И что же, вы меня убьёте? — испуганно, дрожащим голосом спросила Ирина Николаевна.

— Лично я не хочу никого убивать, я же не убийца. Но и как разрешить эту ситуацию, я пока не знаю. Я буду думать, Ирина Николаевна, я буду думать.

Иван Семёнович развернулся и вышел из подвала. Дверь захлопнулась. Раздался звук закрываемого замка. Побелкина осталась одна.

* * *

Ионов и участковый уже полчаса сидели в засаде. Они удобно расположились на окраине лесочка, между двух деревьев. Спереди же их прикрывал густой кустарник. Балалайка периодически кряхтел и отгонял от себя назойливых комаров. Комаров было много, и старший лейтенант время от времени хлопал себя то по рукам, то по ногам. Ионов же сидел спокойно, насекомые его не кусали.

— Сволочи, как с цепи сорвались, — тихо произнёс Дмитрий Юрьевич, почёсывая очередное укушенное место.

— Курить хочется, — сказал дед Витя, не обращая никакого внимания на муки старшего лейтенанта.

— Нельзя, огонёк могут увидеть.

— Я аккуратно рукой прикрою.

— Запах учуют.

Дед Витя тяжело вздохнул. Внезапно участковый слегка подпрыгнул и тихо выругался.

— Ты чего, Юрьич?

— Да телефон жужжит.

Балалайка достал из кармана мобильник и произнёс:

— Смс от Нины Михайловны.

— Что там? — тут же заинтересовался Ионов и попытался взглянуть на дисплей телефона.

— Пишет, что видит, как отплывает лодка.

— Значит, скоро будет шоу, — сказал дед Витя и нежно погладил топор.

— Вы где таких слов нахватались, Виктор Иванович? — поинтересовался страж порядка, убирая в карман телефон.

— Телевизор смотрю.

— Телевизор — зло.

— Согласен. Но порой только с ним и можно о чём-то поговорить.

— А как же дети, внуки, — не навещают?

— Редко. Работы, говорят, много. Но их тоже можно понять. Так что порой все мои собеседники за день — это коты и собака. Ну и с телевизором иногда чуть-чуть поругаюсь. Хорошо, что Николай Степанович иногда заходит. Он, конечно, чудак ещё тот, но всё же человек, причём не самый плохой.

— Ну, теперь-то веселее будет.

— Ты это о чём?

— Об Ирине Николаевне. Любите её?

— Слушай, Юрьич, а тебе не кажется, что ты слишком много болтаешь?

— Я пониманию, переживаете за неё. Но не волнуйтесь, всё будет хорошо, — произнёс Балалайка, пропустив замечание Ионова мимо ушей.

— Ты-то откуда знаешь?

— Чувствую.

— Надо же, чувствительный какой.

— Это мне от бабки по наследству перешло. Она раньше людям на картах гадала. И что самое удивительное — что ни скажет, всё сбудется. А с недавних пор и я за собой начал замечать что-то такое.

— Что именно?

Но участковый не ответил. Он внезапно замер и принялся вслушиваться в тишину.

— Кажется, идут, — прошептал он.

Впереди, на поляне, появились четыре человека в белых длинных мантиях. Дед Витя было дёрнулся вперёд, намереваясь выскочить из-за деревьев, но Дмитрий Юрьевич его остановил, положив руку на плечо.

— Тише.

— Чего тише — вон они, сектанты, хватать надо.

— Тише Виктор Иванович, вы что, не видите, что с ними нет Ирины Николаевны?

А тем временем на поляне люди в мантиях готовились к обряду.

— Ты, Миридий, собери веток каких-нибудь и палок, нужно разжечь костёр. Когда придёт Учитель, всё должно быть готово, — отдал приказ один из них.

— Хорошо, Алексий.

— Почему Учитель не поплыл вместе с нами? — спросил один из сектантов у Алексия.

— Потому что он должен подготовить жертву к таинству и прийти сюда с ней, когда всё будет готово к обряду.

Балалайка внимательно слушал всё, о чём говорили на поляне. Не всё, конечно, можно было разобрать, но общий смысл был понятен.

— Чую, не придёт их главарь, — сказал дед Витя, который тоже всё слышал.

— Откуда такая уверенность?

— Ты целый день мозолил глаза в деревне. Ежу понятно, что твоё присутствие не просто так, а в связи с пропажей Ирины Николаевны. Вот их лидер и допёр до этого, поэтому он вряд ли здесь появится.

— Разумно. Что же тогда здесь делают эти четверо?

— Не знаю. Но знаю одно: надо их брать.

— А что мы им предъявим, Виктор Иванович?

— Так они же человека похитили?

— А доказательства? Где доказательства? А жечь по ночам костры, топтать траву и собираться в кучи у нас в стране пока ещё не запрещено.

— Ты мне дай пять минут, и будут у тебя все доказательства. Они признаются во всём, даже в том, чего не совершали.

— Нет, — решительно заявил участковый. — Не забывайте, наша цель — спасти Ирину Николаевну. А эти люди — так, слепые фанатики. Такие могут и под пытками ничего не рассказать.

— И что тогда будем делать?

— Ничего. Сидеть и ждать.

Они стали молча наблюдать, как тот, кого назвали Миридием, ходил и собирал маленькие ветки и исправно носил их на место будущего костра. Другой человек принялся разжигать огонь.

— Что ты ветки всякие носишь? — обратился к добытчику древесины Алексий.

— Так крупнее ведь нет ничего.

— Иди вон в лесок сходи, поищи, там наверняка что-нибудь посущественней есть.

Сектант развернулся и направился в сторону деревьев, как раз в то место, где сидели в засаде участковый и Ионов.

— Слышь, Дмитрий Юрьевич, он к нам идёт, — зашептал дед Витя.

— Вижу.

— Что делать-то будем, уползти уже не успеем.

— Значит, будем брать.

— Понял.

Миридий был уже в трёх метрах от места засады. Ещё один шаг, другой. Расстояние сократилось до двух метров. Вдруг сектант остановился, замер и принялся вглядываться в темноту. Ионов со старшим лейтенантом сидели едва дыша.

— Показалось, что ли, — тихо пробубнил Миридий и продолжил идти.

Балалайка вскочил перед самым его лицом. Сначала он ударил сектанта кулаком в живот, а потом повалил его в траву, закрыв рукой рот. Мельком глянув на поляну, участковый успокоился: никто ничего не заметил. Миридий вяло дёргался, пытался что-то мычать через ладонь, закрывающую, его рот, и смотрел выпученными глазами на участкового, который навис над ним.

— И что теперь с ним делать? — спросил Ионов.

— Не знаю. Связать бы его, чтобы не убежал.

— Чем связать?

— Верёвки нет?

— Откуда? Давай его просто вырубим, и всё, — предложил дед Витя, взявшись за рукоятку топора.

— Не надо, Виктор Иванович, вдруг вы силу не рассчитаете и вырубите его навсегда. Надо кляп найти.

Дед Витя, ничего не говоря, сел на траву, поднял правую ногу и снял с себя сапог. Затем стянул носок и свернул в трубочку. Участковый убрал руку, и Ионов тут же запихнул в рот Миридия носок. Сектант промычал что-то нечленораздельное.

— А вы жестокий человек, Виктор Иванович, — произнёс старший лейтенант, улыбаясь.

— Не я такой, жизнь такая.

— И всё-таки, чем бы его связать?

— Может, всё же вырубить?

— Не стоит.

Дед Витя надел сапог обратно, на босую ногу, вздохнул и достал из кармана кусок алюминиевого провода.

— Ну, если только вот этим, — сказал он.

— Ну чего, не самый плохой вариант, — произнёс Балалайка. — Жестковато, конечно, будет, ну да ничего, потерпит.

Дмитрий Юрьевич перевернул Миридия на живот, загнул ему за спину руки, подтянул к ним ноги и смотал всё вместе проводом.

— Ловко, — подметил Ионов.

— А главное, надёжно. Передвигаться он теперь сможет только как гусеница.

— И что теперь?

— А теперь валить надо отсюда, Виктор Иванович.

— Что? Как? Зачем?

— Потом объясню.

— Но как же…

— Пойдёмте-пойдёмте, — произнёс участковый и подтолкнул Ионова в спину.

Они отошли на несколько метров, после чего дед Витя не выдержал и разразился потоком вопросов.

— Юрьич, объясни, почему мы уходим?

— Потому что скоро остальные его хватятся.

— И что?

— И обнаружат нас.

— Ну и что? — вновь спросил дед Витя, немного повысив голос.

— Тише, Виктор Иванович, а то нас услышат. Вы не понимаете, это не просто люди, это фанатики. Это одного нам удалось схватить, с остальными можем и не справиться.

— Так у тебя же пистолет, а у меня топор?

— Вот в том-то и дело. Они приверженцы своей неведомой веры, живыми могут и не даться. Они будут яростно сопротивляться. И я уверен, что направленный на них пистолет их не остановит.

— Ну и выстрелишь в кого-нибудь.

— Ага, и посадят меня. Какие у нас против них доказательства? Что я потом объясню на суде: почему стрелял в людей, которые просто мирно собрались разжечь костёр ночью?

— Так давай я вернусь и выбью из них сначала всю дурь, а потом всю правду.

— И посадят вас. Ирине Николаевне это никак не поможет. И ближайшие лет десять — пятнадцать вы её точно не увидите.

— Но как же главарь, он же должен сейчас прийти?

— Да не придёт он, — произнёс старший лейтенант, пробираясь сквозь заросли леса. — Вы были правы, он наверняка знает, что здесь его ждёт засада.

— А этих тогда он сюда зачем отправил?

— Чтобы я их арестовал или, ещё чего лучше, подстрелил. Это его план. А раз он на это решился, значит, он точно уверен, что при любом раскладе они нам ничего не расскажут. Я же вам говорю, фанатики.

— А для чего ему это всё?

— Чтобы выиграть время. Пока мы с ними провозимся, пока я в город их отвезу, пока документы на них оформлю, пока буду объясняться с начальством, пройдёт куча времени. А в итоге выйдет, что у нас на них ничего, и в конце концов их отпустят.

Они вышли из леса, прошли по тропинке и подошли к лодке. Всё это время Виктор Иванович напряжённо думал, стараясь найти решение проблемы. Казалось, ответ так близко, но нет, снова не то. Ионов залез в лодку, следом забрался участковый.

— Он убьёт её? — упавшим голосом спросил дед Витя.

— Варианта два: либо он убьёт её и попытается скрыться из деревни, либо захочет скрыться вместе с ней. Вот именно для этого ему и нужно выиграть время. Если бы мы повязали этих сектантов, на фоне всей этой шумихи его отъезд был бы незаметен.

— Так ты считаешь, что он из нашей деревни? — спросил Ионов, взявшись за вёсла.

— Наверняка.

— Ну мы же не будем сидеть сложа руки?

— Не будем. Но мне тоже нужно время. Есть пара версий, их необходимо проверить.

— Может, проследить за этими сектантами — куда они денутся после того, как их главарь не придёт? Они ведь наверняка вернутся к нему в дом.

— Не думаю. Он, скорее всего, дал им чёткие указания по всем внештатным ситуациям.

— И они их будут выполнять?

— Религиозные фанатики — страшные люди. Дайте мне полдня, Виктор Иванович, и я решу этот ребус. Поверьте мне.

— Я не склонен верить людям.

— В этот раз у вас нет выбора.

Лодка тихо плыла по реке. Ионов ещё несколько раз порывался вернуться и вытрясти из сектантов душу, но каждый раз участковый находил нужные слова, чтобы его остановить. Причалив к берегу, Балалайка тут же принялся кому-то звонить. Дозвонившись, что-то долго объяснял. Закончив разговаривать, они с дедом Витей пошли к дому.

— Что теперь? — спросил дед Витя, доставая папиросу и закуривая.

— Ждать утра. Я позвонил в отдел, попросил пробить одного человечка, но информация будет только к утру.

— Кого именно? Ты кого-то подозреваешь?

— Не хочу говорить, вдруг окажется пустышкой, а вы дел со своим топором натворите. К тому же это всего лишь предположение. Возможно, даже попытка попасть пальцем в небо.

— А если не попадёшь?

— Стараюсь об этом пока не думать.

Они подошли к дому. Тузик встретил хозяина радостным лаем и активным вилянием хвоста. Он был рад всем своим собачьим сердцем, что хозяин вернулся и что с ним всё в порядке. Ионов ласково потрепал пса за уши. Тут же появилась, будто из ниоткуда, Штольц. Быстро окинув мужчин взглядом, она поняла, что вернулись они одни. Спрашивать ничего не стала, лишь устало и обессиленно села на лавку. Дед Витя вошёл в дом, прошёл на кухню, открыл сундук и достал оттуда бутылку водки. Свернув пробку, осушил её одним махом наполовину.

На кухню зашёл участковый, немного помялся и спросил:

— Виктор Иванович, переночевать-то у вас можно? В город-то мне возвращаться не резон, через пару часов рассвет.

— В сенцах ляжешь. Я тебе матрас принесу.

— Добро, — устало улыбнувшись, произнёс участковый.

— Эх, мягкий я что-то стал, слабохарактерный. Надо было не слушать тебя, а свернуть этим сектантам шею. Хоть какая-то радость была бы. Старею, наверно. Раньше таким не был, сам на себя стал не похож.

— Это не старость, Виктор Иванович, это любовь. Иногда она размягчает даже самое чёрствое сердце. Это как вода, которая из засохшего сухаря делает мякиш. И это совсем не означает, что это плохо.

Глава тринадцатая

Не уходи из моих снов

Проснулся дед Витя, как ни странно, в хорошем расположении духа. Ему снился чудесный сон, где они с Ириной Николаевной были вместе. Но сны снами, а возвращение в суровую реальность неизбежно. Голова болела, то ли от недосыпа, то ли ещё от чего. Он почти всю ночь не спал, много курил, думал. От отчаяния он даже хотел поджечь всю деревню, мотивируя это тем, что раз ему плохо, то должно быть плохо и всем. К счастью, он был замечен Ниной Михайловной, когда задумчиво стоял возле канистры с бензином. Ей удалось его отговорить. Под утро Ионов лёг на диван и забылся коротким сном.

Штольц с первыми лучами солнца ушла к себе в дом. Нужно было отдохнуть хоть чуть-чуть, ведь неизвестно, что принесёт новый день. Тяжёлая ночь выдалась и для Тузика. Он видел, как хозяин не спит, поэтому не мог спокойно спать и сам. К тому же в доме находилось слишком много посторонних лиц, и бдительность терять было нельзя. Пёс периодически то уходил в дрёму, то открывал глаза — посмотреть, всё ли в порядке.

А вот Балалайка спал крепким сном. Нервы у него были железные, и его не напрягало ни то, что он спит в чужом доме, ни то, что совсем рядом орудует секта. Его не разбудило даже то, что дед Витя один раз наступил на его ногу, проходя мимо. Дмитрий Юрьевич лежал на матрасе, в сенцах, накрывшись простыней, и негромко похрапывал.

Утро было пасмурное. Дождя не было, было даже тепло, но небо сплошь затянуло облаками. Какое-то отдалённое предчувствие дождя витало в воздухе. Лучше всего это ощущали коты. Сегодняшним утром они предпочитали оставаться в доме. Ещё ночью, заприметив спящего участкового, Кутузов обнюхал его, а затем улёгся в ногах. Цыган подошёл позже и захотел познакомиться со старшим лейтенантом лично. Кот принялся обнюхивать лицо участкового, щекоча его своими длинными усами. Дмитрий Юрьевич во сне отмахнулся от него и укрылся простынёй с головой. Цыган, ничуть не обидевшись, лёг под бок участковому. Так они и проспали до утра.

Балалайка открыл глаза и громко чихнул. Кутузов, резко проснувшись, отбежал от человека на несколько метров. Старший лейтенант чихнул снова. Цыган лениво открыл глаза, зевнул, потянулся и сел на задние лапы возле Балалайки, принявшись смотреть на него.

— Проснулся? — спросил дед Витя, выйдя в сенцы и дымя папиросой.

— Да, — ответил Дмитрий Юрьевич, вытаскивая клок шерсти из носа и рта.

— Кофе будешь, участковый?

— Не откажусь.

Цыган громко мяукнул, требуя уделить и ему внимание. Дмитрий Юрьевич снова чихнул.

— Чего расчихался-то, простыл что ли?

— Да нет, это у меня на кошек аллергия, — ответил Балалайка и громко шмыгнул носом.

— Аллергия какая-то. Как тебя, такого больного, в полицию-то взяли? — недовольно пробурчал Ионов и ушёл на кухню.

Балалайка оглядел на себе помятую форму и попытался разгладить складки ладонью. Особых успехов это не принесло. «А ничего, — подумал участковый, — авось не на приём к генералу иду». Расчесав пальцами волосы на голове, он отправился на кухню.

Дед Витя сидел за столом на сундуке и сосредоточенно намазывал ножом масло на хлеб. Из двух кружек, стоящих на столе, ароматно дымился кофе. Ионов пододвинул одну из них в сторону старшего лейтенанта со словами «Пей. Правда, без сахара. Я сам-то сахар не ем».

— И для гостей не держите? — поинтересовался Дмитрий Юрьевич, садясь на стул.

— Дома пускай сахар жрут. Мои все запасы Николай Степанович уничтожил.

Участковый взял кружку двумя руками. Тепло от напитка сразу передалось телу. Погревшись так пару секунд, он сделал глоток. Горький, горячий напиток прошёл по пищеводу и оказался в пустом желудке. Кофеин незамедлительно ударил в мозг.

— Хороший у вас кофе.

— Обычный, в магазине взял, по акции. Кстати, у меня мёд есть. Будешь мёд?

— А давайте.

— Мёд, особенно с утра, очень хорошо. Он же от всех болезней помогает, — с этими словами Ионов открыл крышку сундука и достал из него литровую банку с тёмно-жёлтым содержимым.

Дмитрий Юрьевич открыл крышку, зачерпнул ложкой тягучую субстанцию и отправил рот.

— Вкусно? — поинтересовался Ионов.

— Очень, — ответил участковый, зачерпывая вторую ложку.

— Ешь-ешь, здоровый будешь. Знаешь, сколько пчёл трудилось, чтобы получилась вот такая баночка? Это же тысячи километров полёта.

Страж порядка вдруг замер, перестав жевать, и вопросительно взглянул на Виктора Ивановича.

— Чего уставился? — произнёс Ионов.

— А чего это вы, Виктор Иванович, такой добренький?

— Вот вы, люди, конечно, странные существа, — хлопнув рукой по столу, сказал дед Витя. — Злой — плохо, добрый — тоже плохо.

— Просто странно себя ведёте, кофе вот с мёдом угощаете. Никак задумали чего?

— Не задумал я ничего, — обиделся дед Витя, — всё от чистого сердца.

— Э, нет, я же вижу! Виктор Иванович, рассказываете.

С полминуты Балалайка пристально смотрел на Ионова. Тот в ответ сидел с маской безразличия на лице. Затем дед Витя не выдержал и, наклонившись над столом, заговорщически начал излагать: — Смотри, я что придумал: из деревни есть только две дороги. Мы их перекроем. Это для начала, чтобы преступник не утёк из деревни. Затем мы проведём шмон.

— Чего мы проведём? — переспросил Дмитрий Юрьевич.

— Шмон. Обыщем каждый дом. Я лично могу обыскать, а ты в сторонке постоишь.

— А если кто не согласится, чтобы его дом обыскивали? — задал тут же назревший вопрос участковый.

— А тут без вариантов, Дмитрий Юрьевич: если мне надо, значит, надо. Хватит сидеть без дела, и так из-за твоей мягкотелости я уйму времени потерял.

— Извините, Виктор Иванович, этого я вам сделать не позволю. И не потому, что я такой правильный и это незаконно, а потому, что любое противоправное действие с вашей стороны даст только лишнее время преступнику, отвлечёт от него внимание.

— Не позволит он, — повысил на участкового голос Ионов, — а справишься? Ты не смотри, что я с виду, может быть, не внушительный, я так-то ого-го, и силищи во мне немерено. Я тебя вместе с твоим уазиком переверну и в реке утоплю.

— Я верю, верю, — подняв руки вверх, с улыбкой произнёс старший лейтенант. — Только давайте вы мне хотя бы дадите время, нужно ещё кое с кем поговорить.

— Ладно, — согласился Ионов. — До обеда даю тебе срок. Если после обеда никаких хороших вестей не будет, я начну действовать сам.

— Понял, — сказал участковый, мигом допил оставшийся в кружке кофе и встал из-за стола.

— Ты куда сейчас? — заинтересованно спросил дед Витя.

— К Галине Берестовой. Хитров мне рассказал, что у неё с Ириной Николаевной на дне рождения возник конфликт.

— Ерунда всё это, — отмахнулся рукой Ионов. — Галина, конечно, женщина с характером, но не могла она человека похитить. Ты же сам видел, что это сектанты. Стоп, или ты думаешь, что она их лидер? Нет, ну это ты, брат, загнул.

— Я пока ничего не думаю, но поговорить с ней надо, вдруг что-то важное всплывёт. История составляется из крупиц.

— Ну попробуй, только всё равно дохлый номер.

Дмитрий Юрьевич кивнул и вышел.

Воздух на улице был свежим. Дождя не было, но небо по-прежнему было затянуто облаками. Участковый вдохнул полной грудью воздух, шумно выдохнул и чему-то улыбнулся. Тузик сидел возле будки и смотрел на офицера. Пёс не испытывал к нему особых симпатий, но и злости к нему не питал. Раз хозяин пустил его в дом, значит, он не опасен. Но ухо всё равно нужно было держать востро. В конце концов, у каждого своя служба. Дмитрий Юрьевич сделал шаг по направлению к собаке, намереваясь его погладить, но Тузик грозно зарычал. Не любил он всякие нежности и позволял себя гладить только хозяину. Участковый в шутку погрозил собаке пальцем и отправился к дому Берестовых.

* * *

Галина Берестова яростно окучивала грядки маленькой тяпкой, одновременно ругаясь на супруга. Тот сидел на маленьком стульчике, закутанный в телогрейку, улыбался и невпопад оправдывался.

— Ты лентяй, Коля. Лентяем был, лентяем и помрёшь, — распекала его жена. Комья земли летели во все стороны из-под садового инструмента.

— Галя, говорю же тебе, я заболел.

— Чем же ты заболел-то, а?

— Простудился, — ответил Николай Степанович и попытался чихнуть.

— Где же ты умудрился простудиться? На улице лето, сам укутанный вечно ходишь.

— У меня иммунитет слабый. Много ли мне надо?

— Как водку пить, так у тебя иммунитет сильный.

— А что я, имею право. Я, в конце концов, на пенсии и пью на свои деньги.

Зря он это сказал. Но понял Николай Степанович это поздно. Галина выпрямилась во весь рост, развернулась лицом к мужу, швырнула в сторону тяпку и закричала:

— А я в этой жизни на что имею право?

— Простите, не помешаю? — раздался голос участкового. В запале ссоры никто и не заметил, как он зашёл.

Галина тут же изменилась в лице и натянула на себя приветливую улыбку.

— Что вы, Дмитрий Юрьевич, конечно же, не помешали, заходите, — быстро затараторил Берестов, радуясь, что таким образом сумел избежать скандала с женой.

— Я, собственно, к супруге вашей.

— Ко мне? — удивилась Галина. Она поправила на себе старенькую кофту и подошла к офицеру.

— Да-да, к вам. Не буду ходить вокруг да около, а начну сразу о главном. Вы, наверное, слышали, что пропала Ирина Николаевна?

— Как же, слышала. Несчастная женщина. Где она, что с ней — одному богу известно. И ведь раньше-то у нас в деревне спокойно было, а теперь-то что твориться стало! И как дальше жить?

— И откуда же вы знаете, что она пропала? — задал вопрос Балалайка, прервав поток слов женщины.

— Так муж сказал, — кивнула она на Николая Степановича.

Берестов улыбнулся и виновато развёл руки в стороны.

— А вот говорят, что у вас конфликт с ней был? — задал интересующий его вопрос Дмитрий Юрьевич.

— С кем?

— С Ириной Николаевной.

— Да какой там конфликт, так, повздорили немного, — улыбнувшись, ответила Галина. Перед участковым она старалась вести себя заискивающе.

— И всё же?

— Да муж мой, пьяный, приставать к ней начал, а я неправильно разобралась в ситуации.

— А после конфликта вы с ней виделись?

— Нет. Её тут же увёл Виктор Иванович, а потом нам встречаться повода не было.

— Ну хорошо. А ничего странного в последнее время в деревне не замечали? — задал вопрос старший лейтенант, не зная, что ещё спросить.

— Странного? Дайте-ка подумать, — Галина ненадолго замолчала, а потом радостно воскликнула: — Как же, было, было кое-что.

— И что же?

— Цветы у меня кто-то вырвал.

— Какие цветы?

— Розы. Целых пять штук. И ведь что странно: раньше-то у нас в Смородиновке воровства не было. И ведь, главное, знали, что рвать, — самый дорогой сорт.

— Что за сорт?

— Бенджамин Бриттен. В деревне ни у кого такого нет. Да что там в деревне, во всём районе. Да, пожалуй, и в области.

— Понятно, — произнёс Балалайка, разом потеряв интерес к беседе. — Что же, спасибо вам, что уделили мне время. Мне пора, честь имею!

Участковый развернулся и пошёл по направлению к калитке. Галина грозно взглянула на мужа, ничуть не забыв о недавней ссоре и явно намереваясь её продолжить. Николай Степанович тут же прочитал это в глазах жены, вскочил со стула и с криком «Дмитрий Юрьевич, подождите!» бросился за полицейским. Участковый только успел выйти за забор. Он тут же обернулся на крик. Берестов подбежал к нему запыхавшимся, хотя преодолел расстояние всего метров десять.

— Чего вам? — поинтересовался старший лейтенант.

— Это самое… розы никто не воровал.

Дмитрий Юрьевич смотрел на Берестова вопросительно.

— Это я их сорвал, — пояснил Николай Степанович.

— И зачем же?

— Виктор Иванович просил. Ему же на свидание цветы были нужны. Только Галине не говорите, а то она меня убьёт.

— То есть вы хотите сказать, что эти цветы он подарил Побелкиной?

— Ну да.

— А напомните, что за сорт?

— Бенджамин Бриттен. В деревне такого ни у кого нет. Да что там в деревне, в районе.

— Я понял, — прервал его Иван Юрьевич. — А запах? Нет ли у них какого-то особого запаха?

— Как же нет — есть. Грушей они пахнут.

— Грушей, говорите?

— Да, — радостно кивнул Берестов.

Участковый задумался. Думы его были недолгими, их прервал телефонный звонок.

— Да, — ответил Дмитрий Юрьевич на звонок. — Привет, Семён. Да-да, просил. Слушаю.

Разговор был коротким. В течение минуты. Балалайка выслушивал собеседника, и лицо его менялось на глазах. Затем он поблагодарил звонящего и убрал телефон в карман.

— Кто звонил? — ненавязчиво поинтересовался Берестов.

— Капитан, с работы.

— И что сказал?

Участковый вдруг пришёл в себя, понял, что зачем-то объясняется перед этим человеком, и произнёс:

— Извините, мне надо идти.

Николай Степанович постоял несколько секунд, глядя в спину уходящего стража порядка, затем повернул налево и направился к дому Виктора Ивановича. Домой ему сейчас возвращаться было небезопасно. Необходимо выждать время, пока Галина остынет.

* * *

Звонил Дмитрий Юрьевич в дверь долго. Никто не открывал. Глазок видеокамеры надменно смотрел на него. Старший лейтенант хотел уже бросить эти бесплодные попытки и найти другой способ попасть на территорию дома адвоката, как вдруг замок щёлкнул, и дверь открылась. В проёме показалась фигура Хитрова. Одет сегодня он был в синий костюм и белоснежную рубашку под ним.

— А, товарищ участковый, — вместо приветствия произнёс недовольно Иван Семёнович, — какими судьбами?

— Да вот мимо проходил, дай, думаю, зайду, — ответил старший лейтенант и посмотрел на небо. — Как считаете, дождь будет?

— Не знаю, — сказал Хитров и изобразил на лице улыбку.

— А вы куда-то собрались? — поинтересовался офицер.

— В Москву пора. Работа, знаете ли.

— Ну да, ну да, — пробубнил участковый.

— Вы извините, мне собираться надо, спешу, — произнёс Иван Семёнович и попытался закрыть дверь.

Балалайка схватил правой рукой дверь, не дав её закрыть, и с серьёзным видом произнёс: — Поговорим?

Адвокат оставил попытки закрыть дверь, внимательно посмотрел в глаза участкового и сказал: — О чём?

— Да хоть о чём, о погоде, например, или о литературе. Вы читали роман «Отцы и дети»?

— Читал.

— Может быть, обсудим. Пустите?

Иван Семёнович несколько секунд смотрел на полицейского, пытаясь осознать смысл сказанных им фраз, затем широко раскрыл дверь и жестом пригласил войти. Участковый зашёл и уверенно направился в сторону беседки. Затем сел на лавку за стол и стал ожидать, когда к нему присоединится Хитров. Адвокат удивлённо посмотрел на Балалайку, но ничего не сказал. Он немного постоял, что-то обдумывая, а затем присоединился к Дмитрию Юрьевичу. Они сидели и смотрели друг на друга.

— А всё-таки хорошо тут у вас, — первый нарушил молчание участковый.

Хитров никак не прокомментировал эту реплику.

— А где цветочки? — как бы невзначай поинтересовался старший лейтенант.

— Какие цветочки?

— Ну, вчера тут у вас на столе стояли. У них ещё запах такой необычный был.

— Выкинул.

— Зря, хорошие были розы.

— Завяли.

— А где вы их взяли?

— Вы о цветах сюда пришли поговорить?

— И о них тоже. Сорт-то редкий. Такие розы только у Галины Берестовой растут.

— Не только, у меня тоже растут.

— Вот как, а что за сорт, как называется, не подскажете? Тоже вот думаю у себя на даче посадить.

— Не помню.

— А может, сорвёте мне штучки три, я девушке своей их подарю?

— Кончились, — раздражённо ответил адвокат.

— Жаль. Сорт-то Бенджамин Бриттен называется. Такие же, с огорода Берестовой, Ирине Николаевне подарил Ионов. А потом она пропала, а вчера они у вас стояли.

— Вы меня в чём-то обвиняете?

— Да что вы, мы просто беседуем. Для сектантов обряд, знаки и символика — дело очень значимое. Ведь что получается: человек, который похитил Побелкину, прихватил с собой и цветы. Они олицетворяют для сектанта некий символ победы над жертвой. Это как зарубка на прикладе ружья. И вот эти цветы вдруг оказались вчера у вас.

— Да что вы такое несёте, — взревел Хитров. — Вы хоть понимаете, с кем вы разговариваете и какие у меня есть связи?

— Думаю, большие. В курсе всей вашей биографии, только что просветили. Вы защищали нескольких очень серьёзных людей. А вот сын, видимо, не пошёл по вашим стопам, — Дмитрий Юрьевич замолчал, наблюдая за реакцией адвоката. – А знаете, почему я ещё вчера подумал, что вы причастны ко всей этой истории? По вашей реакции на мой вопрос про сектантов. Вы не могли про них знать и должны были как минимум удивиться моему вопросу. Но вы сходу начали рьяно отрицать, что их здесь нет и быть не может. Сразу стало понятно, что вы что – то скрываете. Потом я расспросил Ионова, про вас, про вашу жизнь и семью. И он мне поведал, что у вас есть сын. И он какой – то особенный, на улицу не выходит, дома сидит. После этого, у меня стало двое подозреваемых. Когда ночью, на том берегу не была обнаружена Побелкина, мне ничего не оставалось, как попросить сослуживца нарыть на вас досье. Кроме вашей семьи думать мне было не на кого, но и заявиться к вам мне было не с чем. Сегодня утром, после разговора с Берестовыми я узнал про цветы. И вот это уже окончательно меня убедило в вашей причастности к истории с похищением. Непонятно только было, кто из вас лидер секты: вы или ваш сын. А потом мне позвонили из отдела, рассказали и про вас и про то, чем болеет ваш сын. И в голове у меня сразу всё сложилось в единую картину.

Хитров немного поник, но старался держать себя в руках.

— Шизофрения — болезнь неприятная, особенно для родителей, — подкинул ещё одну фразу участковый.

Хитров поиграл желваками на лице и сдержанно произнёс: — Может, уже начнёте говорить напрямую?

— Она жива?

— Кто?

— Вы сами знаете.

— Не понимаю вас.

— Отпустите её. Ваш сын болен, и за организацию секты и похищение человека ему ничего не будет, тем более что похищал не он, а его послушники. Ну а я, так и быть, сделаю вид, что вы ни о чём не знали, и вас не привлекут как сообщника.

— Что за чушь вы несёте, — вновь вспылил Иван Семёнович.

— Вы же сами хотели поговорить напрямую, — спокойно произнёс участковый.

— А с чего вы взяли, что Побелкина у меня? На основании вчерашних роз и того, что мой сын состоит на учёте у психиатра? Знаете, ни один суд не примет это в качестве доказательств.

— Тут дело времени. Постепенно этот клубок можно раскрутить. Вы же знаете, машина правосудия работает медленно, но неизбежно.

— Только времени у вас нет. Я сегодня уезжаю.

— А её куда денете, убьёте? Бросьте, Иван Семёнович, вы же не убийца.

Хитров замолчал, что-то обдумывая, а затем, собравшись с духом, произнёс:

— Я сам до недавнего времени ничего не знал. Да, я был в курсе, что мой сын организовал секту. Но у него появился хоть какой-никакой круг общения. Мне казалось, что болезнь даже отступила. Я не знал, что они начали проводить обряды на том берегу и дошли до жертвоприношений. Узнал, только когда эти идиоты припёрлись ко мне в дом вместе с Побелкиной. Тогда-то я и выпытал у сына всю правду.

— Почему сразу её не отпустили?

— Во-первых, она бы всё рассказала полиции, и моего сына отправили бы на принудительное лечение. А во-вторых, это большая тень на мою репутацию.

— Побоялись запятнать репутацию?

— Нет, вы ничего не поняли, — произнёс адвокат. Сейчас он уже не выглядел таким грозным и лощёным, он как-то весь поник и осунулся. — Вы когда-нибудь были в психиатрической больнице?

— Нет.

— А я был. И я не хочу, чтобы мой сын снова туда попал. Из него там делали овоща. Его просто день ото дня глушили медикаментами.

— Вы не понимаете, болезнь прогрессирует.

— Это ты меня не понимаешь, товарищ старший лейтенант. Не дай бог тебе оказаться в моей ситуации.

— Я понимаю, но лучше это всё прекратить здесь и сейчас, пока вся эта история не зашла слишком далеко.

— Она уже и так далеко зашла.

— Скажите, как вы так опростоволосились с цветами? — спросил Балалайка, решив немного сбавить напор.

— А что цветы? Они красивые были, не выбрасывать же их? Тем более что они так чудно пахли. Я же не знал, что это окажется какой – то редкий сорт и что вы обратите на них внимание.

— А где сейчас эти розы?

— Выкинул. Они завяли.

— Цветы вянут только у плохих людей, — выразил своё мнение участковый. — Хорошо, а чья идея была отправить сектантов одних на тот берег?

— Моя. Мне с трудом удалось уговорить сына, чтобы они отправились туда одни. Я обещал ему, что он отправится к ним вместе с Побелкиной, но чуть позже.

— Откуда у них лодка?

— Моя, старая, вёсельная. Я уж ею и не пользуюсь давно, моторная есть, а вот сын, оказывается, пользовался.

— На что вы надеялись?

— На то, что вы их арестуете. Я бы выиграл время, чтобы уехать из деревни.

— А если бы они всё рассказали?

— Не рассказали бы. Вы просто с ними не разговаривали. Они слепые фанатики, и они настолько уверовали во всю эту чушь с Тьмой, что аж страшно. А потом, если бы со временем и рассказали, то мы с сыном были бы уже далеко. В другой стране.

— А с Ириной Николаевной что бы сделали?

— Не знаю, — ответил Иван Семёнович, опустив голову. — Вы правильно подметили, я не убийца. Может, не самый хороший человек, но не убийца.

— Я знаю, что делать. Отпустите Побелкину и поедемте вместе со мной в отдел. Репутация репутацией, а реальный срок гораздо хуже. А сын ваш так и так нуждается в лечении.

— Нет, — категорично заявил адвокат. — И вы меня никак не заставите, даже силой. Помимо меня, в доме четыре человека прислуги — если что, то справимся с вами, товарищ старший лейтенант.

— Не усугубляйте, Иван Семёнович, — улыбнувшись, произнёс офицер. — Только срок себе накрутите.

Хитров почесал подбородок и произнёс:

— У меня к вам другое предложение. Вы даёте нам час, чтобы мы с сыном уехали. Нам хватит этого времени, чтобы убраться подальше, а чуть позднее покинуть страну. За рубежом и больницы получше, и жизнь поспокойнее. А потом забирайте свою Ирину Николаевну и делайте что хотите: ключ от подвала, где она находится, я вам отдам. Если будут спрашивать, то меня вы не застали и этого разговора со мной не было. Так всем будет хорошо. Во-первых, никто не пострадает, а во-вторых, вы заработаете хорошую сумму наличными. Я дам вам деньги прямо сейчас. А там, глядишь, со временем всё уляжется, а может, и вообще не будет никакой шумихи.

Старший лейтенант достал пачку с сигаретами, вытащил одну и прикурил.

— Думайте, товарищ участковый, — добавил Хитров. — Думайте, пока тлеет ваша сигарета.

* * *

Виктор Иванович сидел на лавке, зажав папиросу в зубах, и точил и без того острый топор. Равномерный лязг металла об оселок его успокаивал. Время стремительно приближалось к обеду. Дождь так и не пошёл. Из-за серых туч застенчиво выглянуло солнце. Оно, как бы извиняясь за беспокойство, нежно накрыло лица людей своими лучами. Николай Степанович, сидящий рядом, зажмурился и улыбнулся чему-то своему. Штольц сидела на ступеньках крыльца, подперев ладонями голову, и смотрела куда-то вдаль. Кутузов расположился возле неё и громко урчал, как небольшой трактор. Он сначала безуспешно тёрся об её правую ногу, но, не получив от женщины ответной ласки, просто улёгся рядом. Цыган, увидев эту картину, недовольно фыркнул и ушёл спать в помидоры.

Вдруг Тузик вскочил на крышу будки, звеня цепью, и уставил свой взгляд в сторону забора. Калитка открылась, и в проёме показалась фигура участкового. Воцарилась тишина, три пары глаз уставились на него.

— А я не один, — ответил Балалайка на немой вопрос всех присутствующих и отошёл в сторону. За его спиной стояла Ирина Николаевна.

— Ирка! — закричала Штольц, разом вскочила со ступенек и стремительно понеслась навстречу подруге, чуть не сбив Дмитрия Юрьевича. Она обняла подругу с такой силой, что та аж пискнула.

Дед Витя отложил в сторону топор, встал с лавки и медленно подошёл к Побелкиной. Нина Михайловна наконец отлипла от подруги и, заметив Ионова, деликатно отошла в сторону. Виктор Иванович взглянул на её бледное лицо, на её красные от бессонной ночи глаза и произнёс:

— Ирина Николаевна, — затем подумал и продолжил: — Ира, я сегодня видел сон, и в этом сне была ты. И я был по-настоящему счастлив. Не уходи из моих снов.

— Не уйду, — тихо сказала Побелкина и обняла Виктора Ивановича, уткнувшись лицом с мокрыми от набегающих слёз глазами в его плечо.

Балалайка стоял чуть в стороне и радостно улыбался, глядя на двух обнимающихся людей. Он не испытывал абсолютно никаких угрызений совести, по поводу того, что отпустил адвоката. «Главное, что для всех всё хорошо закончилось, — думал он».

А где – то, двигался в неизвестность автомобиль, увозя обоих Хитровых как можно дальше от деревни Смородиновка.

Эпилог

И потекла деревенская жизнь своим чередом. Дед Витя и Ирина Николаевна стали жить вместе. Штольц наконец — то купила телевизор и теперь целыми днями смотрит сериалы. Адвоката объявили в розыск, но пока так и не нашли. Балалайка получил досрочное звание капитан, а на деньги Хитрова купил себе новый внедорожник. А у Тузика теперь новая будка, сделанная по дизайнерскому проекту Ирины Николаевны. Да — да, Побелкина вдруг почувствовала тягу к дизайнерскому искусству и возжелала переделать всю деревню на свой вкус. Но это уже совсем другая история.

 

2

3 комментария

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *