Автор: Любава Горницкая
ОЛИМП(и)Ада
НЕЗАВИСИМОЕ ИСКУССТВО
ЛИТЕРАТУРА

ОЛИМП(и)Ада

Свойства работы: Разрешить публикацию на сайте, Принять участие в конкурсе НИ, Разрешить публикацию в журнале
Дата создания работы: 26.08.2020

Часть первая. У подножия ОЛИМПа

 

«Моральные патологии типа А2 выявляются обычно у детей и подростков 10 — 14 лет и подлежат при своевременном обнаружении доврачебной корректировке и устранению вне патогенной среды»

Из учебника по дисциплине «Основы теории общественного устройства» для социологических факультетов неспециализированных вузов Равнинного союза

 

Глава первая

 

«Я горжусь тем, что мои мама, папа и братик оказались героями Третьего Противостояния. Мы с бабушкой всегда вовремя убираем рядом с ними траву и красим оградку. Я хочу быть похожей на них. Только живой»

Из сочинения «Моя семья» ученицы 3 Г класса лицея «Многопрофильный» города Братьева.

Архивировано южным отделением Родительского комитета для проверки автора на патологию А-1 по обращению учителя словесности. 

 

Всегда чувствовала вину перед людьми, которых не знала. Папу забрало Третье Противостояние. Тот самый бой при Астихасте, когда Горная Федерация выставила детишек-смертников. Он взорвался с ними. Так написали в похоронке. И потому учебник истории всегда был ужас какой личной штукой. Не просто о странных делах раньше. А о том человеке, что я и помнить не могу.

Когда отца мобилизовали на фронт, мама нянчила грудную ещё меня. Собственно, потому и не оказалась с ним плечом к плечу на передовой. Еë призвали уже, когда мне год исполнился. Под самый конец Противостояния. Без вести мама пропала через месяц. Будь документы, что погибла, нам с бабушкой платили бы пособие. И считали родственниками героя. А так поставили на учет с литерой В под надзор Родительского комитета. Как неблагонадежных по составу семьи. Наверное, из-за этого мне всегда твердили, что стоит вести себя осторожно. Это, конечно, всем говорят. Но я такое слушала каждую первую и последнюю звезду.

Те, с кем весело было прыгать по плитам, вежливо забывали малозначимое. Не замечали даже то, что на виду. Кто моя мама. Какого цвета у меня звездочка на рукаве школьной формы. Потому что, если помнить, рассказывать своим, то кто разрешит с дурацкой Адой играть? А так пинай камешек, скачи с клетки на клетку, ни о чем не думай! Плиты находились на самой окраине. Под заводом, на пустыре. Остались после одной из строек. Дома у нас, в Братьеве, все одинаковые. Четыре подъезда, пять этажей, на каждом три квартиры. Говорят, есть старые города, которые построили ещё до Второго Противостояния. И там дома другие. С высокими потолками, с ажурной лепниной под окнами. Словно из библиотечной книжки. Но это далеко. Даже не на Юге-1. Там, куда проехать можно только на поезде со специальным пропуском. А в Братьеве всë серое и из плит. И совсем без узоров. Но здорово вот что: те плиты оставили так, что до них легко добраться. Не за колючей проволокой. Не в дальней дали, куда пешком не дойдешь. А там, где мы с ребятами могли прятаться после уроков.

Игра простая. Чертишь поле с крупными клетками. Ставишь цифры. Рисуешь золотую и голубую звезды на углах поля. Если нет цветных мелков, просто пишешь у одинаковых белых звезд: «Золотая» и «голубая». И прыгаешь на одной ножке. Через клетку, две, три, четыре, больше. Новый тур — задача сложнее. Плиты наклонные, сорваться легко. Проще простого напороться на торчащие из них ржавые прутья арматуры. Синяки и царапины, впрочем, обычное дело. Нашли чем удивить. Зато весело. А после сидеть на краю плиты, болтать ногами и молча лениво смотреть на то, как дым вьется над трубой завода.

Вообще надо было бы ходить не на плиты, а в спортивный кружок. Гимнастика, бадминтон, теннис, фигурное катание, плавание — девочек везде записывают. Потому что в Равнинном союзе и мальчики, и девочки должны заботиться о здоровье. Но важнее другое. Только у спортсменов есть шанс подать документы в военное училище. Именно поэтому я и решила, что не надо мне этого всего. Правильно хотеть стать настоящим солдатом. И, если случится новое Противостояние, встать в строй. Искупить вину мамы. Не знаю какую, но искупить. И иногда казалось: лучше будущего не придумать. Но знаете что? Если я уйду воевать, то у бабушки останется дома ночник под зеленым абажуром, несколько фотографий в памяти компьютера и пустота. Ведь она и так всегда вздрагивает, если убегаю надолго. Думает: не вернусь. Не говорит, но я-то знаю. Так что, чем мечтать об удачных тренировках и военном училище, легче уходить с мальчишками на пустырь. Пусть из меня не выйдет военный. Устроюсь, как все третьеспособные работать на завод или комбинат. А пока, в теплую осень, стану гулять по космосу из плит, гонять консервную банку по жухлой траве, жечь костры и петь.

Моя неправильная звезда вспыхнула там, на пустыре. Почти за год до того, как случился ОЛИМП и все странное и паршивое. Тогда впервые зашла речь об определении моральных патологий. Даже не у меня. У Альки. У цыпленка Альки, которого не колотил лишь ленивый. Но именно благодаря ему я поняла: мерзопакость происходит и с хорошими людьми тоже.

Мне уже исполнилось тринадцать. Учились мы в седьмом классе лицея «Многопрофильный». Красиво звучит? В самом-то деле ничего особенного. Просто если есть факультативы по математике или физике, то школа называется лицеем, а если дополнительные уроки по словесности или истории — гимназией. А, когда всего пополам, приделывают слово «Многопрофильный» к названию. Так вроде не в одном Братьеве, и даже не только на Юге-1, но и во всем Равнинном союзе. Вроде в Океанском альянсе не так, но как там у них — загадка. Потому что о врагах в деталях рассуждать не принято. Всë плохо и точка. А начнешь расспрашивать — заподозрят в сочувствии противнику, поставят перед всеми на классном часе, отчитают, сделают звездочку на рукаве темнее на оттенок. Словом, кому оно вообще надо? Мы в лицее, вот и все дела. А из-за многопрофильности выходило вот что: раз в две недели, чаще, чем другие, мы писали тесты. Определяли способности. Конечно, хоть отличники и хорошисты и делали вид, что им все равно, мечтали мы об одном. И я, что скрывать, тоже не раз себе представляла. Вот из главной провинции Юга-1 получают результат. Классная мать вызывает тебя в учительскую, долго мнется, а после шепчет доверительно:

— Ада… Аделаида… У тебя первая способность. Собирайся, оформлена путевка в специальный интернат. Станешь хорошо учиться, пойдешь в науку…

Сортировка способностей у всех на виду. И большинство в стране третьеспособные. Быть третьеспособным обычно и даже почетно. Никаких моральных патологий у тебя нет. Ты в семнадцать лет спокойно идешь служить на любое доступное производство в своем городе. В восемнадцать — шанс попытаться поступить в университет, на квотное место для третьеспособных. А, если случится Противостояние, подлежишь призыву, как и все нормальные люди. Если станешь лучшим на работе, получишь спецпропуск и сможешь съездить на экскурсию или отдых на Юг-2 или Север-1, а то и в Центр. Если сумеешь успешно заниматься спортом, может повезти: пройдешь перекомиссию на вторую способность и тебя примут в военные. Тогда получишь шанс даже и переехать, поглядеть на всякое. Присвоят серебряную звезду, и тобой станут гордиться в семье и городе. Это доступно всем, просто старайся! Только вот существовало ещё то, что делало человека совершенно особенным. Не таким как другие. Первая способность. И ради еë выявления мы и тратили по часу после обеда на дополнительные тесты.

С первой способностью берут в университеты. Те, что в каждой центральной провинции региона. Выходит, их в стране аж семь: в Центре, на Западе, Востоке, Севере-1, Севере-2, Юге-1 и Юге-2. И, если отучиться там, ты станешь настоящим ученым. Будешь работать в закрытой лаборатории. Изобретешь полезное оружие. Или ещё какую штуку. Об этом можно лишь догадаться. Все знают, что ученые — лучшие люди страны. Первоспособные. Те, на чьих знаниях держатся заводы и комбинаты. Те, кто помогает Равнинному союзу отражать нападения Горной Федерации. Те, из-за кого на нас до сих пор не напал Океанский Альянс и не настало Четвертое противостояние. А то, что они живут отдельно ото всех в полной секретности это… ну… Правильно! И звезды у них — малые золотые. Крупнее и ярче только у Родительского комитета. Но, чтобы стать ученым, нужны особые мозги. С которыми тебя пошлют учиться сначала в специнтернат, а потом в университет. И за десять лет таких ребят может быть тоже двадцать, ну, самое большее — тридцадцать в одной школе. Слишком жесткий отбор. Это понятно. Только совсем не мешает мечтать, что ты тот самый, полезный и важный. Лучший. Первый.

Потому любому, кого выделяли по тестам и забирали, со страшной силой завидовал весь лицей. Так, что последнюю неделю до отъезда его обходили стороной. Не разговаривали. Не передавали концентрированный сок в столовой. Отворачивались в ответ на приветствие. Зазнайка, нечего тут с ним плясать, а то нос задерет выше. И, ясное дело, шушукались между собой: мол, это временно. Там, в специнтернате, быстро разберутся. Ошибка произошла. Не потянет. Сдуется. Вернут его к нам, как миленького. А там и поговорим! И почти верили. Естественно никого назад обычно не возвращали. Ошибок взрослые не делают. Ты в курсе этого, если не а-шка-идиотина (читай: тот, кто дотанцевался до надзора и патологии А-1). Взрослые в курсе, кто умный. Кто поспособнее других. Но пару раз всего и у них случались проколы. И, если кого правда считали ошибочно распределенным, и возвращали назад в лицей… Ну… Звезда ему на сердце, что тут ещё скажешь. Такой позор ещё заслужить надо. Не смог. Проморгал. Слабак оказался. Дурак неспособный. Учителя смотрели на него с брезгливым презрением: мол, мы доверили, а ты-то… Из-за тебя, дурака, остальным порог способности завысят. А уж, что творили на радостях одноклассники — песня петая. Впрочем, раньше мы лишь слышали о таком. Вроде, в гимназии по соседству так произошло с одной девчонкой. И невесть когда: не то десять лет назад, не то пятнадцать. И еë саму не спросишь — с горя выпила гадость, и еë как умственно безнадежную отправили в утилизатор. И верно. Кому нужны самоубийцы? В нашем же лицее так не бывало. А потом возвратился Алька.

До шестого класса я особенно его и не замечала. Хоть мы и учились вместе, и сидел он через парту от меня. В друзья Алька совершенно не годился. Он был из тех, над кем вроде бы положено смеяться. Вечно торопился. Двигался беспорядочно, будто устоять на одном месте не мог. Часто вертелся. Слова произносил быстро, половину и вовсе глотал. В драки и беготню на переменах не ввязывался, шарахался к подоконнику, переминался там с ноги на ногу и моргал. Из спортивных секций ходил на плавание, но как-то в победителях соревнований его фамилия не мелькала. Мальчишка как мальчишка. Один из. Не из лучших, но и не из худших. Его не задевали по простой причине. На рукаве пять лучей отдавали лимонным. Звезда сына человека из Родительского комитета. С таким связываться — себя не любить. То, что тесты Алька давно писал на высший балл мы поняли, когда объявили о переводе. Осенью все мы пошли в шестой класс, а он уехал в Старошахтинск, в специальный интернат. Злословили всякое. В том числе (громким шепотом), что способности не при чём. Папочка протолкнул, да и все дела. Повозмущались и будто бы забыли. Но, по правде говоря, совсем нет. Потому что поняли: и правда так бывает, что после тестов приглашают туда. И больше сидели с учебниками. Старались. Думали. Как ни крути, быть первоспособным — сказка и мечта. И я даже не возилась с вышиванием. Не играла в сети. Меньше шастала по пустырям. Утыкалась в бесконечные упражнения добровольно. Если бы я смогла пройти отбор… Тогда бабушку считали бы не поднадзорной с серой звездой на рукаве. Не той, что не уследила за пропавшей без вести. А той, что воспитала ученого. И все помнили бы папу. Настоящего героя Противостояния. Бронзового призера провинции по гребле. Кандидата во второспособные, пролетевшего только из-за боевых действий. А о маме забыли как-нибудь. Так было бы лучше для всех нас. И я убеждала себя: «Ну, Ада! Ну, пожалуйста! Даже Алька смог, чем хуже ты? «. И зубрила, зубрила, зубрила. Средней отметкой моей стала » Отлично «. Классная мать хвалила меня. Имя моë написали на белой доске в кабинете идеологии. Одна из трёх самых усердных на параллели. Всë было здорово. Кроме одного. Тесты показывали стандартный результат. Средний. Какой положено. Третьеспособной Ады, а не будущего ученого. А потом настал ВторВес. Второй Весенний, если полностью называть. Но полностью-то только в календарях и пишут, а говорят коротко. И порог нашего класса снова перешагнул Алька. Забрали его в интернат в ПервОс. Ровно пять месяцев назад. И теперь отдали назад. Как непригодного к усложненному обучению. Другими словами, неспособного. Первого за историю лицея.

Классная мать назвала это «репутационный удар». Пятно на лицее. Такое сразу не смоешь. » Вам должно быть стыдно, что учитесь с ним в одном классе». Намекала, как к неудачнику Альке следует относиться. Он же будто не понимал. Дергался. Улыбался. Сидел по подоконникам, книжки читал. Вел себя, как ни в чем не бывало. Словно его не выгнали из хорошего места, а он просто уезжал ненадолго из Братьева к бабушке или дедушке и вот вернулся. Раньше мы не любили его. За то, что выбрали не нас. А сейчас просто ненавидели. Поняли благодаря ему, что и заслуженное счастье можно отнять, потерять, уничтожить. И за гадкое знание об этом готовы были просто разобрать на части и собрать назад в неправильном порядке. Плевать нам было на него самого. На его чувства и мысли — кто б о них спросил? О том, что Альку будут травить, вслух не говорили. Получилось, само собой.

Никто больше не пинал под партой Юлю за то, что она рыжая и с веснушками. Никто не смеялся над Осей, которая, как последняя дура бесполезная, рисовала зверушек из мультиков. Никто не подлавливал, чтобы облить водой, наклонившихся возле раковины. Алька. Общий Алька. Одна жертва на всех. За него и взрослые не то не накажут — ругать не станут. Он общее горе, чего таких жалеть. Мальчишки толкали его нарочно. Ставили подножки. Пришпиливали к спине во время уроков записочки с обидными словами и рисунками. На парте его вечно оказывались то перепачканная мелом тряпка, то карандашные стружки, то сор, собранный по углам. Я с подругами таскала у него вещи. Возьмешь из сумки учебник, замажешь карандашом страницу, с хохотом кинешь в него. А он моргает, смотрит непонимающе. Не станет же драться с девчонкой. И другое пропавшее он пытался обнаружить забавно. Суетился. Вздрагивал. Игра в прятки — закинь пенал за шкаф, просунь дневник за батарею. Раз-два-три, Алька! Иди искать! Это я могла бы попасть в СИЗИФ. В тот самый специальный интернат закрытого изучения факультативов. И распорядилась бы местом лучше. Мне было нужнее. А занял ты. И спустил на ветер. Сам виноват. Так тебе и надо.

Мы решили добавить Альке ещё одну звезду ниже рукава — алую, в цвет его беспредельной глупости — во ВторОс, в самом начале месяца. Мы уже перешли в седьмой класс. Было уже холодно и мерзко. Шли пакостные моросящие дожди. В столовую завезли плохие концентраты, и кто-то слег с отравлением, кто-то с гастритом, и класс поредел. На географии мы учили, что в Горной Федерации есть сельское хозяйство. И новое Противостояние нужно в том числе, чтобы отвоевать ту самую незаконно отделившуюся территорию с плодородными почвами. Но Четвертого Противостояния все не было, а концентраты наших обедов видать сделали так себе ученые. Недовыгнанные в детстве. Вроде Альки. И почему-то мстить за расстроенные желудки решили тоже ему. А кому ещё-то?

Звезда на рукаве у него сейчас водилась не по рождению, а по заслугам. Темно-синяя. Опасная. В паре оттенков от черной. Ещё чуть-чуть и А-1. Так классная мать говорила. А-1 это вроде и ничего страшного. Никуда на исправление и, уж тем более, в утилизатор не отправляют. Но только Родительский комитет ставит тебя на учет. И во всех характеристиках указывают еë. Моральную патологию первого уровня. Знак никудышного негодного человека. И докладывать тебе каждую неделю о поступках специальному куратору. И изучать дополнительные книги по истории общества, чтобы не стать совсем безнадежным. И никакого спорта. Никаких друзей. Домашний арест. Школа и библиотека. Всë. А-1, спору нет, снимают сразу, как исправишься, покажешь, что снова, стал нормальным. Что не а-шка-идиот. Ходят слухи, что особо тупые ходят в А-1 до конца еë действия, аж до восемнадцати лет. Черной звездочкой отсвечивают, мозгов наживают. Но это так, болтают. Чаще из А-1 выползали от месяца до полугода. А там либо исправлялись, либо влетали в А-2 и пиши пропало. Но чтобы моральную патологию определили, тут нужны поступки ого-го. А Алька был просто дурачком с темно-синей звездой. Ходящим по краю, но в пропасть ни шагу.

Про дополнительную звездочку придумали за углом. Вроде в шутку. Те самые мальчишки, с которыми я прыгала по плитам. Мы прятались без зонтов от ливня под деревом. Вчетвером жались вместе. Смеялись. Толкались. Я не стеснялась их. С чего бы? Столько лет учились вместе, гуляли в одной компании, иногда собирались у кого-то дома и вместе делали уроки. Свои и есть свои. Потому не понимала почему они в последнее время не пытаются пожать руку при встрече, да и вообще меньше прикасаются. Не лезут в драку, если ляпну что-то не то. Иногда пытаются, копируя старших, открыть передо мной дверь. Настроения у них что ли нет? Я же просто Ада. Такая, как всегда. Не слабенькая и не убогонькая. Надежная. Надо — забор перелезу. Надо — рубашку зашью. Чего вы, ну? Потому, чувствуя, что они стали относиться иначе, так и вцепилась в ту идею со звездой. Настаивала, чтобы позволили мне.

— Звезда, которая навсегда. Нашивку-то поменяют. А тут, чтобы каждый видел… Как татуировка.

— Совсем навсегда не выйдет. Ты ж не выколешь еë по правде.

— А если вырезать? Стеклом! Я могу.

— Ада, ну, ты не глупи. Попадешься, если он нажалуется, такооое будет!

— Ничего он не скажет, зуб даю. Я объясню так, что и не пикнет. Во лбу звезду сделаю, если настучит.

Согласились они, конечно, не сразу. Привязались. Мол, с тобой пойдем, держать его будем. Еле отбрыкалась. Глупости. Будто я не справлюсь сама. С Алькой-то. В него малыши плюются, и ничего. Соображала ли я тогда, что затеяла? Ох, нет. Да, приходилось раньше драться. И ссориться. И даже пару раз со злости отрывалась на тех, кто послабее. Но чтобы взять и порезать кого-то… Да ведь это выглядело поручением. Почти подвигом. Оставить на Альке вечное клеймо неудачника. Весь класс будет считать меня самой смелой после. А Алька. Ну, кому он нужен, а? Мозгов нет, считай калека. А что у нас в Равнинном союзе делают с бесполезными калеками делают? Правильно, в утилизаторы отправляют. Пусть ещё спасибо скажет, что просто царапины.

В школе и рядом затевать это было глупо. Кричать станет. Больно же. Надо было выманить его подальше. Я придумала куда. В первый понедельник ВторОса я разбила, пока бабушка спала, пустую бутылку из-под химозного компота. Помыла под холодной водой из крана осколок, чтобы заражения крови не было. И спрятала в школьную сумку через плечо. В мою аккуратную белую сумочку с золотой металлической каймой. На большой перемене нашла Альку. Он все пытался прятаться, чтобы меньше трогали. Вот и сейчас забился к каморке, где хранят швабры и ведра, в закуток, отгороженный стендом. Со стенда улыбался Старший Родитель, под его портретом был намалеван выцветшей от времени алой краской лозунг: «Отличная учеба — путь к звездам», а под ним, чуть мельче, второй: » Каждому по способностям». А за стендом предательски виднелись ноги. Алькины высокие черные околовоенные ботинки с толстенными подошвами. По ним и отличишь кто там. Такая обувь — сон любого старшеклассника. Только достанут этот дефицит единицы. А Альку все же вернули не только нам, но и папочке.

Я нырнула под стенд. Тесное пространство. Пара шагов до окна. Сбоку — дверь в подсобку. Не разойдешься. Алька дернулся от неожиданности. Он стоял и быстро писал простым карандашом в блокнот. Рефлекторно прикрыл страницу ладонью. Оттопыренные уши порозовели. Выглядел он смешно. Высокий, такой, что я ему по плечо, лицо круглое, по-девчоночьи мягкое, румянец проступает сквозь загар. Идиллическая картинка.

— Ада? — выдохнул он с облегчением.

Радовался, кажется, что это всего лишь я. Не ожидал особого подвоха. Ну, стукну там раз-другой или посмеюсь, не больше.

— Она самая. Дело есть. Пошли после естествознания на пустырь. Поговорить очень надо.

Естествознание стояло в расписании последним уроком. Дальше начинались спортивные секции. В которые я записываться не хотела, а Алька не заслужил.

Нельзя сказать, что он не насторожился. Хотя удивление читалось явно, а опаска — нет.

— А о чём говорить хочешь?

— Об интернате. Меня скоро тоже туда пошлют. Узнать хочу, что и как.

Разницы-то что врать. Что первое в голову пришло, то и ляпнула. Но Алька поглядел странно. Аж перестал мяться, переступая с ноги на ногу. И рука скользнула вниз, с блокнота. Увидела краем глаза столбик из аккуратных строчек. Стихотворение?

— Я не могу тебе рассказать. Я расписку давал.

Он замер. Прямой, побледневший. Взгляд у него был печальный и какой-то блуждающий. Будто сквозь меня.

— А под пытками скажешь?

Вопрос звучал как глупая шутка. Но в классе всё ещё лежала сумка. А в ней — осколок бутылочного стекла. Кривой, мутно-коричневатый, формой вроде косого ромба, размером с мой указательный палец. Между учебниками словесности и идеологии.

— Нет, — он сжал упрямо губы.

И тут я подумала, что ещё посмотрим. Расскажет он всë про интернат, как миленький. Потому что я так хочу. Не знаю, что на меня нашло. Не то любопытство: что там такого, под расписку? Не то злой интерес: сколько он продержится? Но вслух проговорила другое.

— Ну, как к тестам хоть готовился так хорошо, ответить-то можешь?

Он кивнул с облегчением. Обмяк. Ссутулился.

— Да. Это могу.

— Тогда я подойду потом. Спасибо, что ли…

За стендом, в коридоре, я вдохнула глубоко. Не ту сухую пыль и прелость грязных тряпок, которой пахло в закутке, куда забился Алька. Нормальный воздух. И пошла назад. Прикидывала: как долго надо царапать стеклом, чтобы на коже вышла звездочка? И намного ли дольше надо это делать, чтобы заставить сказать правду про специальный интернат?

 

Из реестра Родительского комитета города Братьева, код хранения 449/3, инв №7961

 

Юрий Бельский.

Звезда — бежевая.

Моральных патологий не имел.

Образование — среднее (Лицей «Многопрофильный» города Братьева, выпуск от сто пятьдесят седьмого года от Первого Противостояния).

Спортсмен. II юношеский разряд по гребле.

Третьеспособный.

Был рекомендован к переквалификации на вторую способность с последующим обучением в военном училище Старошахтинска. Переквалификация не пройдена по причине воинского призыва.

Погиб в возрасте 23 лет в бою на границе Горной Федерации (операция «Тиски», ущелье Техсех, селение Астихаста, седьмого ОдноЛета сто шестьдесят четвертого года от Первого Противостояния).

Вдова — Ирина Бельская.

Звезда — сиреневая.

В возрасте десяти лет была выявлена патология А-1 (диагноз скорректирован и снят в возрасте двенадцати лет). Основания выявления патологии: ведение личного дневника, занятия творчеством вне пользы государству (рисовала птиц и корабли на уроках арифметики и истории, докладные педагогов прикреплены к личному делу).

Образование — среднее (гимназия №1 города Братьева, выпуск от сто пятьдесят девятого года от Первого Противостояния).

Занималась гимнастикой и спортивным ориентированием, особой склонности к спорту не проявила.

Третьеспособная.

Пропала без вести после сражения при селении Наиш (восьмого ДвуЗима сто шестьдесят пятого года от Первого противостояния). Находится во Всесоюзном розыске (бессрочно).

Дочь — Аделаида Бельская. Поставлена на учет Родительского комитета по неблагонадежности состава семьи в возрасте одного полного года и двух месяцев. Присвоен маркер В-1 и стальная звезда до обнаружения матери. В случае благонадежности цвет звезды подлежит изменению вне результатов розыска по достижению Аделаидой восемнадцатилетнего возраста.

 

Из географического справочника Равнинного союза. 178 год от Первого Противостояния год выпуска, издание пятое, исправленное и дополненное.

 

Административным центром Юга-1 является город Старошахтинск (главная отрасль промышленности — машиностроение, население более 500 000 человек по результатам последней переписи населения). Наиболее крупные города Юга-1: Братьев, Млечный, Морьев, Предтуманье. Также на территории Юга-1 находится двенадцать поселений городского типа, образованных на базе непродовольственных комбинатов оборонного значения. Город Братьев насчитывает более 300 000 человек по результатам последней переписи населения. Градообразующие предприятия: консервный завод, писчебумажная фабрика, комбинат по производству пищевых концентратов.

 

Из характеристики воспитанника СИЗИФ-5 города Старошахтинска региона Юг-1 Равнинного союза Альберта Милого

/к делу приложена с пометкой: «К отчислению»/

 

… На протяжении всего обучения воспитанник вел себя вызывающе. Неоднократно был уличен в написании стихотворений бесполезных для учебной деятельности /изъятые ведущими преподавателями образцы прикреплены к делу/. Корректирующие действия посредством изоляции и воздействия посторонними предметами результат не дали. Один раз заснул на уроке идеологии. Решал задания Всесоюзного конкурса по геометрии не по алгоритму. Обучение прекращено по личной просьбе воспитанника. Названная причина — не справляется с программой /заявление А. Милого прилагается/.

Рекомендуем:

  1. Присвоить звезду не светлее коричневой;
  2. Поставить на учет Родительского комитета города Братьева по причине моральной нестабильности;
  3. Подвергнуть проверке на возможность наличие у Альберта Милого моральной патологии А-типа.

 

Глава вторая

 

«Сколько помню, мы все боялись проговориться. Столько всего секретного, по распискам, что не упомнишь: о чем можно рассказывать, о чём нельзя. Узнают, что проболтался — патологию определят. Потому все больше везде молчали. Или песни пели. Разрешенные»

Из воспоминаний интервьюируемой №21. Издано в Океанском альянсе, в рамках исследования психологии лиц, осуществивших побег/ незаконный переход границы из Равнинного союза. Требование анонимности соблюдено.

 

На улице было прохладно. Не то, чтобы совсем холодно. У нас на Юге-1 минусовая температура — редкость. Только зимой, да и то пару дней, не больше. А вот весной и летом — не продохнешь. Сейчас просто разгулялся ветер, так что провода дрожали и стекла поскрипывали. Зато хоть с неба не капало. Пришлось куртку надеть. И от этого сделалось сумрачно и как-то обидно. Куртка у меня тогда была серая, плотная, такого цвета и фасона, что не мужская и не женская. В магазине похожие называют «подростковые», и только они там и висят. Какие получше — уже по талонам. А талоны выдают на заводе и комбинате, тем, чья звезда не темнее бордовой. Бабушке с еë учительской службой и стальной звездой естественно ничего подобного не полагалось. Куртка была некрасивая, зато удобная. Но из всех наших девчонок такую носила лишь я. Другие заслужили получше. Женские. По фигуре. И это ужас как раздражало.

Алька подошел ко мне первый. Видел, что жду. Мы кивнули друг другу и пошли. Вместе, но не вдвоем. На расстоянии вытянутой руки друг от друга. Я засунула кулаки в карманы и пинала камешки — все какие попадутся по пути. За оградой лицея асфальт кончился, и гальки прилично так попадалось. У нас, на заводской окраине Братьева не так уж все и шикарно. Если в центре ещё все дороги вымощены, улицы прямые, и вечерами фонари горят, то здесь жилые кварталы перемежаются с пустырями. И освещение с дорогами — вот прямо так себе.

Мы не разговаривали. Даже не глядели друг на друга. Разве только перед самым поворотом к заводу перекинулись парой слов. Потому что Алька затормозил. Читал афишу. Очередную, приклеенную к столбу электропередач. Вышел новый мультфильм. Назывался «Дорога к свету». Крутить его собирались на вечерних сеансах. Алька щурился. Напряженно вглядывался в афишу. Было ясно, что видит он вообще-то плохо, просто очки не носит. Стесняется. Или боится, что их в лицее сразу разобьют. Правильно так-то боится.

— Посмотреть хочешь?

Спросила я просто так. Чтобы сбить то напряжение, от которого уже начинало колотить. Потому что с приближением пустыря я все лучше помнила, зачем туда иду. И не знала у какой звезды просить, чтобы там никто не отирался и обошлось без свидетелей.

Он покачал головой.

— Нет. Просто название знакомое. То ли книгу такую читал, то ли…

Я пожала плечами. Мультфильмы-то и рисуют либо по книжкам, либо по настоящим событиям. В Океанском альянсе вроде вместо мультфильмов есть такое, что вот прямо живые люди собираются, что-то изображают, это снимают на пленку и показывают в специальных местах. Говорят, что у тех, кто кривляется, это профессия, вроде как у токаря или посудомойки. Совсем нечего им там делать, раз тратят на чепуху полезное время. У нас-то только мультфильмы, которые рисуют те, кто делает иллюстрации для книжек, малярные работы и всякое такое, где надо уметь рисовать для пользы. Я поймала себя на мысли, что Алька вполне годился в мультяшные злодеи. Такой же нелепый, жалкий и блеклый, словно цвета на него пожалели. Хотела поторопить, но он пошёл сам. И дважды оглянулся на афишу. Подозрительно. Интересно.

На пустыре было тихо. Ветер успокоился. Можно сразу пойти к плитам, прислонить Альку спиной к одной из них и начать заниматься делом. Но вдруг кто прыгать придет? Потому мы побрели по жухлой траве мимо отсыревших окурков и пустых консервных банок. Я толком не соображала, что именно ищу. Копошилось мерзкое ощущение, что просто тяну время. Из меня так себе, наверное, борец за справедливость. Даже зная, что вроде всё правильно, осуществляю приговор и все такое, я сильно сомневалась в происходящим. И, оттягивала начало, как последняя трусиха. Наконец, я решилась. Потому что увидела дерево. Оно торчало среди непримятой травы само по себе. Низенькое. Покореженное. С развесистой кроной. Я кивнула: туда мол. Алька подошел и спокойно улегся на траву. Закинул руки за голову. Школьная сумка его валялась рядом. Тут бы надо грохнуться сверху, прижать к земле, и… И я легла возле Альки. Подгребла свою белую сумочку с золотым кантом под бок. Стекло успею вытащить быстро. Да и не станет этот неспособный убегать.

— Ада, а если по правде, что тебе нужно?

Он смотрел вверх, в скрещивающиеся ветки. Лежать было мягко и почти не холодно — дурацкая куртка оказалась всё же довольно теплой

— Догадайся.

Ну, как тут предложите отвечать-то: честно или красиво?

— Если я расскажу правду про специнтернат, это считается нарушением государственной тайны. И меня заберут в ОЛИМП. Или вообще в утилизатор.

— Будто я стану болтать, о чём мы говорили.

Стало интересно. Порезать всегда успею. А вот узнать, как оно там, в СИЗИФе можно и сейчас.

— У меня нет оснований тебе верить.

— И чем я не такая?

— Я вообще никому не верю.

За кроной дерева плыли мелкие перистые облака. Одно на вагон похоже. Такие ходят с вокзала. Далеко. В другие города. Никогда не ездила на них и всегда мечтала: вдруг получится? Сяду и стану рассматривать степь за окном. Или, если уеду далеко, аж в Центр, то ещё и лес. На заводе был похоже перерыв. Так-то обычно небо затянуто темной дымкой от коптящей трубы. А сейчас казалось ясно. Светло.

— А пришëл тогда зачем?

— Просто так. У всех секции, надо же куда-то идти.

— А домой, не?

— Не хочу.

Говорил он ровно, тускло и решительно. Впервые подумалось: для отца-то его возвращение «репутационный удар» не меньше, чем для лицея. И что он говорит Альке, когда возвращается с работы? Или что делает с ним?

— Гм. Ты обещал объяснить про тесты. Отказываешься от своих слов выходит?

— А… — он как отмахнулся, только не рукой а звуком, пренебрежительно прозвучало, — Никакого секрета. Я просто делал не по правилам.

— То есть? Ты с ошибками писал?

— Нет. Результат выходил, как если решать по схеме. Но способ другой.

Он улыбнулся немного смущенно. Как прикидывал: пойму или нет? Я же сводила в мозгу один и два. И сообразила, что Алька имел в виду.

Вообще нас всегда, с самого первого класса, учили правильным способам всего-всего. Есть шаблон. Схема. Алгоритм. Формула. Правила записи. Порядок действий. Ничего из этого нарушать нельзя. И это надо для уроков — выполнять задания. Для поведения. Для прилежания. Для того как принято и как положено. И, если делаешь в нужной последовательности, выйдет верно. И это верно всегда считалось единственным. Все устроено по образцу: сочинение, решение задания, ответ на вопрос. Нарушать нельзя. Это всё равно что, если тебя учат считать в столбик для задач, а ты просто пишешь результат, полученный от подсчета в уме. Делай как положено. Будет хорошо. Конечно, на тестах мы думали так. А Алька выполнял их, выходит, по-своему. Иначе, но с грамотным результатом.

— Нормально так. А зачем… почему ты не хотел писать, как все?

Кажется, он удивился. Перекатился на бок. Посмотрел на меня.

— Я так думаю. Мне удобно. Не сравнивал, как делали другие. Это потом, в комиссии сказали, что мои тесты необычные. Это разве не хотел? Так выходило.

Он словно оправдывался. Это казалось жалко и довольно противно. Ненавижу, когда мямлят.

— Зато в СИЗИФ попал.

Для чего я вообще разговаривала с ним? Справилась бы побыстрее, пошла бы домой. Там лежал огромный пакет сухого молока — хоть обпейся, а на компьютере загружена новая стрелялка. Все, что надо для хорошего вечера.

— Ты думаешь, что СИЗИФ — лучшее, что может случиться?

Впервые в голосе Альки прозвучала ирония.

— А что ли нет?

— Ладно тебе. Есть куча всего, что лучше. Ну… Это дерево, например.

Он вскочил. В своей манере. Быстро. Как взлетел. Пару минут я просто ошалело наблюдала, как он карабкается по стволу вверх. Его шикарные ботинки оказались страшно неудобными для подъëма. Съезжали из зазоров коры. Соскальзывали. Но он удерживался на руках, подтягивался, где-то коленями упирался, выходило ловко. Добрался до одной из крепких веток, сел, откинулся назад, повис вниз головой, как летучая мышь. Со стороны это выглядело смешно. Я бросила сумку в траву, к узловатым древесным корням. Примерилась. И куда медленнее, но полезла за ним. В юбке, конечно, хуже, чем в брюках. Всегда завидовала мальчишкам. Их школьная серая форма состояла из рубашки с мелкими погончиками и широких штанов. И со стороны похожа была на офицерскую. А у девочек — мышиные платья ниже колена. Как у сектанток-полярниц. В таком, что на дерево, что через забор — одно мучение. Вот и теперь оно сильно путалось между ног. Иногда неприлично задиралось. Только мне было всë равно. Да и кому тут нужны мои плотные хлопчатобумажные колготки? С ветки уже хорошо различалась колючая проволока на кирпичной ограде завода. И кусок пустыря до самых плит. Висеть я все же не решилась — юбка на голову упадет. Просто болтала ногами.

— Я на вершину залезу, если надо. Только ты всё равно расскажешь, как вылетел из интерната.

— Да сам захотел. Написал заявление — отчислили.

Сообщил он совершенно без эмоций. Как говорят о том, что шнурки завязали или руки вымыли.

— Сам?! Ты совсем на голову больной, да?

Это были просто слова. Устойчивое выражение. Но отозвался Алька серьёзно:

— Если бы я был сумасшедшим, я не был бы живым. Сумасшедших всех в утилизатор посылают. Как маму.

И тут я дернулась. Так, что с трудом усидела на ветке. Есть такие вещи, что не принято обсуждать. Невежливо. Плохо. Так твердят с самых первых звезд жизни. Никогда никого не спрашивай о семье. Мало ли что там. Мы учились шесть лет в одном классе. Но никто не говорил ничего о родных. Даже о замечательных, из тех, что в Родительском комитете служат. О неудачных, бесполезных и опасных — тоже. Даже о таких, как моя пропавшая мама. И, выходит, что, алькина. Которой нет.

— И. И. Извини…

— Ладно тебе, я привык. А интернат… Смотри. Узнают, что ты знаешь, будет плохо не только мне. Тебе тоже.

Кажется, он не врал. Не то боялся, не то пытался предупредить: есть вещи, в которые соваться не стоит. И, передумай я тогда расспрашивать, потом много чего не случилось бы.

— Напугал. Так почему ты сам свалил оттуда?

— Там было неправильно. Нечестно.

Тут, если уж начистоту, я зашла в тупик.

— Стоооп. Тебя туда забрали, потому что ты всё делаешь не по правилам. И ты ушел из-за того, что неправильно. Это как?

— Я просто не хотел быть тем, кого там готовят. Таким, что тебе прикажут изобрести штуку. Любую. Ты делаешь и не думаешь. Как еë применят. Яд там. Или оружие. Твоë дело выполнять приказы. Всë.

— Ну, может они для врагов. Яд или оружие. И тогда всё правильно, вот.

— Может для врагов. А может и нет. Честно, когда ты знаешь: что делаешь и зачем. А нам врали. Все время. Всегда. И про яд… я не шучу. Мы пытались придумывать формулы. И испытания. В смысле, то, что мы там делали, в учебной лаборатории, у нас забирали. И говорили, что уничтожают. Все равно это пробы. Только я никому не верю, и… и мало ли куда они это девали на самом деле.

Алька заговорил быстро, частил так, что еле разберешь. Щеки его заалели. А я удивилась: как мальчишка, который, ну, хоть теоретически, мог сделать что-то похожее на яд, допускал пинки и обидные вопли на переменах?

После мы снова лежали на траве. Кажется, на плитах носилась мелкотня класса из третьего, не старше. К нам не приставали и ладно. Алька рассказывал про интернат. Про опыты и реактивы. Про всякие приборы. Звучало интересно. Вот только ещё он говорил и о другом. О режиме, где все на виду. О стекле вместо стены спальни. О глазках камер даже в туалете. О необходимости докладывать про нарушения товарищей. Про слухи, что ученические яды в утилизаторах испытывают на приговоренных к смерти. Про мультфильмы по вечерам, где говорят, что надо действовать по приказу и не переспрашивать. Про то, что на переменах нельзя бегать и выходить из класса, только разве что вставать. Что нельзя писать письма, нельзя включать компьютер, нельзя выходить за ограду. Ничего нельзя. Даже говорить друг с другом вне уроков воспрещено. Можно только учиться. И все это уже казалось глубоко не очень. Потом я выяснила, что уже почему-то поздний вечер, стемнело, руки зябнут, и сквозь крону дерева проглядывает темнота. Бабушка скорее всего вернулась с уроков и волновалась: где я и что я? А ещё мне ни разу не пришло в голову Альку стукнуть или обругать. И это было так глупо, что хоть по лбу себя бей.

— Тебе домой пора, — заметил Алька.

— Ты недорассказал.

— Если очень хочешь… Если интересно… Можешь прийти сюда ещё раз. Договоримся, когда. Ну и… необязательно вместе. Над тобой смеяться станут, если увидят со мной.

Я встала. Открыла сумку. Вытащила стекло. Размахнулась и зашвырнула его так далеко, как могла. Алька не понял, что происходит и засмеялся. Хотела огрызнуться: мол очень надо, что хотела, то узнала. Но, так уж по правде, уловила себя на простой мысли: с глупым Алькой, проморгавшим первую способность, было интересно.

— Как-то так. Я тебе тогда записку напишу, когда соберусь.

Про себя пообещала: никогда не напишу. Никогда! И не приду, ещë чего.

Дома я долго сидела в ванной, обняв колени. Обмякала в тепле. Бабушка молчала. Она никогда не разговаривала со мной, если злилась. Думала, что это обидно. Только мне было легче так, чем когда ругают. Не хочется огрызаться в ответ. Потом вместо того, чтобы делать домашнее задание я играла. Расстреливала на экране солдат Океанского альянса. Прошла бы на повышенный уровень сложности, открыла бы локацию Горная Федерация. В стрелялках всегда так. Обычная схема. Рисовка разная, противники одинаковые. Играла много, наловчилась, выучила. Но меня раз за разом убивали на подступах к ущелью. Проклятая невнимательность. Мысли были всякие. Смысла стараться, если там, куда я хочу попасть, может быть плохо? Если оттуда добровольно захочется сбежать?

За невыученный параграф мне на следующий день от души досталось на идеологии. Кричали, что всегда: уроки не готовят не третьеспособные, а умственно отсталые, к седьмому классу пора сообразить, что уроки домашнее задание выполняют не для учителя, а для себя, и так далее и тому подобное. Сама, конечно, виновата, но всё равно обидно.

Звездочку на руке Альке выцарапала не я. Мальчишки. Они рассказали это с жалостливым презрением. Мол, трусиха ты, Ада, что с тебя взять. А мы смогли. Я кивала. Смеялась. Не возражала. Но на уроке естествознания отвлекалась. Косилась в алькину сторону. Рассматривала красные свежие следы и вздрагивала. Казалось, резали меня, а не его. Моë внимание подозрений не вызывало. На звездочку глядели все. Шушукались. Возмутиться или заступиться в голову не приходило. Правы-то были мальчишки, а не я. И, когда потом на переменах толпа кричала Альке что-то обидное, я не отставала. Будто встречи под деревом и не произошло.

А ещё думала. Правду он говорил про интернат или нет. Мало ли. Он странный. Ведь если верить Альке до конца, то зачем хотеть первую способность? И… Мерзкий червячок шевелился внутри. Может, оно и хорошо, что я не очень умная? Что поэтому меня не заставляют изобретать такое, от чего плохо другим. Нет, понятно, что надо ненавидеть врагов, слушать приказы, как сейчас слушаешь старших и… Надо-то надо. Но хотелось же иногда послать куда подальше всех, кто много распоряжается. Ну и… Совсем уж по-честному была ещё одна причина, по которой я не ходила в спрртивные секции. Потому что там ты был вроде пластилина. Послушного, ничего не решающего, без права возразить. Делающего, как сказал тренер. Оська рассказывала, что еë на гимнастике бьют специальной палкой по рукам и ногам, если плохо гнется. На Ника вопили не в себя за лишний съеденный кусочек и набранные сто грамм веса. А я представить не могла, чтобы так. Когда дерешься, даже если толпой навалились, ты можешь отбиваться. Защищаться. И, если и не выйдет, то сделал все, что можешь. А вот так, просто позволять другим причинять тебе боль или унижать… Даже, если им кажется, что это правильно. И не выбирать. Делать набор повторяющихся упражнений. Тех, что сказано. И… Не знаю. Вроде ничего в этом всем не было плохого. Но мне хотелось лепить себя самой. Понимать, что выйдет. А так ты вроде куклы. И СИЗИФ тогда как спортивная секция. Хорошо. Но не для меня.

Вслух я, понятно, ничего такого не говорила. Есть вещи, о которых положено мечтать каждому. Полететь к звездам, стать первоспособным. Поступить в СИЗИФ. Попробуй поспорь. В лучшем случае засмеют. В худшем посчитают дурочкой и начнут травить, как Альку. Только у меня так бывало. Не любила то, что положено. И не назло. Просто выходило. И сейчас нарочно старалась к Альке близко не подходить. Потому что я уже, после разговора под деревом, не умела ненавидеть его. А встань я рядом с ним, уже мои вещи рвали бы, меня пинали бы скопом, мне говорили бы гадости. С такими как Алька не дружат. И, если мне кажется, что он интересный, меня можно только пожалеть. Но у него тоже была мама из таких, каких не следует вспоминать. И почему-то после слов о ней мне особенно стыдно было делать ему гадости.

Второй раз мы попали под дерево в странный вечер. Ровно через день после того как нынешний Родитель умер. Собственно, потому я и помню точную дату нашей встречи. Начало моего подъëма на ОЛИМП и всего того, что сложилось с моей жизнью. Родитель нашей страны скончался девятнадцатого ВторОса. Нас собрали на линейку в актовом зале. Весь лицей построили вдоль стен. Учителя плакали. Классная мать рыдала взахлеб и наискось наблюдала: достаточно ли мы грустим? Я пыталась давить из себя слëзы, но выходило так себе. Плохо притворяюсь. Таланта нет. И логика говорила: причины горевать сомнительные. Родитель был уже старым, пожил много. Скоро Родительский комитет поставит кого-то другого. А чтобы лично о нем скорбеть, так я его не знала. Да, читала всякие книжки о детстве Родителя, о том, как он лишь ходить научился, а уже помогал другим ребятам на заводе, о том, как он здорово учился. Но это ведь почти как сказка. И некоторые сказки поинтереснее будут. Потому, когда другие ревели, я смотрела в пол, сильно кусала губы и надеялась, что это выглядит достаточно трагически. А после линейки не стала ждать подруг, а быстро-быстро застегнула свою убогую некрасивую куртку и выскочила во двор. На притворную грусть меня больше не хватало. Там-то Алька меня и догнал.

Нет, он не окрикнул. Не заговорил. Просто зашагал немного поодаль. И по взгляду было понятно, что идет он следом. Я остановилась. Посмотрела в упор:

— Чего тебе?

— Тебя ведь на самом деле не забирают в СИЗИФ? — ох, как он вовремя решил это уточнить-то, а…

— Нет! — я почти рявкнула.

— Это хорошо. Ты… слишком честная для него. Плохо кончилось бы.

Он отвернулся. Покраснел. Кажется, приготовился к удару или окрику. Я вспомнила, что на линейке он просто разглядывал стену. И иногда улыбался. Думал о чём-то своëм. Вроде было тепло. Последние кусочки света перед сезоном ледяных дождей и слякоти.

— Я хочу залезть на дерево. Пошли со мной?

Предложению он не удивился.

Мы приходили потом к этому дереву едва не каждый день. Сидели то у корней, то на ветке. Лежали в траве. И говорили. Никогда не думала, что умею столько разговаривать. Мы обсудили все книги, которые читали в жизни. Все мультфильмы, которые смотрели. Все компьютерные игры, что пытались пройти. Все города, которые хотели увидеть, но знали о них только из географического атласа. Иногда мы просто брали этот атлас, клали между собой на траву. Водили по карте пальцами. Строили маршруты. А потом шли на плиты и прыгали по клеткам. От звезды к звезде. Было уже прохладно. Траур по Родителю ещё не закончился, к куртке следовало прикалывать чëрный бант. У меня все время булавки терялись, и мы тратили время, шаря вслепую ладонями по траве. Всё, что у нас происходило, выглядело как игра. В лицее мы делали вид, что не обращаем внимания друг на друга. Но больше я не шпыняла его вместе с остальными. Старалась уйти в сторону.

Почему я начала дружить с Алькой? Не знаю. Не объясню. Я никогда не оставалась одна. Как-то с первого класса повелось, что умела драться, потому задевать меня было опасно. Мальчишки за это уважали, брали в компанию. Но в то же время могла посидеть с девчонками, повозиться, заплетая им косы, посмеяться, посплетничать. Мне не было одиноко или плохо. Уж точно не настолько, чтобы из отчаяния набиваться в приятельницы к изгоям. Тем не менее к ПервоЗиму я с трудом представляла себе дни без Альки и наших тайных встреч. Может, тогда и сообразила. Он был настоящим. Все мы недоговариваем. Притворяемся. Пытаемся казаться лучше. А он просто оказался таким, как есть. И потому ушел из СИЗИФа. Не сломался. Он был до противного слабым. Таким, что позволял обижать себя кому не лень. И в то же время сильным. Потому что не боялся говорить правду. Мне казалось, что ничего плохого не произойдет. Ну, в смысле, у Альки всë, конечно, нехорошо. Но хуже не станет. Наоборот, когда-то же другим надоест его доставать. Но вышло совсем страшное. У Альки нашли моральную патологию.

За день до этого мы стояли под зданием утилизатора, и сверху на нас трусил мелкий снег. Зимой на пустыре не погуляешь. И на дерево не заберешься. В гости тоже позвать нельзя: тогда все узнают, что я общаюсь с Алькой и посмеются надо мной. Вот и приходилось искать для коротких разговоров закоулки. А к утилизатору обычно никто без надобности не совался. Считали, что плохая примета. Пройдешься рядом с утилизатором просто так и, не дай звезды, после этого попадешь внутрь уже по делу. Мы в это не верили, потому место казалось отличным. Утилизатор находился в паре кварталов от завода. Одинокая территория, облагороженная чахлым парком. Тополя пополам с ивами, несколько грубо сколоченных скамеек без спинок. Прямые, как циркулем вычерченные, аллеи вели все к серой бетонной коробке без окон. Утилизация — это то, что может с тобой случиться, но лучше нет. Под звездами каждый должен приносить пользу. Если тебе уже есть восемнадцать, и ты совершеннолетний, польза в том, чтобы работать. А до восемнадцати — учиться. Бесполезным звезды светят зря. Нечего тратить на них продукты и место под жилье. Таких утилизируют. Если ты уже такой старый, что не можешь работать никак, — утилизация. Если ты беспомощный калека, который никуда не пригоден — утилизация. Если умственно слаб и не соображаешь ничего (таким служить опасно) — утилизация. Если ты неисправимый преступник — утилизация. Если у тебя моральные патологии не исчезли даже после вмешательства Родительского комитета — утилизация. Под звездами о тебе всегда позаботятся. Вылечат, если возможно, так, чтобы мог хоть что-то делать. Отправят в исправительное заведение для устранения моральной патологии. Но, если возраст, болезнь или глупость сильнее тебя, добро пожаловать в утилизатор. Там ты уйдешь на свою звезду. Вроде бы быстро и не очень больно. В каждом городе утилизатор стараются ставить подальше от оживленных кварталов. Вот и у нас, в Братьеве, он был за промышленной зоной. И там мы с Алькой разговаривали, после чего расходились по одному — каждый в свою сторону.

— Ада, я скоро уеду, — сказал Алька, пытаясь согреть дыханием сложенные лодочкой ладони.

— Отца переводят?

— Нет. Понимаешь, Ося нашла блокнот. Тот самый, с моими стихотворениями. Как нашла… Вытащила из сумки. Все же… играют так. Прочитала и отдала классной матери.

Я почувствовала, как из-под ног уходит земля. Понимаете, есть вещи, за которые в лицее станут ругать. Вызовут к классной матери или даже директору. Поставят в столовой и заставят каждого подойти и сказать, как он тебя осуждает. Напишут табличку с твоим проступком и будешь ходить с ней целый день, пока все показывают пальцем. Затемнят звезду на рукаве на один-два оттенка. Если там поймают на драке. Или нагрубить один раз старшим. Или попасться на списывании. Очень плохо учиться. Испортить имущество лицея, окно там, например, случайно разбить или горшок с цветком. Но бывает куда хуже. Проступки, за которые определяют моральную патологию. И Алька сейчас горел безнадежно на том, что в уставе лицея называлось «занятия искусством».

Работа на заводе или комбинате приносит пользу. Наука приносит пользу. Военное дело приносит пользу. Учеба приносит пользу. Спорт приносит пользу: он развивает тело. А искусство бесполезное. Если только оно не задано специально: как виньетки на стенной газете нарисовать или у взрослых — написать книгу о жизни Родителя. Если человек тратит своë время, которое можно обратить в пользу для себя или страны, на искусство, с ним что-то не так. Мораль сомнительная. Патология. И тут уже комиссия, другой цвет звезды, и… А-1, ашка-идиот, исправляется на месте. Но А-1 присваивается за единичный поступок. В алькином же блокноте стихотворений было написано много. И по датам, что он под ними писал, легко вычислить, что в разное время…

— Тебя на комиссию отправляют?

— Да, завтра. Ну, и… Ада, может по-всякому кончиться. Патологию присвоят точно. И… нам не надо больше вместе гулять пока. Потому что, если вдруг кто-нибудь узнает, будет плохо. Друг с патологией — комиссия для тебя.

Я вцепилась в алькин рукав.

— Думаешь, боюсь?!

И осознала, как это смешно звучит. От меня-то, ничего не делавшей, когда над ним издевались на переменах.

Он улыбнулся одними уголками губ. Стиснул мои замерзшие пальцы между ладоней.

— Ты смелая. Но не надо быть глупой. Правда. Если не говорить некоторое время, это не значит, что мы поссорились.

— Аля… Там, на комиссии, если спросят, будешь ли писать ещё, говори, что нет. Пожалуйста!

Я чувствовала, что щеки пылают. К утилизатору шла процессия: мужчина и женщина, оба лет тридцати на вид, осторожно вели под руки сгорбленного старика. Наверное, ослеп или оглох, и уже не мог ничего делать, вот и определили на комиссии, что пора, а дети или внуки провожали. Снег таял на алькиной чëлке — нагромождении крупных каштановых кудряшек.

— Ада, но это неправда. Я стану писать, — он смотрел упрямо.

— А ещё говоришь, что глупая я. Соври же, ну!

Алька покачал головой. А я думала, что на нëм уже и так добровольный уход из СИЗИФа. Репутационное пятно лицея занятия ученика искусством неплохо так размазывали. Увеличивали в размерах.

— Ада, я не хочу.

— Знаешь что? Ты не станешь а-шкой-идиотом! Потому что уже идиот! Ты…

Я дала Альке пощëчину. Так сильно, как только могла. Когда злюсь, я иногда бью тех, на кого сердита. Так бывает. Но обычно всё же подобное выходило из самозащиты. А не просто ударить беззащитного. И Алька сделал то, что никогда не позволял с обидчиками. Перехватил мою руку. Осторожно, но крепко. Поперек запястья. Наверное, он всегда так мог. С остальными тоже. Просто не хотел.

— Пусти, ну!

— Ада, не делай глупости. Мне не нравится, как ты волнуешься.

Я вырвалась и побежала, глотая злые слезы. На мощеной дорожке аллеи была наледь. Я поскользнулась. Упала на колени. Охнула от боли. Захромала дальше. И не оборачивалась. Зачем ещё мне видеть удивленные и виноватые алькины глаза?

Дома я лежала на диване. Смотрела на неровно размазанную побелку потолка. Бабушка поохала, приложила примочки к синякам. Покачала седеющей головой. Ушла к тетрадкам. Я вспомнила мерный гул, идущий от утилизатора. Если бабушка не умрет от несчастного случая, когда-то я отведу еë туда. Может мы с Алькой вдвоем. Под руки. Но сначала надо попросить прощения. Я ведь совсем не хотела ударить его. И. Не надо бояться. Когда в следующий раз кто-то попытается задеть его на перемене, на части разберу и соберу назад в неправильном порядке! Пахло свежезаваренным растворимым кофейным суррогатом. Бабушка набирала на компьютере очередной отчет по успеваемости, сильно впечатывая пальцы в клавиши. Подушка под щекой была мягкая и легко приминалась падающими ритмично кулаками.

На другой день Алька не пришëл на уроки. А потом нам сказали, что у него выявлена моральная патология А-2. Такая, что требует корректировки в учреждении типа ОЛИМП.

— Доигрался… Звезда наша павшая, — поджала губы классная мать.

Я сидела и считала крапинки на звездочке соседа через ряд. Вообще-то оттенок звезды — очень важно. Каждую неделю после классного часа тем, кто улучшил или ухудшил тон выдают новую нашивку. Только вот незадача. Красители используют дешевые, после стирок цвет иногда меняется до неузнаваемости. Вот и у Оськи звезда казалась не лазоревой, а какой-то бледно-синюшной. Я думала: что ей сказать? Как спровоцировать на драку? У Оськи ведь самой год назад из-за мультяшных зверей находили патологию А-1. Конечно, ей позарез, кровь из носу, следовало исправиться. Показать, что она теперь нормальная, благонадежная. И удачный способ — найти недостатки у другого. Донос засчитывают в плюс. Обратил внимание на чужие минусы — проявил ответственность. Ей так вовремя попался алькин блокнот со стихотворениями. А ведь она не читала. Не знала, о чем они. Оська хотела красивую лазоревую звезду благополучного человека. Которая на деле облезлая и крапчатая. Иногда мы сидели с Оськой вдвоем в библиотеке. Писали конспекты по идеологии. Обсуждали одноклассников. Смеялись взахлеб. А теперь я хотела стукнуть еë по пальцам. Сильно-сильно. До черно-багровых пятен. Чтобы навсегда разучилась брать чужое.

ОЛИМП, куда увезли Альку, был местом, которого все боялись так же сильно, как и хотели в СИЗИФ. Про общеобразовательные лицеи исправления моральных патологий ходили слухи похожие на жуткие сказки. Будто бы там людей на куклы меняют, и тот, кто вышел из ОЛИМПа уже ненастоящий. Ни во что такое я, понятно, не верила. Но то, что попасть туда, — участь хуже смерти, это вот было точно. Не знаю, как именно там корректировали и исправляли. Но шептались, что ребята, отбывшие в ОЛИМПе свой срок, спят только со включенным светом, вздрагивают от чужих резких движений и делают всё-всë, что им скажут. Даже если попросить съесть глину, а потом сказать, что она вкусная — не станут сопротивляться. ОЛИМПами пугали с первого класса. Чуть что любая классная мать кричала: «Проступок повторится, упадешь, как звездочка, в ОЛИМП, там тебя всему научат! «. И мы придумывали всякие страшные сказки. Мол, там из детей делают живые автоматы. Поят всякими таблетками. Вроде витаминов, только для послушания. Глотнул такую — руки-ноги отнялись, только и можешь говорить: » Мама! «. А ещё ты как бесполезный отдаешь куски своего тела тем, кто в аварии попал или в Противостояниях изувечился. Чтобы им пришили новые, хорошие. Им нужнее. А тебе взамен ставят пластмассовые. Вот меняют постепенно, часть за частью, а потом раз, и ты насквозь искусственный, только сердце бьется настоящее — его-то заменить нельзя. Лет в семь-восемь от этих историй жутко становилось. После уже было ясно, что это выдумка, но страх остался. И уж точно не хотелось узнавать, что там на самом деле. На сайтах в сети изредка бывали фото и короткие заметки. Мол Старший Родитель и Родительское собрание посетили учреждение типа ОЛИМП №… И кадр с серьезными девчонками или мальчишками в одинаковых белых комбинезонах. И светлых рубашках с черными звездами на рукаве. Торжественная линейка. Шары. Искусственные цветы. Красота. Совсем, как в праздничные дни в нашем самом обычном лицее. Но кроме светлой формы и цвета звезд настораживало другое. Одинаковый страх в глазах ребят на фото. Такой, что никакой приклеенной улыбкой не замаскировать.

И я слушала классную мать. Еë нотацию про вызывающее поведение. И думала о том, что Алька будет помнить не встречи под деревом. А мою пощечину и крик. И в уголках глаз щипало, и очень хотелось высморкаться. А потом, уже во дворе, закричала другим, что, раз уж выпал снег, надо пользоваться этим. И мы хватали хлопья, лепили шарики, швыряли друг в друга, носились так быстро как могли, скользили, падали. Всем нашим седьмым классом. Варежек или перчаток не было почти ни у кого. Руки быстро становились красными, пальцы гнулись плохо. Когда несколько человек сталкивалось, падали, катились визжащей и хохочущей кучей малой. И я накормила Оську, будто в шутку, снегом. Знала, что она простынет. У Оськи горло всегда было слабое. Когда остальные грызли сосульки и рассасывали льдинки, она держалась в стороне. Но после я сама подняла и отряхнула еë. И Оська даже не плакала. Может и правда думала, что это знак, что еë приняли в общую игру. Так-то от неë долго сторонились. Побывала ведь уже а-шкой-идиотом. Ей, как бы противно это не звучало, и ангина казалась лучше, чем быть одной, вдалеке от других. И, когда мы гурьбой носились, было очень хорошо, что алые щеки и замерзшие слезинки на моих ресницах вообще вопросов не вызывали.

И в какой-то момент, когда никто не обращал на меня внимания, я сделала глупость. Запустила изо всех сил снежком в ближайшее окно лицея. Вроде там находился спортзал. Вы можете возразить: нечаянно вышло. А ведь нет. Я отлично понимала, что делаю. Более того, сообразила, что мне на руку наша общая куча. Все прыгали. Все бросали. Все нарушали порядок. Кто докажет, что разбитое стекло — вина Ады Бельской?

Когда мы разбежались после гневного крика завхоза в разные стороны, я ушла на пустырь, а там пыталась залезть на дерево. Из-за наледи оцарапала пальцы и порвала подол о сучок так, что пришлось дома штопать. В сапогах совсем неудобно забираться. Но реально, как оказалось. Вечером у меня поднялась температура. Неделю я лежала в постели. Все разборки из-за окна пропустила. Впрочем, в подозреваемых я не значилась. Бабушка охала. Грела мне чай. Добыла задорого самый настоящий дефицитный лимон. От него язык щипало. К утилизатору и на пустырь я после ни разу не возвращалась. Не хотелось почему-то.

 

Из официального некролога Старшего Родителя Равнинного союза, опубликованного 19 ВторОса 177 года от первого Противостояния

 

…Вся наша страна скорбит о невосполнимой утрате. До конца текущего ВторОса объявляется всесоюзный траур. Во время траура запрещены любые мультипликационные показы, спортивные соревнования, а также подвижные игры детей и подростков. Нарушение запрета в это нелегкое время явно указывает на моральную патологию нарушителя…

 

Из устава лицея «Многопрофильный» города Братьева (действительно в 177 — 178 учебном году)

 

7.1 Нарушения, требующие от педагогического состава формирование комиссии, определяющей возможное наличие у учащегося моральной патологии А-типа

7.1.1. Систематические многократные проявления агрессии к другим ученикам, ведущие к легким телесным повреждениям;

7.1.2. Намеренное нанесение другому ученику тяжкого телесного повреждения;

7.1.3. Намеренная порча имущества лицея;

7.1.4. Систематические случаи непослушания применительно к педагогическому и административному составу лицея;

7.1.5. Занятия искусством.

 

Из статьи «Типы образовательных учреждений» четвертого (исправленного и дополненного) издания Большой энциклопедии Равнинного союза (БЭРС), том «С — Т»

Учреждения типа ОЛИМП введены на территории Равнинного союза с пятого года после Первого Противостояния.

ОЛИМП —

Общеобразовательный лицей исправления моральных патологий. В них ведется корректировка и исправление детей и подростков в возрасте 10 — 17 лет, у которых определены серьезные моральные патологии А-типа (А—2 и А—3). Корректировка ведется немедикаментозными методами. Обучение и воспитание осуществляется строго по принципу раздельности (лица женского и мужского пола содержатся в разных корпусах). Цель учреждения типа ОЛИМП — полное устранение моральной патологии и выпуск достойного юного гражданина Равнинного союза. В случае троекратного пребывания в ОЛИМПе и постоянного возвращения к текущей патологии или приобретения новых ребенок или подросток признается неисправимым и некорректируемым и подлежит обязательной утилизации. Таковых за более полутора веков существования учреждений типа ОЛИМП менее 0,7% от общего количества назначенных к исправлению.

 

Глава третья

 

«Нарушения в области информационной безопасности стоят на третьем месте среди первичных патологий корректируемых группы III (13 — 14 лет). Первое место занимает неблагонадежность убеждений (в том числе тяготение к бесполезным видам деятельности), второе — нарушения в сфере личной неприкосновенности (в том числе связанные с проявлениями агрессии)»

Из отчëта по качественной характеристике контингента учреждения типа ОЛИМП №3 (дислокация — город Братьев) за 177 — 178 учëтный год. Составлено директором лицея Ю. Ю. Возрожденской. 

 

Наверное, той зимой и начался период моего одиночества. Нет, напрямую я ни с кем не ссорилась. Никто не говорил мне злых и обидных слов. Просто сложилось так, что с одноклассниками мне стало неинтересно. На пустырь я больше не пошла бы. В спортивные секции по-прежнему не записывалась. Откровенничать о чём-то после ухода Альки казалось опасным. Ещё проговорюсь, что скучаю. А если только перекидываться фразами о домашних заданиях или вместе убирать коридоры, то кому ты будешь интересна. Так. Поздоровались и забыли. Бабушка говорила, что я сама отталкиваю всех. Зазнаюсь. Закрываюсь. Ты отделяешься от коллектива, Ада. Задумайся, ребята таких не любят. Я пожимала плечами. Иногда каталась с другими в городском парке на фанерках с ледяной горки. Смотрела сама мультфильмы в переполненных залах на вечерних сеансах, если удавалось добыть деньги на билет. Читала в библиотеке всякое по истории и географии. Неплохо научилась вышивать крестиком. Прошла уйму миссий в компьютерных игрушках. Вечерами мыла полы дома до зеркальной чистоты. Как-то легко и сразу я научилась жить без привязанности к людям.

Об Альке я думала каждый день. Нормально ли он живёт. Простил ли он меня. Но в ОЛИМП даже письма не напишешь. Адрес неизвестен. Да и нельзя. И стало ясно: Алька пропал без вести, как и мама. Вроде и не умер. Только обнять и поговорить не получится. Иногда я гадала: что изменилось бы, попробуй я вступиться за него? Вроде и ясно, что хорошо бы не было. А вроде и стыдно, что ни разу не попробовала. И, чтобы отогнать мысли, я включала компьютер и подсоединялась к сети. Раз близко нет людей поговорить, сгодятся и те, что совсем на другом краю карты, в Центре или даже на Севере.

Сеть соединяла все компьютеры Равнинного союза. Болтали вроде, что в Океанском Альянсе тоже такая есть, а вот в Горной Федерации, где вечно неспокойно — нет. Кто его поймëт. Наша сеть РАВНИНА точно существовала. Там можно знакомиться. Вступать в группы по интересам. Смотреть старые, еще серым простым карандашом нарисованные, мультфильмы. Читать новости. Обмениваться фотографиями. Я залипала там часами. И просто читала всё подряд. Рецепты из сухих продуктов. Статьи об успехах в селекции животных, из которых делают тушенку для мясокомбинатов. Болтовню ровесниц об уравнении реакций по основам естествознания. Рассказ об очередной секте полярников (так называли сумасшедших, поклонявшихся только Полярной звезде и думавших: она скоро упадет и конец света настанет). Хрестоматию по словесности для десятого класса, до которого мне было жить да жить. Рассказывала на форуме девчонке с Севера—2: почему на гербе Братьева нарисован орел. У меня завелись постоянные «равнинные» приятели, ждавшие мои сообщения рано утром и после уроков. Я никогда их не видела и не знала: правду ли они пишут. Думала рассеянно: может там не девочки-старшеклассницы, а бородатые мужики, пропадающие на заводах? Но меня это не настораживало. Приятели по ту сторону монитора казались немного придуманными. Они не могли поймать меня на неправильных мыслях и жестах. И я, само собой, как всякое заэкранное привидение, была для них просто отличной. А не той, что предала и бросила друга и не могла себя за это простить.

Учебный год я закончила на «хорошо» и «отлично». По прилежанию — первый результат в классе. Классная мать сказала будто между прочим:

— А ведь, если ты, Ада, подтянешь показатель поведения, цены тебе под звездами не будет.

Я промолчала. Знаете, очень трудно делать безразличный вид и не ехидничать, когда хочется.

Бабушка и так всегда говорила, что я очень несдержанная. Вроде бы мама была спокойной и послушной, а я похожа на папу. Ладно бы внешностью, но не характером же! Что надо быть больше девочкой. Я не очень еë понимала. Юбки ношу. Мои длинные темные волосы каждый день расчесываю и заплетаю две тонкие косички. Умею вышивать. Зовут меня Ада, а не Андрей. Что не так-то?

И в день, когда я принесла годовые оценки и сказала, что классная мать — самоуверенная дура, мы с бабушкой крепко поссорились. Потому что нельзя так говорить о старших. Даже правду нельзя. Мне казалось, что Алька не понял бы, соври я даже бабушке. В последнее время что-то часто я стала мерить поступки Алькой. Может, даже и не им, а моими догадками о нëм. Образом в моей голове. Слишком мало я видела настоящего, наверное. В мультфильмах — картинки вместо людей. В книгах — мир такой как надо, а не такой как есть. На уроках и вне их — правила, которые такие, потому что это принято. В географических атласах — лишь схемы рек и гор (представь себе сама). На фотоснимках — парадные приглаженные копии вещей, людей и пейзажей. Даже кофе у меня всегда был суррогатный, а еда из сухих пайков. И цветы на подоконнике — пластмассовые. Всë натуральное — дорогущее, экспортное, то, что посылает в пайках гуманитарной помощи Океанский альянс. Может у Родительского комитета или у второспособных и первоспособных оно есть. Но с такими, как мы с бабушкой, иначе. Для всего можно найти заменитель. Похожее — оно, конечно, у всех. Ничего особенного. Но я хотела стать настоящей. Как Алька. Поначалу даже не из каких-то убеждений. Всем назло. Чтобы от них, искусственных, отличаться. Я вообразила: если нет у меня первой способности, выделюсь по-другому. Мне очень-очень не хотелось просто быть, похожей на других. Потому что, ну, зачем-то же я есть. Вот именно я. Ада Бельская. С обычными карими глазами и жидкими прямыми темными волосами. С тестами, не указывающими на особый ум. Бегущая стометровку в средний для моего возраста норматив. Что во мне выдающегося? Почему звезды светят и мне тоже? Ведь не может же быть, что я на этом свете лишняя, потому что таких много? Заменяемая.

Бабушке эти мысли не нравились. Рассказывала я ей не всë. Только то, о чём она спрашивала. Ну, и выходило, что многое терялось. Ведь о том же Альке она не знала ничего. И о снежке с разбитым окном. И о дереве, пустыре и утилизаторе. Но она все равно твердила и твердила: Ада будь осторожна, ну! У нас особая семья, поднадзорная, вот это всё. И поссорились мы не из-за слов о классной матери. А из-за того, что, когда бабушка начала песню: вот, ты вся в папу, я резко ответила ей:

— Это же хорошо. Папа-то — герой! А мама пропала без вести и враг Равнинного Союза!

Лицо у бабушки сделалось, как у Альки после пощечины. Она пошатнулась. Сгорбилась. Отвернулась от меня. С таким видом, что стало ясно: не говорить нам несколько суток. В другой раз я бы и обрадовалась. Но сейчас почему-то обидно стало. Со мной хотели разговаривать лишь условно настоящие люди в сети. А живые — нет. Понимаете, ведь сейчас мне было так важно, чтобы меня кто-нибудь услышал. Сложно быть осторожной и правильной, когда ты одна.

По большому счету я знала, что бабушка расстроилась. Что ей плохо и неуютно. Что там, с мамой, случилось много лет назад такое, о чём нельзя говорить. Странное или страшное, не пойму, но уж точно давящее на бабушку изнутри. Что, наверное, молчание еë это что-то вроде моих заложенных за спину рук. Я знаю, что могу разозлиться и захотеть драться. Вот только не стоит. И тогда я смыкаю пальцы замочком за моей спиной. И бабушка могла молчать из страха, что обидит меня резкими словами. Но в то же время мне хотелось, чтобы меня не только слушали, но и слышали.

Потому все следующие дни я провела в сети. Отходила от компьютера лишь, когда глаза начинали болеть так, словно в них песка насыпали. На экране в левом углу мерцал логотип РАВНИНЫ. Я смотрела на кусочек черного неба с золотыми яркими звездами. Вспоминала, как оно выглядит сквозь крону дерева. И либо лезла на форум, либо расстреливала солдат в игре. А потом, на третий день после ссоры с бабушкой, мне написали.

Письмо было на электронной почте. Ничего странного. Адрес вроде как похожий на тот, что бывает у реальных людей. Подумала: пишут с форума, хотят предложить что-то обсуждать в личных сообщениях. Но тема была неудобопонятная. «Личное письмо». Так прямо и называлось. Глупо было, что я это вообще открыла. Надо было бы удалить, не читая.

» Доченька!

Я очень рада, что удалось добыть твой адрес. Напиши мне: как твои дела? Вашу сеть блокируют. Еле удалось обойти это. Я живу сейчас в городе Морьев на границе, со стороны Горной Федерации. И очень скучаю.

Твоя мама.

Ирина Бельская».

Монитор расплывался. Я сидела. Думала. По всем правилам такое письмо надо стереть. Нет, стойте! Не так. Пойти в Родительский комитет. Написать заявление о незаконной переписке. Так было верно. Но я так не хотела.

Я часто раньше думала о маме. Куда она делась. Почему. Что лучше для неё? Может, мне и бабушке было бы легче, умри она там, в ущелье Наиш. И такой ответ, найди его другие, снял бы с нас надзор. Но вдруг она и правда попала в плен? Или, того хуже, сдалась сама? И, если она ещё живая, как с этим смириться? Почему за мои четырнадцать лет она ни разу не пыталась возвратиться к нам? Выйти на связь. Нужна ли я, Ада, собственной маме? И не знала, какой ответ верный. В тестах, что мы решали, правильных способов как делать может быть несколько. Но с ответами проще. Один и точка. Я бы обрадовалась, если бы так работало и не с тестами. Потому что сейчас я растерялась.

Вечером я пошла к бабушке. Села на пол у еë ног. Она сделала вид, что не замечает. Но я все смотрела на неë в упор, намекая, что никуда не уйду. И заговорила первая.

— Прости меня. Только ты сама ведь ничего не рассказываешь о маме. Я не знаю, какая она была. Что любила. От чего пряталась.

— Ада, тебе не надо привязываться к воображаемому человеку. К той, кого нет и не будет рядом.

— Ты думаешь: она нас бросила?

— Я думаю, что Иры давно уже нет под звездами.

Я положила голову бабушке на колени, и мы немного помолчали. Раньше, маленькая, я так часто делала. Но потом выросла и чересчур обниматься, и требовать ласки стало уже вроде несолидно. Младенческие нежности. Но я скучала по пальцам бабушки, перебирающим мои волосы. Стыдно, но факт.

Затем я написала ответ:

«Здравствуй, мама!

Я рада, что у тебя всё хорошо. Главное, где бы ты ни была, это то, что тебя не убили. Мы с бабушкой живëм замечательно. Я перешла в восьмой класс. Пожалуйста, больше не пиши нам никогда. А то проблемы будут и у нас, и у тебя. Я не хочу, чтобы тебя нашли и утилизировали.

Ада»

Новые письма от мамы приходили каждый день. Иногда целых два или три. С неделю я держалась. Удаляла их не читая. А потом начала отвечать. Мы рассказывали с мамой друг другу, как живëм. Оказалось, что в Горной Федерации собак и кошек выращивают не для еды в прикомбинатных хозяйства. Они с людьми живут. И у мамы есть кошка. Черная с белыми лапками. И в звезды они там не верят. И странный край там. Зато по весне в ущелье Наиш распускаются алые цветы.

Скоро я стала ловить себя на том, что жду маминых писем. Просто смотрю на компьютер, вслушиваюсь, стараюсь не пропустить звук сообщения. Бабушку мама просила не огорчать и ничего ей не рассказывать. Абсолютно правильно решила. Однажды, уже во ВтороЛет она проговорилась:

«Адочка, доченька, скоро я приеду и заберу вас с бабушкой к себе. Ничего не бойся. Просто будь готова собрать вещи быстро».

И как-то дико оказалось осознавать, что я уеду из Братьева. Я ведь никогда не была нигде кроме него. И куда? В страну, про которую мне всегда говорили, что там враги. То есть, если уж разбираться, это была как бы и наша страна. Просто 178 лет назад произошло Первое противостояние. И из одной страны получилось три: Горная Федерация, Океанский альянс и Равнинный союз. У Океанского альянса остался выход к воде. А ещё хвойные леса. У Горной Федерации — плодородная земля. А у нас — всякие ископаемые и много военных и научных баз. Так что лет 180 назад поехать в Морьев, за ущелье Наиш было все равно, что сходить за спичками или консервами в ближайший магазин. Но только с тех пор Горная Федерация и мы грызлись не переставая. Нет, в новостях писали, что всё хорошо. Да вот только папа Юли из моего класса, служивший там, вернулся в Братьев в заколоченном ящике. Его привезли, чтобы утилизировать в родном городе. И при этом Противостояние никто не объявлял. Просто все мы знали, что Горная Федерация и Океанский альянс отделились незаконно, и их надо вернуть назад. А пока они не с нами, там живут враги. Мама моя, писавшая из Морьева, тоже была врагом. А я, Ада, — не дочерью пропавшей без вести, а дочерью врага.

И я почему-то ни в чем не сомневалась. Стоит ехать или нет. Боялась. Не понимала, как жить без Братьева. Только знала: если мама приедет за мной, я не брошу еë. Я плохой и неправильный человек, да. Только один раз я уже ничего не сделала для Альки. Предать ещё и маму? Ну уж не дождетесь! Иногда я фантазировала, что найду Альку и украду. Куда-то туда, где меня ещё нет. Где мамин новый дом. Ночью я смотрела в потолок и представляла себе Морьев. Я ничего о нем не знала кроме названия и того, что рядом горы. Но в Братьеве нет ни гор, ни моря. А вокруг — степь сплошная. Потому горы я видела лишь в мультфильмах. И Морьев появлялся на потолке совершенно как нарисованный. Угловатые ярко раскрашенные одноэтажные домики. Как из старой сказки вышедшие. Уютные. Непохожие на наши пятиэтажки. Перед ними — салатовая до ядовитости трава. Сзади — сине-чëрные треугольники гор. Где-то там, далеко-далеко, за горами и дорогами, жила моя мама. Я очень боялась не узнать еë. Потому что последние фото были старые, а новые странно было просить. Честно, мне всё равно, что там за Противостояния. Кто виноват. Кто кому что должен. Я хотела уехать к маме, которая будет любить меня, а не только выговаривать, что плохо стараюсь, и ругать за неосторожность, как бабушка. Которая всегда станет говорить со мной.

А потом я ужасалась собственным мыслям. Потому что они были ненормальными. Я давно поняла уже, что у меня, как и у Альки, есть моральная патология. Ведь надо было спасаться от этой переписки. Проявить сознательность. Выдать врага. Звать на помощь. А я потихоньку прикидывала, что из вещей возьму с собой. И думала, как уговорить бабушку бежать в Морьев, когда придет время.

Тем временем я, конечно, выходила из квартиры. Бабушка выгоняла на улицу. Мол, не сиди у компьютера целыми днями. Иди, дыши воздухом, общайся с живыми людьми. Сомнительные идеи. На улице стояла жара за плюс сорок и постоянно хотелось пить и искать тень, чтобы туда забиться. На заводе делали какую-то новую секретную партию для обороны, и в воздухе несло дикой гарью. Все мои бывшие приятели разбились на компании и прятались по подвалам, где хоть чуть-чуть прохладно. Мальчишки начали отпускать странные шутки и пытаться потрогать меня то за колени, то за грудь. Пару раз я била их за это, а потом просто перестала навязываться. Охота им быть с девочками, которые позволяют щупать себя — их выбор. Мне не сюда. Обидно было, что люди, с которыми раньше можно было просто разговаривать, так испоганились. Но что поделать? Тем более послушных охотниц хихикать в ответ на мерзкие шутки, слушать ругань и сидеть на руках им хватало. Не нужна бывшим почти братьям я — сами выбрали. Алька никогда с таким не приставал. Хоть с ним мне, может, и хотелось гулять, взявшись за руки. Но мальчишки, хоть и могли доставать пошлыми замечаниями и жестами, все же мне радовались. А вот приятельницы из класса стали сторониться. Когда я их встречала в очереди в магазине, в городском парке или просто на улице, отворачивались, перемигивались между собой и хихикали. Может, они думали, что я иногда захожу к мальчишкам в подвал не просто болтать, а целоваться? Ну и дуры, если так. Могли бы хоть сказать, что там себе вообразили. Из-за жары и странностей с теми, кто раньше казался друзьями, я все больше тянулась к компьютеру. Значок сети РАВНИНА здорово успокаивал.

Шëл ТретьеЛет. Был уже глубокий вечер, взошла Полярная звезда, я собиралась лечь спать. Но резко зазвенело. Я открыла почту. И сообщение, к моей радости, оказалось от мамы.

«Ада!

Завтра я уже буду в городе. Ровно в полдень приходи на площадь к универмагу, стань возле солнечных часов и обязательно дождись меня. Бабушке пока ничего не рассказывай.

Целую.

Мама»

Этой ночью я почти не спала. Так, немного подремала под утро. Нет, я пыталась. Но выходило посредственно. Я должна узнать маму. Как угодно. Я должна придумать, как поздороваться. Что ей сказать. И я крутила в голове разные фразы. Но все они казались убогими. Тусклыми. И я пробовала формулировать вновь и вновь. И решила, наконец, что просто брошусь ей на грудь, прижмусь щекой к плечу еë крепко-накрепко и стану слушать тишину. И я встала. Зажгла настольную лампу. Взяла простой карандаш. И стала рисовать сказочный город Морьев. Выходило криво. Придумала я его гораздо лучше. Но оторваться я не могла. Сидела и занималась бесполезным искусством. Наверное, я сошла ненадолго с ума. Не знаю. Не хочу знать. И, когда рисовала мне вспоминался блокнот Альки. И ужасно стало жаль, что я не помню наизусть его стихи.

Универмаг находился на центральной площади Первого Противостояния. Туда пешком не дойти. Я поехала на автобусе. В салоне было душно: форточки заверчены шурупами, люк закрыт. Пахло бензином, и от этого меня сильно мутило. Место мама для встречи выбрала неудобное. Ничего удивительного, она ведь не была в Братьеве очень давно. Солнечные часы стояли там, где заканчивалась площадь и начинался спуск в низину, к городскому парку. Спуск этот был каменной старинной лестницей векового возраста, очень крутой, с разной высоты ступенями. Она так и называлась — Каменная. Перед лестницей и находилась круглая площадка, на которой лежал крупный диск часов. Стрелку заменял шест, отбрасывающий на цифры тень. Естественно, там был самый солнцепек. Негде укрыться. Но ничего. Я ждала маму столько лет. Подумаешь, голову напечет.

Пить мне захотелось уже минут через пять. Голова закружилась чуть позже. От жары пересохло во рту. В ушах начало звенеть. Чувствовала: вот-вот из носа закапает кровь. На полуденной площади было пусто. Взрослые все на работе. А кто из детей сунется в сплошное пекло? Только я, которой пришлось ждать. Я все стояла и стояла. Мамы не было. И я стала думать: с ней произошла беда? Или, может, просто она приехала поздно и придет не ко времени? Я так ушла в свои мысли, что не заметила шевеления вокруг себя. А потом вдруг сообразила, что стою в кругу. Рядом были девочки из нашего класса. Оська. Юля. Ещё четыре других. Они рассматривали мою фигуру, как диковинку. Смеялись. Едва не пальцами указывали.

Я кивнула им. Поздороваться не помешает. И хотела отойти. Они загораживали меня. Мама не увидит. Но, когда я попыталась отстраниться, Оська толкнула резко в грудь. Так сильно, что я села на диск солнечных часов.

— Что ждёшь кого-то?

— Это не ваше дело.

— Она ждëт своего чокнутого кавалера. Вот-вот из ОЛИМПа придет.

Они захохотали в голос.

Я не понимала, что на них нашло. Это были даже и не те, с кем я когда-то дралась. Обычные девчонки. Иногда я видела, как они рассматривают вместе портреты членов Родительского собрания в учебнике и спорят: кто самый красивый из всех? Как заплетают друг дружке косы. Как чинно ходят за руки и шепчутся на переменках. Мне было скучно с ними. Но я их не обижала. Разве только Оську. Мне их и попытаться отстранить силой сейчас было неловко. Каждая по отдельности вроде была слабее меня. И драться они не умели.

— Совсем на солнышке перегрелись, да? Какого кавалера?

— Того, с кем тебя моя мелкая на пустыре видела!

Я вспомнила младшую сестру Оси. Пару раз замечала их вместе в вестибюле. Конопатая такая кудрявая толстушка. Наверное, из любительниц прыгать по плитам пустыря от звезды к звезде. Фыркнула и покрутила пальцем у виска. Скоро им надоест торчать на духоте и отвяжусь миром.

— Ой, как нос задрала! Жди дальше свою мамочку!

— Из города Морьева!

— Которая к себе заберет!

— И с кошкой познакомит!

Они роились хороводом. Наклонялись ко мне. Вопили наперебой. Слова из тех писем, что всё это время приходили от мамы. Я слушала. Даже не перебивала. И мне очень хотелось, чтобы то, что я начала понимать, было ошибкой.

— Как вы взломали мою почту? Откуда знаете?

От их смеха в висках что-то взрывалось, и сильно щипало солоноватым в носу, и сползти бы на камень, сжаться клубочком, закрыть голову руками и ничего не слышать, и не видеть.

—Это мы! Мы тебе писали! Теперь мы знаем, что ты изменница! Морально патологическая! Ты хочешь сбежать! Ты мамочкина дочка! Она поверила! Поверила! Вот умора!

«Вы всё врëте! «— билось во мне. И вместе с капающей из носа кровью вытекали мечты о городе Морьеве, о маме, которая слышит и слушает, о том, что чудеса случаются.

— Да идите к звездам!!!

Кажется, от моего крика они оглохли на минуту. А потом стали перемигиваться и гримасничать.

— Какая смелая, ой! Ада, а мы перешлем твои письма в лицей! Что тебе будет, а, Ада?

Я вспомнила, что именно Оська отдала блокнот Альки. И просто вытерла тыльной стороной ладони капли крови на верхней губе. Зимой я кормила Оську снегом однажды. Теперь она мстила.

— Но мы можем подумать. Попроси у нас хорошо, Ада. На коленях попроси!

Если выбить одну из цепочки, можно выскочить из круга. А там они не решатся навалиться толпой. И не погонятся. А, если и да, уже всё равно. Лучше так, чем пресмыкаться. Я встала.

— Подвиньтесь, что ли. Место надо.

Они действительно чуть расступились.

— Передо мной на колени. Вот здесь, — неожиданно спокойно и деловито скомандовала Оська.

Я и правда начала опускаться на камень площадки. Словно ноги обмякли и стали медленно подгибаться. Те, кто хотел поиздеваться надо мной, захлопали оживленно, зашушукались, подались вперед, чтобы рассмотреть сцену унижения в деталях. И тут я выпрямилась пружинкой. Изо всех сил ударила Оську кулаком в грудь.

Догадываетесь, что я была тогда не в силах думать о расположении людей? И замечать детали тоже не в состоянии. Оська же стояла со стороны лестницы. На самой верхней ступени. От моего удара она качнулась назад. Потеряла равновесие. Взмахнула руками. Я и еë подружки в дурнотном оцепенении смотрели, как Оська катится вниз, к самому подножью. Она и не вскрикнула. Всхлипывала негромко, когда билась о каменные выступы. А потом девчонки ринулись к ней. Вниз. А я всë стояла. Глядела со своей высоты на бестолково суетящихся людей. Оська не шевелилась. Я отвернулась и побрела прочь. В любой момент ожидая, что окликнут, догонят. Но за спиной молчали. Тень отмеряла время на часах, у которых меня мог ждать кто угодно, только не мама.

Домой я не ехала — шла. Долго-долго. И меня знобило. И иногда я по пути останавливалась, выташнивая завтрак. Мерзкая штука — солнечный удар. Никому не советую.

А под вечер, когда бабушка отчаялась добиться от меня, что случилось почему я смотрю в стену и вздрагиваю, сработал звонок. За порогом стояли две крепких высоких женщины с огромными золотыми звездами на рукавах. У них был ордер на сопровождение Ады Бельской в детский приëмник. Ровно до комиссии по определению возможной моральной патологии А-типа.

 

Из учебника географии для средних учебных неспециализированных общеобразовательных заведений, утвержденного наставническим отделом Родительского комитета Равнинного союза

 

Морьев является одним из немногих сохранившихся поселений городского типа на границе Равнинного союза и Горной Федерации. Его название происходит от легенды о так называемом «Малом море», находившемся там в незапамятные времена. Позднее якобы море высохло, переродилось в высокогорное озеро. Город Морьев часто путают с селением Морьевка, находящимся к юго-востоку от ущелья Наиш. Но, если Морьевка — территория Горной Федерации, то Морьев принадлежит к Равнинному союзу.

 

Из характеристики учащейся седьмого класса лицея «Многопрофильный» города Братьева Аделаиды Бельской за 177—178 учебный год.

 

При высокой динамике показателей поведения и прилежания зона риска в развитии моральных патологий личности лежит в сфере поведения. Ученица Бельская обособлена от коллектива. Она не имеет близких друзей в классе. При отсутствии противопоказаний по здоровью не записана ни в одну спортивную секцию. Во время похорон Старшего Родителя недостаточно выражала скорбь…

 

Из статьи «РАВНИНА» четвертого (исправленного и дополненного) издания Большой энциклопедии Равнинного союза (БЭРС), том «П — Р»

 

РАВНИНА — локальная информационная сеть, существующая на территории Равнинного союза. Подлежит законам о защите личности и имущества, а также закону об обязательной цензуре (содержания информационных материалов, а также личной переписки).

 

Из выпуска новостей города Братьева от шестого ТретьеЛета 178 года от Первого Противостояния. Рубрика «Криминальная хроника»

 

Около 12.30 по часовому поясу Юга-1 на площади Первого Противостояния города Братьева четырнадцатилетняя Аделаида Б в присутствии свидетелей нанесла намеренно тяжкое телесное повреждение своей ровеснице Оксане Л., столкнув еë с Каменной лестницы. При медицинском освидетельствовании выявлено, что в результате падения Оксана Л. получила множественные травмы, такие как ушиб ребер, сотрясение мозга, гематомы и т.д. Аделаида Б. отправлена на прохождение специальной комиссии молодежного отделения Родительского комитета по определению моральной патологии А-типа.

 

Часть вторая. Подъëм на ОЛИМП

 

«Корректировка и исправление в исправительных заведениях для детей и подростков ставят воспитательную цель преимущественной по отношению к обучающей и развивающей. Характер контингента учреждений типа ОЛИМП делает целесообразным применение для исправления методик полной и частичной изоляции, лишения базовых благ, трудотерапии, воздействия посторонними предметами, различные немедикаментозные способы эмоционального воздействия, включая экспериментальные (на усмотрение воспитателя). 

Из типового первичного инструктажа сотрудника учреждения типа ОЛИМП (озвучивается при вступлении в должность) 

 

Глава четвертая

 

«А ещё старухи говорят: в глубине степи есть тайные дома. Идëшь, а он сам по себе возникает из-за травы и цветов, в воздухе проступает. И изнутри видно в окошках тени колышутся, жмутся к стеклам. Это детишки заплутавшие там обретаются. Дом их держит, ходу назад не даëт»

(Из народных сказок, записанных на Юге-1) 

 

Честно говоря, поначалу я не считала себя преступницей. Ну, или просто в чем-то виноватой. Нет, я не бессовестная. Но в тот день, то ли из-за жары, то ли из-за подлости с письмами, мою способность соображать под вечер отключили напрочь. Я не очень понимала, что происходит со мной. Спокойно собрала смены белья. Движение у меня были механически, как у игрушки заводной. Знаете, такие продают без талонов в универмагах. Засунь ключик в бок, проверни там, и эта зверушка дергает лапками. В приёмник мы ехали в облезлом чёрном автомобиле. Я впервые в жизни сидела внутри машины. Автобусы-то общие, для всех. А машины только служебные. Меня сразу начало укачивать. Сильно болела голова. Не хотелось ни соображать, ни двигаться. И только в камере, похожей на тесную пустую комнату, до меня дошло случившееся. Оська если и не расшиблась насмерть, то точно покалечилась. Лететь высоко. Сначала накатила отчаянная злость. Из-за отвратительной чужой шутки ломалось всё. После же я подумала: неважно, что получится, но только бы Оська ничего не повредила так, что лечить бесполезно. Как бы я не была зла на неë, но от мысли об оськиной беде становилось не по себе. Раньше я видела увечных. Тех, что ходят на костылях. Инвалидов Противостояний. Безрукого, что на заводе с механизмом зазевался. И в обществе их, даже просто стоя близко, мне всегда становилось отчаянно неловко. Словно я, виновата в их беде. И, если Оська останется навсегда больной от того падения, может лучше было стать на колени?

Я ненавидела моих одноклассниц. Потому что есть вещи, которые совершенно не годятся для шуток. Но в то же время мне было жаль Оську, которой точно было больно сейчас. На бегу упадëшь, с коленки кожу свезëшь, и то потом неприятно. А у лестницы-то ступенек тридцать, не меньше. А то и пятьдесят. Или вообще сто. И я ночью уснуть не могла. Думала: сможет ли Оська выздороветь до конца? Ладно ещё гипс или тугие повязки. Лишь бы не осталась хромой или глухой (мало ли как можно головой удариться). И лежала на кровати, подоткнув руки под затылок. Думала. В камере я находилась одна. И тут было тепло, никаких там крыс или плесени на стенах. Чего пугаться? Остались со мной мысли о всем плохом, что сегодня случилось. И от ещё не прошедшего перегрева на солнце продолжала ныть голова. И слабость прибивала к тонкому матрасу, сквозь который почти ощущалась проволочная сетка.

На другой день меня сначала накормили завтраком. Вкусным. Лучше, чем дома. Мы с бабушкой всегда ели на завтрак кашу. Или хлеб обжаренный на сковороде и химозный мармелад. А тут дали суп, как на обед. И некоторые овощи на вкус казались настоящими. Явно не из пищевых концентратов, а на участке при комбинате выращенные. Подумалось злой шуткой: стоит чаще нарушать правила и попадать в приемник — хоть поем нормально. Гастритами и расстройствами желудка у нас, конечно, болеют все. Чем старше, тем больше. С лекарствами хорошо, потому обычно с таким живут. Но достать свежие овощи — мечта. На них нужны особые талоны. Их выдают тем, кто на вредных производствах работают. А ещё вроде сотрудникам Родительского комитета. А так, в продаже, только у спекулянтов, за бешенные деньги. И их ещё попробуй заплати. Через сто знакомых найди, кто тебе продаст. Спекулянты тоже попадаться не хотят. Иначе моральная патология Б-типа и всё, что грозит после еë определения. Но бабушка мне как-то добывала. И есть тут, в изоляторе для ждущих комиссии, неконцентрированный овощной суп казалось странным и очень смешным.

Комиссии я рассказала правду. Всë как есть. Про письма. Про то, что случайно толкнула. Что хотела ударить, но не хотела сбросить с лестницы. А про Альку промолчала. Наверное, им про него знать не стоило. Но почему-то этих тëток в форме занимала не Оська. Не еë боль. Отвечать даже не стали: что с ней, какие травмы. Жива и всё. Они спрашивали про бывшее до. Мол, девочка, а зачем ты отвечала? А ну и что, подумаешь, мама. С тобой переписывался, как ты думала, беглец во вражескую страну. Та, кто в розыске. А ты вступила в сговор. Ты собиралась уезжать из города, девочка? Без разрешения. Ты понимаешь, что это измена?». И комиссии словно и безразлично стало, что письма — фальшивка. Издевательство надо мной. Они лежали на столе. Распечатанные. Тëтки из родительского комитета читали их вслух. Мои ответы. И я так сильно руки за спиной сжимала, что пальцы болеть начали. Просто хотелось вцепиться в тех, кто рылся в моей переписке. И завопить. «Ну, давайте! Находите у меня патологию! Говорите, что я плохая! Что виновата во всём я одна! Я сделаюсь а-шкой-идиотом. Только прекратите! «.

Не выдержала я под самый конец. Когда главная в комиссии сладким елейным голосом спросила:

— Как ты думаешь, Аделаида, почему твои товарищи так поступили?

— Потому что они тупые.

— А не потому, что они хотели проверить тебя? Стоит ли тебе доверять? А можно ли доверять, Аделаида, человеку, идущему встречаться с преступницей?

И тут меня прорвало. Я подошла к самому столу и крикнула главной в лицо:

— Откуда вы знаете, что мама преступница? Она просто пропала! И я виновата, да! Но в том, что Оську столкнула! А больше ни в чëм! Подавитесь этими письмами!

Они зацокали языками. Что-то чëркали ручками. А мне хотелось швырять в них их же бумагами. Перевернуть стол. Завопить. И слова мои, как тот снежок в окно, вышли не случайно.

По результатам комиссии у меня выявили моральную патологию А-2. Когда объявили, стало ясно, что хуже уже не будет. И я сказала им, что может и поеду в ОЛИМП, но я нормальная, а они лицемерные твари. И плюнула в главную, но не попала. Вышло на пол, хотя тоже неплохо.

— Она же в седьмой направление получит? — квадратная тëтка бурно вздохнула.

— Да. По месту жительства. Ближайший для девочек.

— Х-хорошо. Там Возрожденская директорствует. Юлия Юрьевна умеет вправлять мозги буйным. Живо этой звездочке лучики погасит.

Если хорошо прицелиться и плюнуть второй раз, тогда точно попадешь, куда собиралась. Проверено. Из кабинета, где заседала комиссия, меня вытаскивали под руки. Я упиралась, и подошвы туфель скребли пол. Сопротивляться несправедливости — чувствовать себя живой. По крайней мере у меня так.

С бабушкой мне повидаться не разрешили. Никаких вещей не полагалось. На месте выдадут. Бельë нижнее тоже. Только быстро сняли мерки, сфотографировали обычно и боком (как они говорили, в профиль). Косы состригли, оставив короткие, как у мальчишки, волосы, не прикрывающие и верхний шейный позвонок. Жило сумрачное чувство: всë происходит не со мной. Словно сон или бред горячечный. Очнëшься, а жизнь прежняя. Почему у меня А-2? Ведь я не сталкивала Оську нарочно, а случайный проступок равнялся А-1 и наказанию в лицее. Уехать? Попасть в место, которым всегда пугали? Ада, зажмурься, пожалуйста. Постой так. Дыши. И всё закончится. Снова станет как раньше. Ведь это же не может быть правдой! И я щурилась. И легкие заболели от частых вдохов и выдохов. Только ничего не исчезало.

В ОЛИМП меня отправили через двое суток. С сопровождающей из Родительского комитета. И не потому что боялись, что не доеду сама. А просто у конвоирующей в сумке лежал пакет документов на Аду Бельскую. На вокзале, перед самым перроном, зашевелилась глупая мысль: а если попытаться бежать? Женщине со мной было не меньше шестидесяти лет с виду, она страдала одышкой, шагала с трудом, видимо из-за больных отечных ног с рельефной сеткой вен. Вряд ли она догнала бы. А если петлять зигзагами, нырять за столбы и углы зданий, легко запутать погоню. Тем более я чуть отставала, шла скорее сзади, чем сбоку от конвоира. Прыжок назад и полетели! Но тут же накатило знание: глупо. Потому что тогда я становилась уклоняющейся от исправления. Значит, для всех ненормальной. А таких посылают не в ОЛИМП, а в утилизатор. Если поймают. Когда поймают. Какое там если… Куда я пойду? К бабушке, где отыщут сразу? На границу Горной Федерации? Без денег, еды, вещей… И жить-то я хотела. Несмотря ни на что. В ОЛИМПах не остаются навсегда. А после утилизатора ты годишься лишь на топливо для биореактора, хоть так принося пользу обществу. Знаете, наверное, я последний трус. Но умирать на свободе мне показалось тогда посредственной идеей. Живая вернусь к бабушке. Попробую узнать любым способом: что правда с мамой? Да и просто буду существовать и бороться за себя. Может, мы едем не в самое плохое место. Мало ли что о нëм придумали. И потому я вошла с сопровождающей в вагон. Так-то и было задумано. Любой в Равнинном союзе у нас знал, что надо подчиняться.

Мы ехали в маленьком купе вдвоем. Интересно. Стук колес, степь, несущаяся за окном. Я сидела на нижней полке, обняв колени. Разглядывала то новое, что мелькало за стеклом, улетало, не успев показаться. Равнины, кажущиеся бело-жëлтыми под палящим солнцем. Сухая высокая трава. Где-то дым, стелящийся над землëй, проникающий в форточку едкой горечью. Стекло окна раскалилось, конвоир задернула шторку со своей стороны (сидела она напротив меня). А я не стала. Могло сколько угодно ныть внутри. Но мир, плывущий за вагоном, стоил того, чтобы любоваться. Степь и трава существуют. Они просто есть. И они могут гореть. Дымиться. Но от этого не становятся хуже. Если можно вживую видеть то, что раньше было картинкой в книге, надо пользоваться. И я изучала то, что под железнодорожным полотном. Иногда отхлебывала чай из стакана, засунутого в витую жестяную конструкцию. Если бы не знание, что когда-то придется выйти из поезда и добираться куда назначено, было бы даже уютно. Конвоир читала утреннюю газету, и от губ еë расползалась сеть морщинок — следы улыбки. Степь доносила то запах гари, то сухого терпкого разнотравья. Иногда мелькали одинокие домики путевых обходчиков. Колеса выстукивали песни.

— Подпольщики проклятые! — буркнула сопровождающая, отчеркнув ногтем заголовок на газетном листе, — Ловят их, ловят… — наткнулась на мой любопытный взгляд и поспешно замолчала.

Не слишком было понятно о чëм речь. Я заглянула через чужое плечо. В заметке говорилось об акте вандализма в Старошахтинске. Надписи на стенах. Какие? Вот смыла писать газетный материал и не процитировать о чём речь? Кто-то что-то зачем-то где-то написал. Уровень тайны — полярная звезда. И откуда моя тëтка из Родительского комитета взяла непонятных подпольщиков, о которых там ничего и не было? Так-то она казалась человеком без странностей. Обыкновенная. Без формы и не скажешь, что из Родительского комитета, второспособная, и вот это всё. Привыкла я к ней быстро и злилась больше по инерции. Любить что ли ту, что тащит тебя в ОЛИМП? Я просто игнорировала еë. Молчала. Не отвечала на вопросы. Но, когда она дала свëрток с новой формой, пожала плечами и переоделась. Там же, в купе, демонстративно, без попыток прикрыться. Пусть она стесняется, а я не хочу. Кипенно-белая рубашка с длинным рукавом и бежевый сарафан-комбинезон из грубой плотной ткани сели как влитые. Кромка подола находилась на ладонь ниже коленей, и рубчики с непривычки царапали ноги. Носить светлое сразу показалось редкой мерзопакостью. Такой костюмчик испачкается обо что угодно. И ещё была в нëм деталь не в цвет. Чëрная звезда на левом рукаве. Напоминание, кто я есть теперь и куда попала.

Остались мы на полустанке, выглядящем как место заброшенное. Уж точно нежилое. Никакого вокзала. Никаких домов рядом. Ничего. Даже названия станции нет. Пара плит, вроде тех, что были у нас на пустыре в Братьеве. Без перил и скамеек. Так, только из вагона выйти. Из одного. Видно те, кто ехал именно сюда, знали в какой садиться. По обе стороны от двух железнодорожных путей — степь до горизонта. От духоты стало вновь ныть в висках. Плотная травянисто-зеленая форменная рубашка конвоира пахла потом. Небо казалось белесым от зноя. Облака отсутствовали. Тишина, лишь звенящий стрекот в сухой траве. Понятное дело, местные насекомые. Но хотелось верить, что это музыка. Звуки тайны. Знак приключения и начало дороги. Поезд, шипя и грохоча, нëсся мимо нас. Мелькали вагоны. Когда стихло, на траву опустились две черные крупные птицы. Вороны. Читала о таких в учебниках по естествознанию. В городах не водятся. Давно поймали бы и съели. А тут летают преспокойно. Словно люди далеко, и чего тогда пернатым опасаться?

— Скоро машина придëт, — конвоир щурилась, вглядываясь в желтую иссохшуюся траву, тянущуюся к раскаленному небу.

Почти удивилась. Казалось почему-то, что пойдëм пешком. Я села на край плиты-платформы. Вернее, попыталась, но тут же вскочила. Слишком нагрелся камень. Жжëт и сквозь одежду.

— Так далеко добираться? А зачем его в глуши построили, ваш ОЛИМП?

— Не твоë дело, девочка. Чтобы меньше было желающих глупостей наделать.

— Да в смысле?! Сбежать что ли?

— Это невозможно, — ответили мне тоном, в котором считывалось непроизнесенное «да», и сказанное с подразумеваемым не совпадало.

— А… ну, типа ж инструкция у вас? Расписка? Молчать и всё такое.

Я вспомнила Альку. И наш первый разговор. И стало смешно. Знаешь, Аля, у нас теперь есть общее. Мы оба встряли в неприятности из-за Оськи!

— Или чтобы посторонние тоже чего не видели? Да? Очень удобно же.

Конвоир старательно делала вид, что не слышит меня. Мочки ушей еë порозовели.

Машина и правда пришла минут через пять. Видимо ориентировались, по времени прибытия поезда. Почему опоздала неясно. Шофер уставным жестом прижал пальцы к погону на левом плече, приветствуя мою сопровождающую. Тонкий до щуплости загорелый паренек, лет двадцати с виду, не больше. Обычная форма Родительского комитета: рубашка цвета травы, в тон ей плотные брюки с крупными карманами на коленях, портупея с кобурой (думаю, совсем не пустой), высокие армейские ботинки. Разве только звезда необычная. Крупная, в пол-локтя, наполовину золотая, а наполовину чëрная. Никогда не видела таких раньше. И плотные кожаные перчатки. Как он только выживал в них в этот дикий зной? Тогда, в первую встречу, я совсем не запомнила его самого. Форма, звезда, перчатки. Человек под ними как-то терялся. Или его и искать не хотелось.

— Здрасте.

Я решила быть умеренно вежливой. Совсем уж без приветствия плохо. Но расшаркиваться перед встречающим желания никакого. Сойдëт и так. Он кивнул. Движение было нервным, дерганным. Конвоирующая иногда заметно злилась на мои реплики. Но казалась уверенной в себе. Юноша же словно редкую зверушку увидел. Присматривался. Ждал: укушу ли? Оправдать ожидания — милое дело.

— А у вас руки не потеют? Удобно так машину вести?

Паренек покраснел. Сопровождающая подтолкнула меня к двери.

— Бельская! Садись и не приставай к старшим.

— Да это я разве пристаю? Так, интересуюсь.

Ехали по полю, подпрыгивая на ухабах. Долго, мне вообще чудилось, что едва не несколько часов. Но на самом деле скорее всего меньше. А потом я увидела дом. Смутно. Наплывом. За головой водителя в лобовое стекло. Он торчал, пока ещё маленький, игрушечный, кукольной коробкой под синим куполом неба. Ближе к зданию различались детали. Глухая кирпичная ограда вокруг. Высокая. В три или четыре моих роста. Поверх неë — кольца колючей проволоки. Похоже на секретный завод. Только не завод. Здание, судя по тому, что высилось над забором, было белое. Окна казались зияющими темными провалами. На металлических воротах — чëрно-золотая звезда, такая как на рукаве водителя. И никаких вывесок.

Во дворе было пусто. Ворота разъехались в стороны, словно сами по себе. Лязгнули. Сошлись вновь за машиной. Тишина и отсутствие людей внушали странное ощущение. Как по кошмару перемещаешься. Или по миру жуткой баечки, какие травят по вечерам у костра на пустыре. Вроде и светло. И видно всё вокруг. Ровные геометрические квадраты клумб, между ними — заасфальтированные дорожки. Никаких тайных мест, откуда выпрыгнет жуткое. Всë проглядываемо. Солнце. Отсутствие звуков извне, только сбивчивое дыхание сопровождающей и скрип кожаной перчатки, скользнувшей по двери автомобиля. Пустые окна без штор, зато с решетками. И отчаянное желание деться куда угодно из этого раскаленного ложного покоя. Тревога, ползущая по коже.

— Спокойно тут у вас.

Когда я нервничаю, часто много говорю. Тревогу забалтываю.

Паренек отправился по дорожке к зданию. Стало заметно, что он немного прихрамывает. Не то, чтобы сильно. Так, что без трости ходить может. Да ещё и быстро. И вообще старается держаться ровно и не припадать на больную ногу. Но всё же тело его было не в порядке. Почему-то я вспомнила лежащую у подножья лестницы неподвижную Оську. И лучше от этого не стало.

Вблизи сделалось видно: стены дома не покрашены, но побелены. Грубыми мазками в несколько слоëв. От извести шëл сильный меловой запах. На двери вместо замочной скважины оказалась панель с цифрами. Юноша прикрыл ладонью кнопки, набирая другой рукой код. Внутри он захромал на скорость. Я едва за ним поспевала. Видать, уже давно приноровился так ходить. Потому осмотреться толком не получилось. Бежали мимо застекленной вахты по однообразным коридорам, переходили с лестницы на лестницу. Стояли, пока проводник возился с ключами у очередной решетки. Добрались до третьего этажа, минув целый лабиринт. Вынырнули в круглый зал. Пустота, блестящий гладкий паркет, в центре — гипсовый белый бюст Старшего родителя. Уже не покойного, нынешнего. Эта деталь царапнула. У нас в лицее такого ещё не водилось. Только обещали завезти. А тут подсуетились.

Напротив бюста была низкая дверь. Верхний край еë был на уровне подбородка нашего проводника и вровень с моей макушкой. На двери — табличка из белой пластмассы. С надписью: «Директор». Надпись выделялась странным шрифтом. Старомодным, витым, с темными завитушками. Конвоир извлекла из сумки пухлый пакет. Паренек постучал. Как-то очень старательно. Не раз, не два. Так делают из вежливости. Он же выбил целую дробь. Тонкие губы дергались. Впечатление складывалось, что внутрь ему совершенно не хочется. Помявшись он приоткрыл дверь, засунул голову в кабинет и проговорил еле слышно:

— Новенькая прибыла, Юлия Юрьевна.

Ему ответили. Не расслышала что. Дверь отлично глушила звуки. Он поманил нас, вошëл сам, конвоир следом. Я затормозила. Пригляделась к изгибам букв. Вытерла пыльные подошвы о паркет за отсутствием коврика. И боком втиснулась щель между косяком и дверью, которую так и не открыли толком.

Кабинет был белый, просторный, вылизано чистый и неуютный. Те же стены с несколькими слоями известки, паркет надраенный до зеркального блеска. В глубине, куда ещё пройти надо, стоял круглый стол, окруженный четырьмя стульями с гнутыми спинками. Сзади стола располагался шкаф. По размеру вроде книжного, но без стекол или открытых полок. С чередой узких глухих дверей, как у платяного. Слева от стола — диван, обитый черной бархатистой тканью, той же, что и спинки стульев. Справа от стола широкое, едва не в полстены, окно. У окна стояла хозяйка кабинета. Что-то в еë виде заставило меня выдать вместо пренебрежительного «Здрасте» нормальное «Здравствуйте».

— Добрый день. Присаживайтесь, — голос был тихий, гаснущий, такой тон прижизненного умирания, когда говорящий не старается произносить слова громче.

Вялый жест рукой в сторону стульев был адресован нам с конвоиром. Паренек остался стоять, и директор проговорила все так же негромко, но с давящей металлической ноткой.

— И уважаемый учитель математики не станет делать вид, что оглох.

Щеки паренька горели. Он поспешно опустился на стул, сложил руки на колени, вытянулся по струнке. Они с конвоиром сидели по бокам от меня. И оба почему-то смотрели в столешницу. Я закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди. Вроде стало легче. Напряжение в воздухе стояло, хоть ложкой вычерпывай. Директор взяла пакет. Надорвала. Читала бумаги и на гладком лбу еë обозначились морщины. Она оставалась у подоконника темным силуэтом. Единственная из присутствующих тут взрослых не в форме, а в летящем черном платье-колокольчике. Наглухо закрытом, длинной в пол, со старомодным стоячим воротничком. Глаза, скрытые за крупными толстостеклыми очками, и собранные на затылке в узел волосы у нее тоже были оттенка смолы. И поэтому контрастировали с изжëлта-бледной кожей лица и запястий. В целом она имела вид не то вороний, вроде пристанционных птиц, не то мертвецкий, будто вот-вот в утилизатор отправится. Она мне не понравилась сразу. Вне всякой логики. Но в то же время ей я не рискнула с ходу задавать вопросы.

— Аделаида Бельская. Четырнадцать лет. Патология А-2. Без точного срока, до полного исправления. Неблагонадежность семьи. Нарушение в сфере информационной безопасности. Неблагонадежность убеждений. Нарушение в сфере личной неприкосновенности, приведшее к травмам второй степени тяжести. Вызывающее поведение. Нет хронических заболеваний. Нет черепно-мозговых травм.

Она как сама с собой разговаривала. Вычленяла главное, листая документы. Тощие длинные пальцы двигались механически. Ритмично и легко.

— Вам нужна роспись. Протокол на сдачу-приëмку Бельской.

— Так точно, — выдохнула конвоир.

— Очень хорошо. Уважаемый учитель математики. Сразу после получения протокола отвезите гостью к платформе. Следует успеть на вечерний поезд.

Все реплики директора, хоть она едва не шептала их, звучали как приказ.

— Да, Юлия Юрьевна!

Писала она минут пять. Заполняла графы, сверялась с бумагами из пакета. Конвоир и паренек ждали прямые и неподвижные. Стараясь не дышать шумно. Мне было скучно. Я разглядывала круглые ручки на дверцах шкафа, блестящий отшлифованный участок сидения дивана, где явно часто ерзали по ткани, еле заметные трещинки на столешнице. Конвоир и директор возились с протоколом. Уходя, конвоир обернулась и улыбнулась мне кривовато. Жалостливо, но в то же время с облегчением. Я не выдержала. Скорчила гримасу. Показала ей язык. И напоролась на взгляд. Директор наблюдала за мной со стороны. Не вмешивалась. Когда закрылась дверь, и мы с ней остались вдвоëм, она прошелестела юбкой, устроилась напротив меня за столом и проговорила медленно, как-то очень отчетливо, словно не надеялась, что я пойму с первой попытки.

— Аделаида Бельская. Коррекционная группа три. Будем знакомы. Юлия Юрьевна Возрожденская. Директор лицея, где вам предстоит обучаться.

Стоило выдать что-то в духе: «Очень приятно». Вроде принято в этом духе реагировать. Но правде это соответствовало приблизительно никак. А отвечать: » Ага» или «Понятно» Юлия Юрьевна не располагала совершенно. Я не нашла ничего лучше, как слушать молча.

— Аделаида. Озвучьте, будьте любезны, вашу версию событий. За что вы попали в наш лицей?

На «вы» меня в этой жизни не называл никогда и никто. Не доросла ещё вроде. Да и вообще. На «вы» обращаются к учителям, врачам, ученым, офицерам и членам Родительского комитета. К второспособным и первоспособным. Никак не к ученицам. Ещё одна странность сегодняшнего дня.

— Плохая идея, Юлия Юрьевна. Правду вам слушать вряд ли интересно. А как правильно, в документах указано, я так думаю.

— Аделаида. Вам задали вопрос. На любой. Заданный. Вам. Вопрос. Следует. Отвечать. Предупреждаю один раз. На второй накажу.

Она не кричала. Но тон был такой, что я разрывалась между двумя желаниями: сесть идеально прямо, как хромой учитель математики, или плюнуть в цель, как недавно на комиссии. Но нарываться всё же было глупо.

— Я подралась с одноклассницей. Неосторожно толкнула. Она упала с лестницы. Всë.

— А зачем вы начинали драться?

— Она заслужила.

— То есть вы дерëтесь со всеми, кто, по вашему мнению, этого заслужил?

— Нет.

— Очень хорошо. А по какому критерию выбираете с кем драться?

— Ну, с вами не стала бы.

Юлия Юрьевна улыбнулась. Одними уголками губ.

— И почему? Пока не заслужила?

— Вы старше.

Она изучала меня взглядом собирателя почтовых марок. Определяла: каким пинцетом подхватить и в какую коробочку положить.

— Только поэтому?

Наступил тот критический момент, когда дальше откровенничать не стоило.

— Ну. Сложно. Словами не объяснить.

— Даже не попробуете?

— Нет.

— Очень хорошо. А теперь запомните, Аделаида. В ОЛИМПе вы не станете драться. Никогда. Ни с кем.

Мне не нравилось, как она строит фразу. «Не будете» вместо «не должны». Словно даже не предполагалось, что я могла поступить иначе. Очень хотелось ляпнуть: » А вот и буду» назло. А ещё лучше — ввязаться в драку с кем угодно, как только покину кабинет.

— Вы находитесь здесь не из-за драки. А из-за того, что испорчены. Моральная патология. Вы опасны для общества. Пока. Это исправимо.

Мне всё сильнее хотелось послать директрису на самую дальнюю звезду. С еë душещипательными монологами вместе.

— У нас, в ОЛИМПе, вы станете соблюдать правила. Будете поступать, как надлежит — ваша жизнь тут станет сносной. Если нарушите, накажут.

Я смотрела Юлии Юрьевне в подбородок, не поднимая глаз. Много общих слов. Никакой конкретики. Небо голубое. Трава зеленая. Сарафан бежевый. На улице жарко. Правила нарушать воспрещено.

— А можно узнать правила? А то, понимаете ли, нарушу и знать не буду. Неловко получится.

— Верная позиция, — губы опять скривились, только улыбка с радостью не совпадала, — Вы будете выполнять приказы. Все. Всë, что вам скажет любой взрослый из персонала — правильно. Даже, если он заставит вылизать известку. А потом сообщить, что побелка вкусная.

Шутки у неë были так себе. А, учитывая холодный ровный голос, воспринимались как слова всерьез.

— Вы носите форму. Всегда. Можете только менять на другой комплект для стирки. И следите за чистотой. Грязная форма означает, что вы с ней скверно обращались. Вы делали запрещенное. Иначе не испачкались бы. И вам не понравится итог такого вывода.

Я начала постигать зловещий смысл светлых форменных вещей. Издевательство сплошное.

— Вы никогда без сопровождения старших не выходите во двор. Не покидаете этаж самостоятельно, только в составе созвездия. Во время урока находитесь в помещении класса или спортивного зала. Во внеурочное время в том помещении, где велено оставаться. В приëм пищи — в столовой. Вы. Никогда. Не. Передвигаетесь по зданию. Одна. Без взрослых. Вы привыкаете жить по звуковым сигналам. Подъëм. Умывание. Начало уроков. Конец каждого урока. Отбой. Для всего есть звонок. Игнорировать сигнал — проступок. Медлить — проступок. Вы не подходите к окнам. Запрещено. Не передвигаетесь бегом или вприпрыжку. Естественно не противоречите персоналу. Даже на словах. Оставляете вашу хамскую манеру изъясняться. Соблюдаете режим. Выполняете задания. Трудитесь, не отвлекаясь…

Директор всë перечисляла и перечисляла, и я уже начала путаться. Правила наслаивались, множились. И одинаково сводились к «это нарушение» и «будете наказаны». Кажется, куда проще оказалось бы огласить, что можно делать. Наконец, я перестала слушать. Голос звучал фоново. У нас в лицее, в Братьеве, тоже был устав. И, конечно, соблюдали его через раз. Но, главное-то не попадаться. Ну и тут пришла в голову мысль: а чем пугают-то? Я уже находилась в ОЛИМПе. Уже с чëрной звездой на рукаве. Уже уехала от бабушки. Будто могло сделаться хуже.

Говорили, что запрещены переписка, выход в сеть РАВНИНА, разговоры с другими исправляемыми. Любые. Говорить можно лишь, когда спросят. Солнечный блик отскакивал от очков Юлии Юрьевны. Даже красиво. Я думала: а интересно, хуже быть калекой, повредившей руку или ногу, или если ты здоровый, но у тебя нет свободы? Хромать себе по мостовым Братьева или принадлежать ОЛИМПу? И пока не знала ответ. Потому что, хоть я и не знакома совсем с пареньком в кожаных перчатках, но уже ощущала жалость. А я хочу, чтобы меня уважали. Считали равной. Не жалели. Жалеть и уважать одновременно нельзя. Потому мне нужны были руки и ноги. Слух и зрение. Но проку от них, когда ты заперт в душном светлом доме, пахнущем известью, где всë запрещено? И я, как перед уколом или анализом крови, пыталась убедить себя: Ада, просто потерпи. Поболит и перестанет. Станешь держаться, как требуют, быстрее выйдешь отсюда.

— …Первую неделю привыкаете. За вами присмотрит наш старший лучик. Через неделю живëте уже без скидок на общих правах. Ваши вопросы?

— Как долго я тут буду?

— До полного исправления. Если до восемнадцати лет не исправитесь, пойдëте на особую комиссию по утилизации. Но это, во-первых, нежелательно, во-вторых, почти исключено.

— А раньше восемнадцати лет меня могут выпустить?

— Могут. При условии полной корректировки. Так было бы лучше и для вас, и для нас.

— Спасибо. Я поняла.

— Очень хорошо. Если не станете нарушать правила, видеться мы будем только на уроках словесности и мероприятиях. А в этот кабинет попадëте только в день выпуска. Теперь идите за мной, передам вас старшему лучику.

Я поднялась. Пошла к двери. Директор обернулась. Поморщилась.

— Задвиньте стул.

Вроде ничего плохого она не просила. Честно, она не просила в принципе. Приказывала. Даже не как раньше в лицее. Там-то я тоже вечно слушала: сделай то, сделай это. Тут у говорящей сомнений сделаю или нет не водилось. У Юлии Юрьевны вместо формы было чëрное платье без звезды на рукаве. Но командовала она так, что ясно было сразу, кто тут главный. И в еë обществе я почувствовала себя неодушевленным предметом. И мысленно определилась: с ней я точно не стану связываться. Никогда и ни за что. Трудно понять, чем она злила или пугала. Наверное, тем, что, невзирая на хрупкость, жёлтый болезненный цвет кожи и шелестящий тихий голос, казалась совершенно стальной. От неë хотелось сбежать подальше. Или вытворить что-то такое, что спесь собьëт. Причем и то и другое одновременно. Но из ОЛИМПа следовало выйти как можно скорее. Так что я молча задвинула стул. Посмотрела, как директор запирает дверь на самый обычный замок (я-то ожидала кодовый, как внизу). Прошла за ней по коридорам. Рекреации от лестниц отделяли решетки. Юлия Юрьевна открывала их своими ключами, как и паренек в перчатках.

— Второй этаж. Здесь находится ваше созвездие. Вы идете во вторую звезду. Первая укомплектована.

Юлия Юрьевна распахнула без стука дверь с табличкой «Учебный класс». Уверенно и легко. Вошла. Я осталась торчать за еë спиной, в проëме. Меня-то никто внутрь не приглашал. Кабинет был маленький. Обычный, для занятий. Доска, пара стеллажей, два ряда по пять некрашенных масивных парт, учительский стол. Девчонок семь или восемь что-то пишут в тетрадях. Сидели они по одной, не так как у нас в лицее. Учитель стояла у доски. Теребила указку. Форма Родительского комитета. Здешняя странная черно-золотая звезда. Под всей этой упаковкой — пухленькая невысокая блондинка с распущенными вьющимися волосами ниже лопаток. Была бы красавицей писаной. Но портил всë шрам. Тонкий, ало-бурый, тянущийся от нижнего века до уголка рта. С правой стороны лицо выходило так себе на вид. При виде Юлии Юрьевны она сразу уронила руки по швам.

— Старший лучик второй звезды на выход. Покажете новенькой этаж. Первичный инструктаж с вас. Первая неделя — ваша ответственность.

Из-за второго стола поднялась худющая высокая девчонка. Подошла ко мне.

— Будет сделано, Юлия Юрьевна, — протянула открытую ладонь для рукопожатия широким мальчишечьим жестом, — Мира. Луч твоей новой звезды.

Директор кивнула сделала полуоборот, явно собираясь уходить из класса. И замерла в процессе. Вытянула шею. Внимательно поглядела в угол за учительским столом.

— Таак. Что опять с Еленой?

Я тогда тоже заметила. В углу на коленях стояла ещё одна девчонка. Рот еë заклеивала синяя клейкая лента, какими скрепляют распадающиеся детали. Она съежилась и вздрагивала. Подняла глаза. Дернула головой назад, как отшатываясь от увиденного. Приложилась макушкой к стене. Остальные не реагировали. Для них это существо в его унизительной позе было похоже настолько же нормально, насколько и тишина в классе, решетки на окнах, новопришедшая я.

— Опять Полярная звезда скоро упадет.

Блондинка подкатила водянистые глаза, силясь показать, что устала. От мимического изменения шрам искривился, щека передернулась, уродливая и кукольно-совершенная части лица образовали своеобразную маску.

— Но я сама справлюсь, не беспокойтесь.

— Нет, уважаемый учитель идеологии. Очевидно, что вы не справляетесь. Если на ваших уроках возможны посторонние реплики. Это мы обсудим. На педагогическом совете. Елена. В кабинет.

Девчонка на полу обхватила плечами руки. Замотала головой. Слëзы не закапали. Потекли струйками. Я стояла на пороге, ощущая спертый воздух непроветренного помещения. Девочки смотрели перед собой. Старший лучик Мира не разжимала мою ладонь. Будто я вырваться захочу после окончания рукопожатия. На пунцовом лице блондинки от дыхания расползался шрам.

Первыми вышли Юлия Юрьевна и девочка с заклеенным ртом, которую директор придерживала за плечи. Следом я и Мира. Из класса доносился голос блондинки, ведущей урок. Поскрипывали парты. Мира поставленным голосом экскурсовода вещала:

— Спальня. Свободна кровать у двери. Тут тебя и поселим. Классы. Идем парами по звонку. Ты начинаешь завтра, когда получишь учебники и тетради. Спортзал нашего этажа. Комната для выполнения заданий. Карцер нашего этажа. Прачечная. Туалет. Душевые комнаты. Пошли, увидишь, где умывальники.

В душевой едко разило хлоркой от блестящего пола. Кабинки оказались открытыми, вообще без дверц. От мысли, что придется раздеваться при посторонних догола стало не по себе. Вдруг Мира толкнула меня в одну из этих кабинок, под блестящую лейку душа. Прижала спиной к голубому кафелю, держа руки на внутренних сторонах локтей. Вышло так резко и внезапно, что я не успела ничего предпринять, отлетела и больно грянулась спиной о стену. Старший лучик свистяще прошептала:

— Камер нет тут и в туалете. Запомнила?

— Каких камер?!

— Видеонаблюдения. Думала, в сказку попала? Говорить только здесь. И недолго. Спросят: умывалась. За что влетела сюда? Не как в бумажках, а по правде?

Можно ли верить Мире? Следовало присмотреться к ней. А то начнешь падать в правду, и случится гадость.

— Дралась. Девчонку с лестницы скинула.

— А. Ты по агрессии. Таких, если не нарываться, трогают мало. Меньше неблагонадежных. Слушай главное: камеры везде. В карцере тоже. В столовой ешь быстро. Еду отнимут по времени, голодная останешься. Застилай постель ровно, а то влетит всей звезде. Ходи чистая потому же. Слушай всех. Кто и с виду добрый, тот стучит ЮЮ.

— Кому?

— Директрисе. На неë не нарывайся. Никогда. Ни за что. Докопается — мало не покажется. Вопросов персоналу не задавай. Они не любят. Что непонятно, зови меня сюда. Девок не обижай. Мы тут все друг за друга. Если на своих бросаться или крысятничать, так это последнее дело. Ленку не слушай. Начнет про свою Полярную звезду, подальше посылай. А то влетит тебе и ей. Наказали — терпи и не пищи. А то они добавят. Делай так, чтобы тебя никто не помнил. Тогда нормально протянешь. Если останется лишняя еда, сунь Лане незаметно. Она больная, ей лечиться бы, ноги ещё протянет с недоедания. И малокровная, так что… Заболело что — ко мне. Без старшей луча лазарет не примет. Говори тихо. В глаза смотри только когда скажут. Ночью спи, а то свалишься. Расчесывайся, ногти чисть и зубы, сдавай одежду в стирку. За этим следят. Ладно. Остальное потом. Пошли. Дальше показываю под камерами.

Я слушала сбивчивый шëпот Миры. Вспоминала вокзал. Широкую спину конвоира. Интересно, а сколько идти по рельсам до ущелья Наиш? Долго ли? Но бабушка… Кроме без вести пропавшей мамы ещё и я. Еë же утилизируют. Или засунут в колонию, такую как ОЛИМП, но для взрослых. Алька, какой же ты был дурак, что отказался от СИЗИФа. Там была неволя, да?

— Заладили все, накажут. Рот заклеят, да?

— По-всякому могут. Смотря кто. Синус, математик наш, только в карцер сажает. Но он один, добренький. Давай быстро. Люди столько не умываются.

Мы вновь шагали по коридору. Мира что-то отчетливо выдавала. Солнце светило в зарешеченные окна, тени падали ровными квадратами на пол. Мы добрались до белой двери с табличкой «Лазарет». К ней же, с другой стороны коридора, ползла по стенке бледная девчонка. Та, что стояла на коленях в классе. Ленты на лице еë больше не было.

— Лена, мать твою… Ты к доктору сама или… — Мира обернулась и заговорила опять шëпотом, — ЮЮ послала.

— Не сама…

Девчонкины щеки были липкими от грязных потеков. Она спешно утëрла нос чистым рукавом рубашки.

— Попадëт ещё раз. За то, что свинья.

Мира извлекла из кармана сарафана чистый платок. Стала сердито возить им по лицу Лены явно привычными движениями. Резковато, но участливо.

— Очень болит? Какой посторонний предмет?

Лена что-то шепнула на ухо Мире. Старшая луча охнула.

— К доктору. Пусть смажет. Мертвому припарка, но хоть как-то.

И погладила пострадавшую по топорщащимся на макушке коротко стриженным кудряшкам.

Я смотрела на них и мысленно начинала отсчитывать минуты до того момента, когда выйду отсюда, приеду по дымящейся степи до города Братьева, найду бабушку, уткнусь лицом в еë колени и просто закричу в пустоту.

 

Из газеты «Равнинный вестник» №124 (2449), 10 ТретьеЛета 178 года от Первого Противостояния

 

Сегодня ночью на Улице Доменной города Старошахтинска (провинциального центра региона Юг-1) был совершен акт вандализма. Неизвестные оставили на фасаде здания Родительского комитета надписи, порочащие государственных служащих. Начат розыск виновных. Все имеющие любого рода сведения о данном инциденте обязаны обратиться незамедлительно в соответствующие инстанции.

 

Из объяснительной младшего брата (вторая степень родства) Родительского комитета города Старошахтинска Виньина Б. С. 

 

В ночь с девятого на десятое ТретьеЛета мной посредством системы видеонаблюдения были зафиксированы трое неизвестных (двое мужского пола, одна — женского), оставлявшие на фасаде здания надписи: «Звезда взойдет, режим падет», » Родительский комитет вам не семья» и «Подполье возродится». Свидетельствую, что сигнал тревоги был подан мной своевременно, но вандалы успели скрыться до выхода наряда. Надписи аналогичны тем, что члены так называемого » Подполья » оставляли месяц назад на стене утилизаторов в городах Старошахтинске, Братьеве, Млечном и Предтуманье.

 

Из протокола приема на довольствие корректируемой Аделаиды Бельской (моральная патология типа А-2), четырнадцати полных лет. Заполнено и завизировано начальником объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) Ю. Ю. Возрожденской. Нормативный срок хранения документа в архиве учреждения — 20 лет. 

Графа: первичная (докоррекционная) характеристика исправляемой (на основе первого впечатления). 

 

Аделаида Бельская производит впечатление, соответствующее психолого-педагогическим характеристикам носителя патологии А-2. Пассивная агрессия выражена в манере речи и закрытой позе. Активный словарный запас бедный. На контакт идëт проблемно. Скрывает часть данных, связанных с фактами биографии. Старается уйти от ответов на вопросы. Избегает прямого зрительного контакта. Возможен комплекс проблем, связанных с субординацией и признанием авторитетов. Реакция на словесные раздражители стандартная. Рекомендую медицинский осмотр для комплексной проверки физического состояния. Дальнейшее изучение поведенческой модели Бельской, с привлечением результатов осмотра, сделает возможным выбор сообразных мер устранения патологии А-2.

 

Глава пятая

 

«Ребенок как будущий полноправный гражданин Равнинного союза является одной из наивысших ценностей нашего государства. И, хоть до достижения восемнадцати лет, он и ограничен в правах и возможностях, наша цель всячески способствовать его моральному здоровью, физическому развитию и приобретению им трудовых навыков. Физическая неприкосновенность ребенка составляет его привилегию в нашей стране. На носителей моральной патологии А-типа данный пункт не распространяется.»

Из статьи №7 (п.3) «Декларации прав ребенка», принятой на территории Равнинного союза в 97 году от Первого Противостояния

 

Иногда мне кажется: никакой первой недели в ОЛИМПе и не было вовсе. Знаете, как мультфильм. Видишь себя издалека. Наблюдаешь. А потом то прикосновение чужих пальцев, то запах мела и хлорки, то лëд утреннего кафеля душевой напоминают: ты существуешь, правда. Ад вокруг тебя настоящий. ОЛИМП для Ады. Он гудел резкими музыкальными трелями по радиосвязи. Взрывался дребезжанием звонков. Гулко щелкал по паркету каблуками аккуратных чëрных туфелек ЮЮ. Щерился глазками камер. Слепил глаза белизной одежды и стен. Ощущался липким потом духоты, смывать который приходилось по пять раз за день. Отражался зеркально точно в сказках Ланы.

Мы утаскивали Лану к умывальникам незадолго до отбоя. После долгого изматывающего мытья паркета этажа до блеска. Усаживали под подоконник, спиной к бугрящейся белой краской чугунной батарее, сами кружком пристраивались рядом. Лана щурилась подслеповато. Она была близорукой, без очков почти ничего не видела, но, когда рассказывала, зачем-то снимала их. И без крупной оправы еë острое личико лисëнка становилось окончательно беззащитным.

Далеко-далеко, там, где ветер колышет белые пески, и море, которое мы все видели только на картинках, плюется в берег водорослями и солью, одна девочка умела слышать голос ветра. Он шептал ей на ухо о свете и чудесах. Ночами он дарил крылья, и девочка поднималась над крепостями из каменных глыб. Прикасалась к звездам, родившим всë сущее, и смеялась, смеялась, смеялась. А потом еë заметили те, у кого никогда не было ветра. И решили, что не следует человеку походить на птицу. Скверно подниматься к звездам слишком близко. И потому заточили девочку между черных камней. Но ветер пробирался к ней и туда, под крышу, и, пока он пел, девочка умела улыбаться. Ведь люди, считавшие, что худо летать, не знали счастья, и она жалела их. Жалела в тëмном подземелье, и, когда кандалы слишком крепко стискивали еë кисти, в голове еë ветер выводил нежные трели, и море рокотало, пусть и далеко, и она чувствовала это, слизывала кровь, жалела тех, кто ненавидел еë, отрицая чудо, и ждала, когда ветер заберет из темницы, если не тело еë, то живую душу…

Сказки менялись. Наслаивались. Плелись словами. Уходить приходилось скоро, чтобы не привлекать внимания. А то зайдут проверять, достанется всем, но Лане больше других. Ей было запрещено заниматься искусством. И мы понимали, что сказки — еë проступок. Лана вне вечеров обычно терялась из виду. В классе она вряд ли была заметнее тени. На уборках, во время прополки клумб или возни в теплицах делала всё молча и ловко. Ничего не нарушала. Никому не возражала. На неë не кричали. ЮЮ улыбалась ей иногда. Единственной из всех нас. А ещё все знали: это хорошо, что Лана в ОЛИМПе. Правда. Потому что там, в городе Млечном, откуда еë привезли, на комиссию по определению моральных патологий она успела немного раньше, чем на комиссию по утилизации. Иногда с ней случались внезапные приступы удушья, от которых помогал ингалятор. Ещё у неë было что-то с кровью, вызывающее головокружения и слабость, как не питайся. В Млечном думали: зачем такой жить? Но Лана писала стихи и придумывала сказки. А потому, попавшись, угодила сюда. Существовала тихой тенью. Лечилась. Иногда, устав от работы, тихо теряла сознание. Молча скользила по паркету, легкая и невесомая. Еë любили все кроме Юки. За истории, которые Лане было изобретать нельзя. Мы оставляли ей тайком кусочки обеденных сухарей к чаю. Иногда даже подкидывали кубики рафинада. Сладкое хотелось оставить себе. Но, если Лана начнет гаснуть, сказок не станет. А особенный паëк ей никто не выделял. И мы подкармливали сами. Негласной договоренностью.

Свои законы существовали не только у персонала. В созвездии тоже. И их было нарушать опасно. Близкие загрызут быстрее. Да и как существовать, если против тебя не только учителя, но и такие, как ты? Тем более, всë было логичным и легким. Стараться угостить Лану. Деликатно оттеснить еë от тяжелого участка работы. Не злиться на Ветку и не обращать внимание на еë вечные рыдания. Зажимать Лене рот в буквальном смысле слова, если она начинала свою песню про Полярную звезду. Слушаться Миру. Не злить ЮЮ. Не дразнить через край Синуса. Не смеяться открыто над Куколкой и Голубем.

В созвездии нас было девять, считая меня. Наша вторая — некомплектная пока — звезда состояла из Миры, Лены, Ланы и меня. В первую входили Ветка, Юка, Женя и сëстры-двойняшки Зимины. Просыпалась я под всхлипы Ветки. Плакала она каждый день. Уткнувшись лицом в подушку, будто так не разглядят камеры. Наверное, потому что хотела домой. Тут можно было сказать: мы все хотели. Но это было бы абсолютной неправдой. У Зиминых, если верить им, дома не водилось никогда. Дом Ланы избавился от неудобной неë с видимым облегчением. Юка ненавидела всех и всё, не делая для дома исключения. Ветка же, начинающая всхлипывать в наволочку ещё до того, как звонок на побудку врезался в уши, имела то, что действительно было жаль терять. Она была дочерью члена Родительского комитета. Старшего брата местного отделения, не абы кого. Совсем как Алька. Но Алька никогда не выделял это. А Ветка гордилась. Уже в первую неделю пребывания в ОЛИМПе я привыкла к обычным перебранкам. Мы делили зеркало над умывальниками. Старались успеть почистить зубы до того, как начинает звучать следующий звонок. Тот, что зовëт на завтрак. Ветка, вечно рассеянная, капризно-заспанная, к лакомому месту не успевала. Толкала в спины более удачливых, требуя подвинуться. И цедила сквозь зубы:

— Когда папа заберет, всë скажу.

— Ну, жалуйся, жалуйся, — огрызались снисходительно, не всерьез, так, чтобы прекратить безостановочный поток нытья.

Любые попытки связи с миром за оградой дома среди степи были воспрещены. Письма. Посещения. Выходы в сеть. Ничего. Отец Ветки с его шикарной службой второспособного значил тут не больше пары двух сбежавших подпольщиков, которые приходились родней Зиминым. ОЛИМП довольно быстро убивал веру не только в существование реальности вне территории лицея, но и в подлинность всего, что находится за пределами этажа. Даже выходы в сад казались роскошным путешествием. Я поймала себя на мысли, что начинаю забывать Братьев. Дым из заводских труб. Свалку металлолома и пустырь с плитами. Каменную лестницу и солнечные часы. Тесные автобусики со скользкими дерматиновыми сидениями. Ночник-башмачок в квартире бабушки и портреты героев Четвертого Противостояния на первом этаже моего лицея. Меня засасывало иное: герметичное, замкнутое, на стадии вечного повтора.

Сначала плакала Ветка. Многие не слышали, но я спала чутко. Под чужие всхлипы открываешь глаза и видишь глазок видеокамеры над постелью. Звонок. Вскакиваешь, босая, в длинной белой ночной рубашке до пола спешно застилаешь постель. Второй звонок. Дежурный преподаватель проверяет. Смотрит на складки и морщинки. Те, у кого застелено криво, делают шаг вперед из общего строя. Вытягивают руки. Как говорят фоново, это ладони людей бесполезных настолько, что не позаботятся и о своей кровати. Три или четыре удара линейкой. Либо только нотации. Зависит от дежурного. Звонок. Душевая. Очередь к кабинкам. Лена, единственная, смущается, пытается прикрываться руками. Лана деликатно отворачивается от неë, Юка наоборот старается демонстративно смотреть куда не надо. Помывшиеся чистят зубы у умывальников. И в ожидании душа, и у зеркала драгоценная редкая возможность поговорить. Кусок сказки Ланы. Нытье Ветки о квартире с резной мебелью и настоящей собаке отца. Рассказы Миры о городке Предтуманье. Вечно молчаливые, слушающие неподвижно Зимины. Звонок. Быстро одеться. Строй становится между туалетом и душевой. Проверка чистоты зубов, лиц и рук. Обычно без наказаний, все стараются привести себя в норму. Становимся по парам. Но нас девять, потому Мира всегда идет одна, замыкающей. Следит. Дежурный открывает решетки. Лестница левого крыла. Спуск к приемам пищи нашего созвездия — по лестнице левого крыла, подъëм по лестницам правого крыла. За завтраком — второй стол, в самом центре столовой. Всего столов три. Ближний к входу — первого созвездия, второй — наш, третий — ну, угадайте, логика же ясна. Наш ОЛИМП не единственный. Только на Юге-1 их семь. Потому вроде не рассчитан больше, чем на сорок исправляемых. На самом деле было нас и того меньше. К концу первого месяца я даже и круговорот заметила. Приходили новенькие. Кто-то, говорят, и выпускался, но при мне довольно долго такого не случалось.

Приëмы еды ждать было жутко. Признаваться в этом стыдно. Но вход в столовую кроме голода зарождал опасение. Мерзенькое чувство, что виновата, просто пока ещё не знаешь в чëм, и что случится посреди зала. Потому что тут случался ритуал последнего входящего. Мы кричали:»Здравствуйте! «, добавляя имя и отчество, каждому преподавателю. Но, когда самой последней в дверном проëме появлялась ЮЮ, все вскакивали. И ждали разрешения сесть. И старались одеревенеть. Изучать столешницу. Потому что можно было услышать: » Садитесь «. А можно: » Все кроме… садитесь «. И тот, кто кроме, должен был стать для начала на середину. Напротив замершей статуэткой ЮЮ. А после того, что произойдет при молчаливом свидетельстве всего ОЛИМПа, оказаться либо в карцере, либо в лазарете. Происходило разное. Но такое, что повторять на себе охоты нет. Мы хорошо помнили: скатерть на столах белая с легким синеватым отливом. Еë замысловато пристально изучать с мыслью: «Пожалуйста, не я. Не надо. Не хочу быть «кроме»».

Поесть надо успеть вовремя. До следующего звонка. Вне зависимости от происходящего на фоне. Не успел — сам себе злодей. По звонку дежурная звезда встаëт и убирает тарелки. Вне зависимости есть на них что-то или нет. У столов крик хором: » Спасибо! «. Звонок. Возвращение в спальню. Взять из тумбочки учебники и тетради. По парам в класс. Звонок. Уроки по расписанию. В отличие от обычных мест у нас было больше часов идеологии и истории, а ещё всякие странные тексты для разбора по словесности, с рассуждениями про мораль, нравственность, пользу обществу и всё то, что было нашими патологиями. А так в целом набор предметов как везде: математика, делящаяся на геометрию и алгебру, естествознание, словесность, идеология, история, география, физическое развитие, домоводство. Шесть уроков в день. Математику и естествознание вел Синус. Хромой стеснительный мальчик, никогда не снимающий перчатки. Звали его на самом деле Сергей Сергеевич Ясный. И фамилия, как по мне, отражала больше прозвища. Идеологию и историю преподавала Куколка. Юлия Венедиктовна Ларичева. Игрушечная блондинка со шрамом. Географией и физическим развитием занимался Голубь. Голубиный Александр Илларьевич. Высокий, подтянутый, с явной военной выправкой и чеканным шагом. Кроме черно-жëлтой звезды на рубашке его был орден. Серебристый, узнаваемый. Тот, что мог быть лишь у героев Третьего Противостояния. Выдававший вместе с мужеством, героизмом, и всем таким, чем восхищаются, возраст за тридцать, а то и сорок. Словесность принадлежала ЮЮ, наверное, поэтому мы крайне много и внимательно читали. Домоводство, кажется, вели по принципу: кто из преподавателей меньше занят.

После уроков по звонку на обед. Снова безмолвная молитва: «Только бы не кроме». После обеда — время на подготовку заданий. В присутствии дежурного преподавателя и, следовательно, в гробовой тишине. Ближе к вечеру — обязательный труд. Во время труда важно было и не упахаться самой и проследить за Ланой и Веткой. Слабосильным тайком помогали. Как не раздражала бы Ветка нытьëм, как не казалось бы, что деликатная Лана управится со своей долей сама — эта помощи не попросит, ясно было: не вписывайся все за них, эти двое быстрее сложатся, провалят всё и огребут по самое не хочу. Что Лана, что Ветка были нежные вялые и мало что умеющие делать руками. После труда — звонок, и как бы ни болело всё тело, обязательная прогулка во дворе. По кругу, вдоль центральной клумбы, в молчании, созвездие за созвездием. После — опять душевая. И шепот, заглушаемый водными струями. И зорко следить, чтобы Лена не начала молиться по привычке. И осаживать Юку, пытающуюся довести до стычки угрюмую Женю. И тихо поющие, пока их не слышат, сëстры Зимины, сидящие в обнимку у батареи. Петь было можно. Но разрешенное. Зимины выводили всякое. Строй. Ужин. На последнюю трапезу ЮЮ частенько не приходила. Видимо, ела в кабинете. Потому присутствовала острая надежда: вдруг обойдется спокойно? Дальше что-то для созвездия: чтения вслух, или показ мультфильма, или беседы о том, чему научились за день, где все больше отмалчивались. Боялись сказать лишнее. Вечерние умывания и сказки Ланы. Отбой. Закрытые глаза, чтобы камера не уловила, что не спишь. И мысли. Потому что их не уловит никакой прибор. Не увидит персонал. Не услышат проходящие мимо двери душевой. Это они не могли отнять, те, кто держал меня в ОЛИМПе. Возможность думать. И здесь стало ясно: мысли могут быть сокровищем. Протестом. Честностью. Силой. Способом не разучиться дышать.

Знаете, мне казалось, что люди, которые были мне дороги, стали тускнеть. Превращаться в очень красивые игрушки внутри дальней коробки. Их убрали на антресоли, а осталась только пыль и легко сметаемые следы-отпечатки. Мои созвездницы сейчас осязались. А Алька и бабушка существовали вне меня. И это было страшно. Я уже не могла поступать так, чтобы они одобрили. Вкрадывалось злое: почем я знаю, что они делали бы, попав сейчас в мою шкуру? Но по правде проще. Я перестала их чувствовать, вот и всё. Очень сложно, чтобы кто-то далекий был образцом, а не просто идеалом. Но они годились для знания: надо притворяться смирной. Надо стараться не влетать в неприятности. Ради шанса вырваться на волю и снова увидеть их. Это был правильный разумный подход. Но ночью, после отбоя, я чувствовала злость на саму себя. Словно расчётливо продавалась. Становилась последним трусом. Втягивалась в монотонные сутки. Переставала ощущать, что с ними что-то не так. Я слишком быстро привыкла к ОЛИМПу. Словно находилась тут давным-предавно. Знаете, и к страху, и к злости, и к усталости, и к мелким ежедневным унижениям можно притерпеться. Но переставать думать точно нельзя. Потому что мысли позволяли оставаться собой. Только для ОЛИМПа я была не просто Адой, а носителем патологии А-2.

Первая мысль, что следует предпринять, появилась ещё до урока географии. Вернее, иначе. На том уроке географии я начала свой короткий путь к категории «кроме». На перемене Лана осела на пол. Хватала воздух губами. Изгибалась. Мы с Леной успели первые к ней. Лена поддерживала за спину. Я нащупала в кармане ингалятор. Потом, когда Лана уже смогла нормально дышать, мы сидели втроëм на полу в душевой. Тот случай, когда можно опоздать на следующий урок. Лане сил на сказку не хватало и в кои-то веки мы слушали Лену. Лену, которой не зажимали и не заклеивали рот. Про неë я пока знала мало, но главное. Полярница. Лена выросла в обществе психов ненормальных, поклонявшихся Полярной звезде. Тех, что прячутся подальше от городов, в те немногие леса, что можно найти на нашем Юге-1. Бодрствуют ночью и спят днем. Рассказывают сказки, что звезда Полярная упадет и наступит конец мира. Секты ловили, куда девали взрослых я без понятия, а Лена вот оказалась в ОЛИМПе.

— И когда совсем не было ничего-ничего, ни степи, ни равнин, ни рек, горела звезда. Самая первая Полярная. А потом вокруг стали расползаться остальные. И, когда людей ещё не было, только звезды светили, мир был красивый. Добрый.

— А потом всë испортилось.

Слушать совсем уж молча я не умела.

— Не совсем. Просто звезда она нас ждёт. А пока к ней не вернулись, по-разному бывает.

Лена отозвалась охотно. Так-то она была та ещё болтушка. Если мне трудно давалось сидеть неподвижно, то ей сложно жилось без постоянного потока слов.

— Но люди не делают мир злым, — Лана улыбнулась.

Еë щеки хоть немного начинали розоветь. Ещё чуть-чуть и придет в себя.

— Ага. Посмотри вокруг. Ещё раз посмотри. Внимательно посмотри. Добра полный дом.

Лена засмеялась. Улыбалась она хорошо, уютно. Хоть ели мы скудно, лицо еë оставалось пухлым. Потому от хохота на щеках намечались ямочки. Здесь, в общей серьëзной мрачности, это казалось особенно красивым. Вообще, она редко грустила. Сколько бы не ругали еë, не ставили на колени, не колотили и не убеждали нудно забросить глупые россказни, отряхивалась, смазывала в лазарете синяки и рубцы, и шла дальше. Не знаю: была это глупость или упрямство? Мира и Юка смотрели на неë с жалостливым снисхождением, как на убогую. А я завидовала. У Лены точно не было проблемы: настоящая или притворяется? Да и еë легенды о звезде вряд ли были хуже сказок. Тоже интересно.

— Вот, если вы поверите, вам будет хорошо. Правда. Не сегодня, так потом.

— Ну, когда утилизируют, мне так-то все равно станет.

Я ожидала возражений о том, что после утилизации станет легче, но вместо этого Лена вдруг заявила:

— Нет, если звезда сбережет, и хорошо в лесу спрятаться, не утилизируют. Просто не надо в город соваться. Мы с мамой за солью от общины выбрались, нашивки на рукав закрепить забыли, вот и не свезло нам. А, если не высовываться и тропы знать, звезда хранит!

Я подумала, что никогда не была в лесу. И, если попасть туда с человеком, который знает куда идти, правда же не найдут. Лене тринадцать лет, и в городе она никогда не бывала. Если возможно тринадцать лет прятаться, то… Вряд ли тогда всё оформилось в идею. Просто из подтекающего крана гулко капала в раковину вода. Лана вздрагивала, отходя от приступа, прижимая к подбородку ненужный уже ингалятор. Лена частила дальше, глотая слова, сыпала историями о явлениях звезды путникам. Мои пальцы впитывали запах хлорки, идущий от кафеля. По лодыжке ползла муха. Сгонять еë было лень. И подумалось: может, я и не дождусь, пока выпустят. Мало ли что произойдет. Долго. Муторно. А где-то есть лес. И именно с этой мыслью осталась в классе, когда мы привели Лану на географию.

Голубь меня раздражал. Ладно, это я испытывала ко всем здешним преподавателям. Но с остальными я могла объяснить, что не так. В Куколке мне не нравилась елейная угодливость в обществе взрослых, переходящая в полное безразличие, когда она оставалась с нами наедине. Куколка общалась с нами, как с неживыми. Не помнила имëн. Не умела отвечать на вопросы ничего кроме: «Так правильно» с досадой той, которой мешали. Мне казалось, что она безнадежно глупа и не менее безнадежно лицемерна. Первое я простить могла. Второе — нет. Математик был из тех, что увлекаются и в процессе забывают, что остальные понимают в предмете, куда меньше его самого. В его общении с нами сквозила неловкость. Юка дразнила его. Садилась, закинув ногу на ногу. Облизывала губы. Ненароком расстегивала верхние пуговицы блузки. Он не умел отвечать на провокации и предпочитал не замечать. Эта беспомощность вызывала легкую брезгливость. Умей он защищаться, я бы смогла его уважать. А так он слишком сильно напоминал Альку. Но Алька был цельный. Математик же пытался играть. Командовать и злиться в присутствии Куколки или ЮЮ. Как оправдываться за свою неправильную доброту. И именно это притворство отталкивало. Он пытался соответствовать. Я не любила его, как всякое зеркало. Голубь же был вроде из тех, что не должен вызывать неприязни. По крайней мере у меня. Рассказывал так, что заслушаешься. Требовал понятно и одинаково ото всех. Разрешал иногда улыбнуться и пошутить, но в то же время умел резко одергивать тех, кто заходил дальше, чем надо. Не наказывал зря. Формально, вообще был героем, и, может, даже сражался там, где остался папа и потерялась мама. С тех пор, наверное, с ним и случились вечно беспокойные дергающиеся глаза и манера водить головой от плеча к плечу. А ещё он часто оказывался рядом с ЮЮ. Перехватывал у неë стопку проверенных тетрадей, приоткрывал перед ней дверь, что-то тихо говорил на ухо. И она не смотрела сквозь него. Не огрызалась. Мы следили за ними со сдержанным интересом. Потому что понятно было, что Голубь ухаживает. И ничуть не менее понятно, что ЮЮ это либо не замечает, либо не хочет замечать. Возможно, этим он меня и раздражал. Добрыми чувствами к директрисе, которая мне совершенно не нравилась. Других поводов вроде не было.

Мы ввели Лану в класс. Посадили за первый стол перед учителем. Я села за мою четвертую парту ряда ближе к окну. Не удержалась, наискось посмотрела вниз, за решетку. Между клумб стояла ЮЮ, как всегда в чëрном, держала между пальцев тлеющую сигарету. Возле неë находились двое. Незнакомые, если и персонал, то не с нашего этажа. Жестикулировали. Размахивали руками. Голубь рассказывал. Как назло ровно про то, что и Лена. Про леса.

— У нас, на Юге-1, леса лиственные. Грунт преимущественно черноземный.

Ветка подняла руку.

— Извините, Александр Илларьевич, а вы сами бывали в лесу? В лиственном.

Вопрос был не то, чтобы в тему, но Голубь ответил добродушно.

— Да, Иветта. Приходилось.

— И я тоже!

Вета очень любила делиться с окружающими фактами собственной жизни. Вернее, теми из них, которые годились для гордости.

— А отзовитесь-ка, девушки, кто ещё бывал в лесу? Сможете дополнять, заработаете оценки.

Отозвались Лена и сëстры Зимины. Иногда складывалось впечатление, что все тут, кто не я, успели чем-то отличиться. Талантами, пусть и запрещенными. Количеством мест, где побывали. Умением схватывать на лету любые знания, как Мира. Телесной выносливостью, как Жека. И, как я была ничем не выдающейся дома, так и оставалась такой среди них. Ни то, ни сë. И от этого делалось особенно противно

— А подскажите, сколько отсюда до ближайшего леса? Далеко, наверное?

Я допустила нарушение. Обратилась без имени и отчества. Я всегда так делала на уроках Голубя. Нарочно. Пыталась показать: вы в своей армии привыкли по уставу. А тут всё иначе. Но он, кажется, решил, что это его не обижает. По крайней мере в отсутствии посторонних. И то, что он даже на дерзости именно мои не откликался, раздражало ещё сильнее.

— Нет, Ада. Скажу предельно точно: сто пятнадцать километров на юго-восток.

Я сидела и прикидывала: какая средняя скорость у человека, идущего пешком? При условии, что с водой не очень, с едой ещё хуже, солнце палит, под ногами сухая степная земля, но при этом есть знание, что дойти необходимо? ЮЮ, не выпуская окурок, направилась ко входу. Двое в форме шагали за ней.

— В лесной зоне водится разнообразная живность. Зайцы, белки, волки…

— И вы их видели, да-да-да, — зевнула Юка, — А из людей одни сектанты. Вроде нашей Леночки. Тоже лесная живность.

Лена улыбнулась опять. Теперь почти беспомощно. А Мира сощурилась.

— Или ты сейчас заткнешься, или пожалеешь. Я предупредила.

Сначала подзатыльник достался Юке, потом — Мире.

— Отставить разговоры не по теме.

Юка зло сверкала глазами. Она была из тех, кто любит ссориться. Со всеми без разбора. И сердилась не на затрещину, а на то, что ей помешали сцепиться с Мирой.

Урок географии ещё не закончился, когда ЮЮ вошла в сопровождении тех двоих, оставшихся у неë за спиной.

— Зимины. На выход.

Юля и Таня Зимины были двойняшками, но не близнецами. Юля — длинная, остроугольная, медно-рыжая — странно сочеталась с плавной рыхлой белобрысой Таней. А вот родинки на мочках ушей у них совпадали. Как одним черным карандашом поставленные. И держались девчонки так, что становилось ясно: эти двое вместе, а не рядом. Они встали. Синхронно. Похоже плавно. Аккуратно собрали тетради. Я заметила, что ЮЮ так и не выбросила окурок. Пепел с него остался крошками на фалангах указательного и среднего пальцев. Всегда говорили, что курить вредно, и я подумала, что ЮЮ, наверное, такая жëлтая и с вечно отëкшими глазами именно из-за этого. ЮЮ смотрела мимо Юли и Тани. В глубину класса. В побелку стены. И не видела мягкую улыбку Голубя, следящего за еë движениями.

Зимины не вернулись ни к обеду, ни к ужину. Во время обязательного труда мы возились во дворе. Кто поливал клумбы, кто окучивал сорняки. Ветка шипела под нос, когда не слышали взрослые:

— Расскажу папе, как тут уставала. Всë расскажу!

Я стала в пару с Леной. Это было удачно. Она управлялась с травой быстро, легко. Улучив минуту, прошептала.

— Лен, а если вдруг… в лес попадем… ты там выведешь к своим.

Лена быстро взглянула наискось. Как ни в чëм не бывало продолжила возиться с зелеными стебельками. Наклонилась рядом и, над самым ухом, прошипела.

— Конечно, да.

До меня начало доходить: она была скромной, болтливой, но вряд ли глупой.

После ужина мы гадали в душевой: куда дели Зиминых. Юка предположила:

— Да родню их загребли, вот на опознание и взяли. Пока в город, пока из города.

Наш ОЛИМП считался приписанным к Братьеву как ближайшему крупному населенному пункту. Но до него всё одно было около полусуток поездом.

Лана водила мизинцем по стыкам кафельных плиток. Шептала еле слышно, а мы ловили еë шуршащий голос.

— Жила-была белая птица. Она родилась на воле. Там, где ветер колышет верхушки деревьев леса. Там, где пахнет горькой степной травой, и в звоне тишины видно, как провода над железной дорогой на горизонте сходятся в одну точку. Где журчат ручьи, на дне которых нет оброненных ключей и осколков стекла. Понимаете, это была очень счастливая птица. Та, что могла своими трелями прозвучать так, что в летние ночи с неба падали звëзды. Но у птицы была беда. Случилось так, что еë левое крыло было намного короче правого. И, когда она пыталась взлететь, то у неë это выходило гораздо хуже, чем у других птенцов. Она не научилась летать — беда для существа еë рода. Потому она ступала по траве своими смешными короткими когтистыми лапками, и пела тем, кто пытался подойти к ней ближе, чем безопасно. В лесу, в степи, на железной дороге, где угодно, любая птица, даже самая здоровая и сильная кажется легкой добычей. Потому что поевший птичьего мяса думает, что поднимется к звездам, создавшим всё сущее. Наша птица привлекала их, охотников за легкой добычей. Нелетучая. Светлая. Приметная. Но даже они замирали, услышав еë голос. И она была жива. Всю весну. Все месяцы лета. А осенью, когда другие стали срываться из своих гнезд, провожала каждого, чтобы его путешествие было благополучным. Ведь тех, кому желают счастья вслед чужие, никогда не оставит удача. Птица знала очень хорошо, что будет дальше. Когда с неба посыпется белая крупа, голос не сможет спасти еë. Но ещё была осень, и горло птицы оказалось способно к чудесным высоким заливистым звукам. Для других, которые улетят в теплые края. Но, когда подул, последний ветер, и медлить было уже невозможно, четыре другие — некрасивые чëрные и безголосые птицы, на каких брезговали зариться охотники — подобрались к певчей. Они отчего-то не улетели ещё, хотя могли, давным-предавно. И они несли белую птицу куда-то далеко, пересаживая по мере усталости, со спины на спину. И она не понимала: зачем им такая обуза? Она ведь ни на что не годится кроме глупых — как казалось ей самой — песен. Только птицы, которые считали себя уродливыми, знали: иногда такие песни позволяют расправить крылья.

— Надоело! — Юка брызгнула в Лану водой из умывальника, — Каждый день одни твои басни. Достала уже!

Развернулась, выбежала, хлопнула дверью.

— Я еë обидела? — встревоженно уточнила Лана.

— Нет. Это она просто оценила свои способности к вокалу, — фыркнула Мира, — Перебесится.

Я нашла Юку в туалете. Догадывалась, что на проглядываемые камерой места она не пойдëт. Примерилась. Отдалось воспоминанием. Алька, которого шпыняют мальчишки. Я чуть поодаль. Я, которая сидит с ним под деревом на пустыре. Читает его стихи. Нет, так не будет больше.

— Чего тебе? — Юка качнулась от стены ко мне.

В туалете тут даже кабинок не было. Три унитаза, торчащие из пола, как грибы. К одному еë и снесло от столкновения кулака и скулы.

— Совсем офонарела?!

— Отцепись от Ланы. И от Лены отцепись.

— А иди ты…

Не помню куда приходились чьи удары. Кажется, мы забыли про обычные правила не трогать лицо, а когда покатились по пахнущей хлоркой плитке, кусали и царапали друг друга за что придется. Что Юка дерется лучше я поняла уже позднее, когда чужое колено прижимало мои лопатки, но я все старалась вывернуться, и кровь, вытекающая из носа, пачкала кафель. Юка ëрзала, дышала шумно и прерывисто.

— Будешь ещё ко мне лезть?!

— Буду.

Вес со спины исчез. Я просто лежала на животе и бывшие дорожки от капель крови подсыхали, стягивая кожу. Юка ощупывала пальцами лицо.

— Нас уроют. Обеих, — она засмеялась, — Ты мой герой! А то все хорошие типа. Все жмутся. А ты смелая, хоть и толком бить не умеешь.

— От Лены с Ланой отлипнешь?

Юка скрестила ноги, устраиваясь удобнее провела ладонью по своему коротко стриженному колючему затылку.

— Хочешь лишить последнего веселья? Ну ты и жадина! — хихикнула, подняла меня за шиворот, усадила рядом.

Ткань рубашки подозрительно затрещала.

— Скучно тебе, нашла слабых, да?

— Так-то я и тебя положила. Не скучно. Пусть закаляются. Быстрее привыкнут, что жизнь — мерзотина. А то надеются. Выдумывают. Но на самом деле ничего не заканчивается хорошо. И нечего голову дурить. Себе и другим.

Я уже видела налитые алым и лиловым части лица Юки. Распухшим носом дышать оказалось сложновато.

— В другой раз я тебя о зеркало приложу.

— Не советую. Так можно и насмерть. А убийцы идут в утиль. Если они, конечно, не как птица Голубь. Для армии это же подвиг. Это не считается.

— У меня отец воевал.

— Ты у нас сирота героя, да? Или он, как мой папаша, живой заявился и ночами орëт не в себя?

— Отец твой хоть в Противостояние головой заболел. А у тебя наследственное, да?

Мы примеривались друг к другу. Присматривались со злым, но веселым интересом.

— Тебя за агрессию упекли, зуб даю.

Увернуться от тычка головой в нижнюю челюсть она не успела. Я вовремя откатилась в сторону. Спросила ехидно, не вставая:

— И что? И где зуб?

И скрип двери. И яркий свет из коридора. А потом были туфли. Чëрные. Кожаные. С ремешком через ступню. А над ними темный подол. Я с пола видела ровно так. И уже узнала владелицу.

— Ооочень хорошо. Бельская. Валеева. В кабинет. На серьëзный разговор.

Синяки и ссадины начали ныть уже там. Под белым светом настольной лампы. Мы стояли напротив стола. ЮЮ сидела с мертвенно безразличным выражением лица. Подпирала щëку указательным пальцем. От неë шëл до тошноты резкий запах табака. Непривычный в сочетании с этой тонкой чëрной злой птицей.

— Бельская. Вас предупреждали, что драться воспрещено?

— Да, Юлия Юрьевна.

— Валеева. Вас сколько раз предупреждали о том же, что и Бельскую?

— Я насчитала три, Юлия Юрьевна.

Паркет кабинета выглядел так, словно по нему не просто ходили — топтались грязными сапогами. ЮЮ цедила свои реплики утомленно, «как вы мне надоели» считывалось сразу.

— Бельская, поясните, что именно вам было непонятно? Суть предупреждения? Его форма? Или вы полагаете, что это была такая интересная шутка? Бельская, на вопросы следует отвечать. Что же. Молчание тоже ответ. Отражающий пренебрежение вопросом.

Честно говоря я предпочла бы опять биться лицом о твердые поверхности. Язвительная вежливость ЮЮ была тем, чему я ничего не могла противопоставить.

— Валеева. Мы с вами уже очень подробно обсуждали, как вы хотите с нами остаться надолго. А ещё пара таких выходок и становится очевидно, что вы мечтаете отсюда не выходить. До совершеннолетия уж точно. Что вы не поделили с Бельской?

— Взгляды на мир, — Юка засунула большие пальцы в карманы комбинезона.

— Очень интересно, — ЮЮ поправила съезжающие на кончик носа очки, — Озвучьте-ка ваши, Валеева.

—Весь мир — белый дом в степи. И я в нëм с чëрной звездой.

— Шаг вперёд, — ЮЮ по-прежнему полушептала, но слова приобрели металлическую отрывистость.

Юка шагнула. Всë ещё бравируя.

— Становитесь на колени. Живее, Валеева. Не тратьте моë и своë время. Теперь смотрите в глаза. В мои, Валеева. Да, неудобно. Но вы же в белом доме. В степи. С чëрной звездой. Такая отважная. Второй и последний раз повторяю вопрос: какие взгляды на мир вы изволили не поделить с Бельской?

— Я подружку еë обидела, — буркнула Юка.

Высокая и нескладная, она сейчас сворачивала голову глядя на директрису снизу-вверх.

— Какую подругу?

— Лану Заболотную.

— Как обидели?

— Я с ней не дралась.

— У вас кто-то спрашивает, что вы не делали? Извольте исправиться.

— Я сказала, что она… слишком хорошо всё видит. Не в смысле зрения, — Юка неожиданно опасливо покосилась на лицо ЮЮ, на толстую коричневую оправу и крупные линзы, — Она… Ну… жизнелюбивая!

— Бельская, это правда? Повод драки верно назван?

Я кивнула.

— Бельская, вы глухонемая?

— Это правда, Юлия Юрьевна.

— И это так оскорбило вас, что вы разбили Валеевой лицо? Бельская, что там случилось с вашей одноклассницей. Которую вы неловко ударили?

— Она с лестницы упала, — я без лишнего напоминания ловила сосредоточенный взгляд ЮЮ, искаженный и увеличенный стëклами очков.

Я не знала, куда она клонит, зачем вспомнила Оську, но ловила себя на мерзкой радости, что хотя бы не стою на коленях.

— Вы нарочно толкали еë?

— Нет.

— Скажите, Бельская, а кафель в туалете скользкий? А по-вашему, что случится, если человека неловко толкнуть. Не нарочно. И он ударится о пол головой. Или коленными чашечками? Или глазом, открытым о раковину умывальника? Как вы думаете?

Юка прикусила нижнюю губу. Слова ЮЮ падали метко. Я ответила, стараясь резкостью приблизить развязку. Всë лучше выдавливания из меня чувства вины.

— Понятно. Я больше не буду драться, где скользко или высоко, Юлия Юрьевна.

— Это вы так занимательно планируете боевое будущее? Что же. У вас будет отлииичный шанс воспользоваться более гладкой поверхностью. Кто начал стычку: Валеева или вы?

Когда она тянула гласные, губы вытягивались в трубочку, придавая лицу недоуменное выражение.

— Я.

— Похвальная честность. Подите сюда.

ЮЮ подошла к дивану и манила пальцем. Дождалась.

— Стойте тут, — нырнула в шкаф, что-то извлекла и спрятала за спину, — Вам с Валеевой, видимо, нравится причинять друг другу боль. И ваши моральные патологии цветут во всей красе. Знаете, я помогу вам. С таким симпатичным обеим занятием. Валеева, а напомните, что полагается за драки?

— Посторонние предметы… Юлия Юрьевна, — неохотно проговорила Юка.

Что значит «посторонние предметы» я знала. Не на своей шкуре. Из обрывков разговоров перед зеркалом. Из тонких розовых рубцов на спине Лены. Из того перешептывания, что сопровождало ОЛИМПы в моëм братьевском лицее. Порка. Потому что с морально патологическими можно делать что угодно. Всë, что не калечит. Лишь бы исправить. И я почувствовала, как отчаянно краснею.

— Бельская. Снимите туфли. Оставьте воот тут. Ложитесь на живот. Вот сюда. Валеева, поднимайтесь. Подойдите. Держите ремень. Дайте Бельской пять ударов.

— Я… я… Я… не могу… я… Думала вы сами…

Юка лепетала, и еë голос казался жалким, звенящим как в предчувствии слëз. Будто чужой.

— Но вам же так нравится бить товарищей, Валеева. Что же произошло?

— Я не буду! Я не хочу! Она… не может защищаться… я не трону Аду!

Юка кричала. Хлюпала носом. Судя по звукам над моей спиной, она была на грани истерики.

— Чего вы там не хотите, Валеева? Вы имеете какое-то право хотеть? — ЮЮ произносила всё тихо и вкрадчиво, — Вы уже сегодня захотели вступить в драку? И при этом смеете отрицать вашу помощь в процессе наказания? Я вам не верю. Потому делайте, что велено.

Я вцепилась ногтями в обивку. Сверху неслись всхлипы. Думаю, Юки. Не ЮЮ же. Я уже действительно хотела, чтобы всё началось быстрее. Ждать было муторно. Потому нерешительность Юки злила. Я понимала почему она не может ударить. Понимала и хотела, чтобы происходящее закончилось как можно скорее. И, знаете, в тот момент у меня не было и мысли, что пощадят.

— Валеева?

— Я не стану…

— Станете. Или доставите ещё больше неприятностей вашему отцу. Если на его службу придет сообщения, что родная дочь, которая и так уже имеет моральную патологию, не выполняет предписания лицея… что с ним будет, Валеева? Не рыдайте, не пытайтесь меня разжалобить. Так. Очень хорошо. Один.

Боль была терпима, куда лучше накатывающей жути ожидания. Плотная ткань комбинезона ослабляла еë, превращая удары в шлепки.

—… . Пять. Бельская, поднимайтесь. Наденьте туфли. Вам понятно, что сейчас вы должны сделать с Валеевой?

Я смотрела на крупный позвонок шеи Юки. На еë вздрагивающие плечи. На ледяную спокойную ЮЮ, придерживающую полы платья. Вытерла нос рукавом. Юка не кричала. Выгибалась. Кусала запястье.

— Очень хорошо. Валеева, поднимайтесь. Наденьте туфли. А теперь внимание. Если ещё раз хоть одна из вас посмеет драться, этот спектакль будет наблюдать весь ОЛИМП. За завтраком. Вместо сладкого. И ударов будет больше пяти. И по голому телу. Поняли? Громче. Вас не слышно. Значит, да? Очень хорошо. В спальню обе.

В коридоре Юка вцепилась мне в плечо. Мы просто смотрели друг на друга и обе тряслись. Говорить было лишним. В спальне у нас ничего не переспрашивали. Тут слушали только о том, о чём сама хочешь рассказать.

В утренней душевой Лана молча подошла к Юке. Обняла сзади за плечи, осторожно, явно опасаясь, что оттолкнут. Стояла молча, прижавшись щекой к спине.

— Все равно ты блаженная. Добрая слишком. Паршиво тебе будет. Правда, — Юка бурчала, но из объятий не выворачивалась.

Мира рассматривала наши с Юкой следы вчерашнего.

— Ада, по лицу не бьют никогда. Надо туда, где одеждой закрыто, — учила она вполголоса.

Лена шептала любопытной Ветке:

— А когда звезда Полярная упадет, станет светло во всем мире. И Противостояний не будет. И лес разрастается так, что люди станут жить в дикой природе. И у всех нашивки спорят с рукавов, потому что перед звездой все одинаковые. И мы счастливые, Веточка, избранные мы, скоро это случится. Потому что те, кто много мучался, они точно-точно звезду увидят.

— Да замолчи ты! Себя не жалко, Ветку пожалей. Влетит же за то, что тебя слушает, — морщилась Мира.

ЮЮ открыла дверь душевой. Справилась сухо:

— Что за долгие беседы вместо умывания? Вам скучно? Станет веселее. Один дополнительный час обязательного труда для всего созвездия! — и зацокала целеустремленно каблуками дальше.

Синяков от ремня не осталось. Юка била слабо, да и комбинезон выручил. Но память о черной обивке перед глазами, мягком вкрадчивом голосе, шумных всхлипах, резком запахе табака и замирании перед коротким наплывом боли теперь жила со мной. Наверное, этот случай родил во мне плохое. Не знаю. Не задумывалась. Просто он, как и падение Оськи с лестницы, был тем, что хотелось отрицать. С Юкой мы пару раз убивали друг друга о стены душевой, когда она пыталась задеть Лену или я выдавала колкости. Но скорее просто толкались, чем дрались. А ещё мне однажды приснился странный сон, в котором я стояла с ножом у двери класса и ждала ЮЮ с урока словесности. Сон был мутный, путаный. Решила, что он привиделся от жары.

Таню и Юлю Зиминых вернули в ОЛИМП четыре дня спустя. Таню сразу определили в лазарет и находилась она там неделю. Юля замолчала. Отвечать односложно: «Да» и «Нет» она начала на четвертый день после прибытия. А заговорила окончательно после приступа. Случился он из-за надоедливой, но безобидной Веты. Та снова пыталась пробиться к зеркалу и падала на Миру, тараторя скороговоркой:

— Вот, я свяжусь с папой, скажу, кто меня обижал! Он разберется, он член Родительского комитета.

И Юля Зимина вцепилась Вете в горло. И душила молча, пока мы втроем — я, Мира и Юка — не разжали кое-как эту железную хватку. Мира вывернула Юле Зиминой руку за спину и шипела:

— Поехала совсем? Ветка просто дочь. И она тут, с нами. Она виновата, что еë отец — мразь?

Куколка как дежурный преподаватель обнаружила на построении свежие синяки на горле Ветки. Ничего от неë не добилась и вызвала ЮЮ. Та плохого Вете не делала. Просто уточнила:

— Мы говорим правду по-хорошему или по-другому?

Прослушала рассказ. Утомленно посмотрела на сжавшуюся Юлю Зимину.

— В лазарет обеих. У одной нужно проверить физическое состояние, другую обеспечить успокоительным, — и добавила резко, — А с вами, Зимина, я побеседую обо всём, когда ваша сестра поправится. Но ещё один подобный номер и пойдёте откуда вас вызволили. С покушениями на убийство работают именно там.

Зимина мотала головой и сутулилась. ЮЮ отмахнулась вяло от негодующей Куколки, требующей заменить для Юли лазарет на карцер, и удалилась в обществе Голубя в кабинет. До тех пор, пока Таня Зимина вышла из лазарета, ЮЮ ходила особенно раздражительная, на уроках словесности придиралась к любым ответам, и от траурного платья шëл запах крепких сигарет. После я никогда не видела еë курящей.

 

Из психолого-педагогической характеристики Ланы Игоревны Заболотной, по состоянию на начало 178—179 учебного года (второго коррекционного года исправляемой). Составлена начальником объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) Ю. Ю. Возрожденской.

 

Лана Заболотная показывает безусловный прогресс в корректировке. Поведение, прилежание, уровень общей успеваемости превышают стандартные показатели, свойственные носителям моральной патологии А-2. Однако, по поступающим от педагогического состава сигналам существуют подозрение, что патогенный фактор не устранен, и исправляемая продолжает тяготеть к занятиям искусством в бесполезном русле. Рекомендовано: привлечь Лану Заболотную к практическому использованию склонности к искусству (вовлечь в подбор и компоновку обучающих текстов к урокам словесности). В случае полного устранения моральной патологии возможен перевод в общеобразовательное некорректирующее заведение в течение учебного года.

Примечание: нуждается в постоянном медицинском сопровождении.

 

Из протокола временной передачи в Родительский комитет корректируемых объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) Татьяны и Юлии Зиминых

 

Татьяна Зимина (164 год рождения, патология А-3) и Юлия Зимина (164 год рождения, патология А-3) передаются до полного выяснения обстоятельств старшей сестре (третья степень родства) Родительского комитета г. Предтуманья С. Ю. Кирпичниковой и младшему брату (первая степень родства) Г. Д. Валееву. Цель изъятия — использование в качестве средства дознания на допросах И. А. Зиминой (мать изъятых). Изымающие обязуются передать корректируемых в ОЛИМП №7 в физическом состоянии не препятствующем дальнейшей корректировке.

 

Глава шестая

 

«Типичной моделью сопротивления корректировке моральных патологий у несовершеннолетних является активизация сферы воображаемого. Это реализуется посредством лжи, неосознанного представления желаемого за действительное, производства объектов искусства, не несущих пользы. Данная модель требует немедленного исправления поведенческого сценария. Методы изоляции в данном случае менее эффективны, чем методы физического воздействия»

Из учебника по коррекционной педагогике для высших учебных заведений, утвержденного наставническим отделом Родительского комитета Равнинного союза. 

 

Драка с Юкой и последующая сцена в кабинете словно окончательно сделали меня своей для ОЛИМПа. Я уже не пыталась вытеснить происходящее. Это не сон, Ада. Это не бред. Это была реальность, которую следует понять, чтобы выйти из неë с наименьшим уроном.

Так, мне вообще кажется, что любая школа — это насилие. И начинается оно с мелочей вроде формы (носить, что велено, а не что хочешь), с правил и схем, с привычки бояться — плохой отметки, учителя, чужих насмешек, да чего угодно! ОЛИМП же подносил к школе увеличительное стекло. И, наверное, дело в том, что, когда ненормальное происходит каждый день, его начинают воспринимать как привычное. Оно же не ощущается остро и больно, как в первый раз. Если человека регулярно ломать, он не то чтобы становится сильнее. Он просто привыкает. Никакие наказания, никакие злые слова и придирки, не воспринимались соседками как что-то достойное долгого горя. Перетерпела. Встала. Отряхнулась. Пошла. Со всеми бывает. Эка невидаль. Потому что, задумайся о том, что делают с тобой, можно впасть в истерику. Заболеть. Даже сойти с ума. Обыденность давления и насилия создавала впечатление безопасности. Мы просто учились, работали, совершали проступки и добрые дела, все же было хорошо, живи дальше. Живи и терпи, чтобы дотянуть до свободы. Тут тоже можно найти мелкие радости. Школа. Обычная школа. Вот же в названии: «общеобразовательный лицей»! Наверное, поэтому мы и недолюбливали Ветку, по утрам тайком рыдавшую в подушку. Ветку, которая упрямо не смирялась. Не желала верить, что может быть радостной в мире под чëрно-золотой звездой.

Я жила в ОЛИМПе уже так давно, что Алька и бабушка перестали мне сниться. И всё, что связывало меня с прежней жизнью оставалось привычкой к мыслям после отбоя и незадолго до подъëма. Я цеплялась за неë как умела. Иногда казалось: ни к чему. Когда весь день то учишься, то моешь полы или стены, то подметаешь территорию, то вертишься в спортзале, хочется сомкнуть глаза, упасть в сон и не приходить в себя до звонка. Да возможно и после. Мне казалось, что тупею. Становлюсь послушной игрушкой. Умею притворяться. Вовремя скрываюсь от наблюдения. Выполняю приказы и предписания. То боюсь, то нервничаю, то равнодушно принимаю происходящее с другими — не со мной ведь. Не нарываюсь на неприятности. Корректируюсь. Исправляюсь. Ломаюсь. И я запретила себе прекращать думать. Мысли пробивали и покров свинцовой тусклой усталости каждого дня.

Я гадала: как устроен мир вне пределов нашего этажа? Что в нëм есть кроме кабинета ЮЮ, столовой и КПП? Наши учителя преподавали у всех трёх созвездий? Или кроме них очевидно, что существовали какие-то другие, не может же их быть всего четверо. Ведь сидели в столовой на местах для учителей шесть незнакомых мне мужчин и женщин. Где они жили? Очевидно, что на территории, потому как вокруг степь. Что за странная блажь была устроиться не в нормальный лицей или гимназию на Юге-1, а вот сюда? Почему Голубь, герой Противостояния, человек повидавший мир, второспособный, проводит время тут, а не в армейском штабе или не на границе? Как появился у Куколки тот уродливый шрам, и почему математик никогда не снимает перчаток? У всего персонала, торчащего тут безвылазно и бессменно, нет семей? По крайней мере в лицее нет их жен, мужей, детей или родителей. Или их семьи далеко, и, если да, почему так? Жалование и льготы сотрудника ОЛИМПа окупают всë? Дело в обязательном призыве? Почему ЮЮ всегда носит только чëрное? Отчего нельзя подходить к окнам, если на них решëтка, да и кто заглянëт внутрь, вокруг степная пустота? Кто и как определяет достойных выпуститься? Имеет ли одно и то же значение кодовый замок на входной двери? Если нет, кто определяет новый код и как его узнать? Персонал мог сделать с нами вообще, что вздумается, или все же существовали ограничения? Ведь ОЛИМПы и правда возвращали исправившихся в жизнь. Потому, наверное, нельзя калечить, доводить до неизлечимой болезни или сумасшествия и убивать. Есть ли инструкции? Бывали ли хоть раз побеги из нашего ОЛИМПа №7? Удачные ли? Даже осуществленная попытка выхода за ограду означала, что это возможно. Я лежала на боку, подоткнув под щеку ладонь и иногда воображала, что вездесущая камера считает мысли мои, заснимет, и… Раньше мне казалось, что бояться унизительно. В конце концов я взрослый человек. Мне четырнадцать. Это в пять-шесть лет можно вздрагивать и ныть. А я давно уже должна стать непроницаемой. Как герои Противостояния. Как члены Родительского комитета. Как те, кто до звезд дотянется, если захочет. Но я боялась. Потому что было то, что позорнее страха. Страх хранил и защищал от того, чтобы в это вступить.

Многие вещи, которые я сумела понять, не проговаривались прямым текстом. Они считывались намеками. Куколка шарахалась от любых своих отражений. Даже от тех, что возникали в оконном стекле, когда вечер из сумерек переходил в темноту. В еë дежурства мы проводили целые сходки в туалете и душевых. Голубь и Синус по понятным причинам без стука и прямого нашего разрешения не заглядывали. Но тут была простая условность. Если их смущало долгое отсутствие или шум, они настойчиво бились в двери снаружи, заставляя нас быстро прерываться. Куколка же просто обходила наши заповедные комнаты без камер по дуге из ненависти к зеркалам. Нельзя сказать, что она не пыталась с этим бороться. Пару раз я становилась свидетелем таких попыток. Блондинка входила, воодушевлено распоряжалась, но, уловив краем глаза отражение, начинала розоветь, забывать сказанное, пятиться боком. На уроках она изводила придирками Лену и Женю. Изо всех нас этих двоих можно было уверенно назвать хорошенькими. Лене, с еë манерой вспоминать о прошлых сектантских воззрениях, это вечно приносило неприятности. С Женей выходило сложнее. Женя была высокой и как-то подчеркнуто развитой. На еë фигуре легко различалась талия, комбинезон натягивался и едва не трещал в груди. Коротко стандартно обстриженные темные кудри не портили внешность, а очень шли. Если Лена брала детской миловидностью, то Женя — подчеркнутой взрослой женственностью. Поводов задавать ей дополнительные вопросы, одергивать и искать основания для наказаний не было. Женя составляла вещь в себе. Молчала. Не вмешивалась ни в чьи разговоры. В сонном взгляде еë читалось тяжëлое безразличие ко всему, со стороны походящее на туповатость. Изо всех наших больше всего тянулась к Лане, которую сопровождала, в строю становилась в пару, слушала с неугасающим внимательным интересом и оттесняла от трудных участков работы. О себе она говорила исключительно в третьем лице: «Женя пошла», «Женя сделала», «Жене больно», но это не считала проступком даже ЮЮ. Иных странностей за ней не водилось. Ещё она двигалась в спортзале с гибкостью заправской гимнастки. Шутя садилась на шпагат, крутила колесо, ходила на руках. И неприязнь к ней Куколки я могла объяснить лишь одним — красотой. Той, что когда-то была похоже утеряна учительницей, но ещё принадлежала ученицам.

Другие преподаватели Куколку недолюбливали. Математик, не стесняясь нас, кривился, завидев еë. Голубь демонстративно старался не приближаться. В общении ЮЮ проскальзывала не то жалостливая, не то брезгливая нотка, какой она не позволяла и по отношению к тем, кого намеревалась разнести в пух и прах на общем завтраке. От математика Куколка отворачивалась, на любую безобидную фразу Голубя высокомерно огрызалась, ЮЮ похоже боялась не меньше нас самих. Тем не менее она преподавала идеологию и историю, и было занятно: старшие доверили самые важные предметы той, кого сами не выносили на дух.

Историю мы негласно и солидарно не любили. Может, из-за неумения Куколки говорить интересно. А может из-за сказок Ланы, которым мы поверили больше учебника. Те, другие. сказки появились на свет благодаря сëстрам Зиминым. Они тихо приходили в себя, цепляясь друг за друга. Таня и Юля не прислонялись к стенам. Таня и Юля вздрагивали при словах о Родительском комитете. Они не рассказывали. Но мы видели свежие ожоги на теле Тани. Те, которые удачно скрывала одежда. В неочевидных местах. Таня и Юля мало разговаривали. Но всё так же пели в обнимку у батареи. Только придерживали друг друга очень уж осторожно. И однажды именно тихая Таня попросила Лану:

— А можешь историю сказками пересказать?

Почему именно историю не переспрашивали. Куколка вечно кричала, если запнешься, отвечая: «Ты мне что сказки рассказываешь? Это история страны, преступление относиться к ней так! «. Она любила цепляться к мелочам. Потому это была игра назло. Мы и правда чувствовали себя преступницами, собравшись вокруг Ланы на полу. Мы слушали, как звери, делящие одну поляну, размечали еë на части. И каждый зверь был недоволен тем, как делили другие.

— Маме бы понравилось, — однажды задумчиво пробормотала Таня Зимина.

— Маме уже ничего не понравится, — отрезала Юля.

Неловкие движения сестёр Зиминых нашептывали мне, что родители, не пережившие Противостояние, — редкое везение.

Голубь почуял неладное первым. Он дважды выгонял нас из душевой. Стучал в разгар разговора. Лана моментально замолкала. Голубь косился подозрительно на выходящую толпу. Но запретить нам умываться он не мог. Или мог, но не хотел. Однако, естественно, он донëс о наших предполагаемых собраниях ЮЮ. У них-то были особые отношения. Всë, что складывалось между этими двумя, я считала по одной детали. В тот день на словесности мы писали диктант. Проверяли правила пунктуации. До этого Ветка, вероятно, решив, что бессмертная, подняла руку и выдала:

— ЮльЮрьевна, — она часто тараторила, глотая звуки, — А у меня вопрос, можно задать?

— Да вы его как-то уже и без разрешения задаëте, — ЮЮ пожала плечами, — Пожалуйста.

— А скажите, вот мы, когда выпустимся, мы же всё равно пойдем работать на заводы. А зачем мы тогда учим знаки препинания? Нам же совсем не пригодится!

Мира прижала ладонь ко лбу. Юка ухмыльнулась.

— Очень хорошо. Вы желаете спорить с программой?

— Нет! — спешно выпалила Ветка, — Просто интересно. Зачем?

Мы ожидали монолог в стиле Куколки. Что нечего уточнять: положено, так и положите. Да и вообще мы ожидали, что за сам вопрос Ветку съедят живьëм. Но ЮЮ отложила учебник и отозвалась, своим квелым тихим голосом, намекающим на вполне благодушное настроение:

— Во-первых, вы можете стать, кем угодно. Может, рабочей у станка, а, может, и инженером. А вам бы понравился инженер, у которого на плане пара предложений, но и в тех с запятыми беда? Во-вторых, разве то, кем вы станете, влияет на вашу грамотность? Вы просто можете уважать себя и писать без ошибок на родном языке. В-третьих, каждый человек выбирает сам своë зачем. И тут уж вы сами вольны назначить цель. Я удовлетворила ваше любопытство, Иветта?

— Спасибо, ЮльЮрьевна!

Ветку ответ привëл в восторг не столько содержанием, сколько тем, что сама ЮЮ уделила ей столько времени. ЮЮ же разговор оживил, она пару раз улыбнулась Лане, верно назвавшей все правила, не уничтожила взглядом снисходительно хмыкнувшую Юку, и диктовала текст для записи очень медленно, тягуче отчетливо, так, что паузы звучали подсказками. Голубь зашëл к ней по делу. Докладывал, что у выхода на крышу стала протекать дверь, надо заняться мелкой починкой. Во дворе моросило, в классе с незажженным светом было серовато. Мы проверяли написанный диктант перед тем, как сдать тетради. ЮЮ подслеповато вглядывалась в дождь. Видать прикидывала масштаб катастрофы. Надо ли ей отлучаться с урока или дело ждёт перемены. Голубь занëс над еë плечом ладонь, намереваясь прикоснуться. Но даже до ткани платья не донëс. То ли не решался, то ли не желал беспокоить. Так и стоял, обхватывая воздух над плечом ЮЮ. Смотрел ей в затылок. Это длилось пару секунд. После он опустил руку. Но мне, ставшей свидетелем этой сцены, сделалось щемяще неловко. Будто передо мной промелькнул запретный и очень личный кусок чужой жизни. Не из того, что принято скрывать. Просто важный лишь тем, кто имел к нему причастность.

Лена стала со мной в пару, когда собирали строй на обед. И ближе к лестнице прошипела на ухо.

— Слышала, есть выход на крышу.

Я понимала. С крыши можно спуститься, а там… Мы с Леной очень хотели увидеть лес. Сто пятнадцать километров на юго-восток. Это звучало безумием. Сказкой почище ланиных. Мечтой. Вторым кроме мыслей, что помогало мне дышать. Идея побега.

Понимали ли мы безнадежность сумбурных планов? Что в случае крайней удачи даже неясно как мы выбираемся за ограду. Что мы не дойдëм никуда пешком по степи без пищи, воды, оружия. Что даже до станции добраться было бы редкой удачей. Что наше отсутствие заметят сразу. Что математик водит автомобиль, что у охраны есть наверняка оружие. Что после побега я точно никогда не смогу вернуться в Братьев. Что погублю бабушку этим поступком. Что тот лес, куда мы можем прийти, совсем не обязательно лес Лены. А в другом, незнакомом, умеет ли она выживать. Знаете? Мы понимали это всё. Хотя бы наполовину. И не очень верили не только в успех побега. В то, что удастся что-то сделать вообще. Что хотя бы попытаться решимся. Но я и Лена знали: если станет совсем невыносимо, пусть все будет так. Это легче. Понимаешь, что предпринять на самый крайний случай. Что выход есть. Он может не открыться, но есть. Даже если это шаг с раскаленной южным зноем крыши в звенящую пустоту.

Побег был бы равен срыву. Но, честно, как бы мы все не старались, срывы случались у каждой. Лучше всего запомнился веткин. Казалось бы, она и так вечно хныкала и жаловалась. Если кого-то отчитывали при ней, ставили на колени или придумывали иной способ наказать, Ветка всегда опускала глаза и не смотрела. Она была нервной, дерганой, склонной к истерикам, и чем дальше шло, тем беспокойнее становилась. Любая физическая работа давалась ей плохо. Она не болела — это могло бы послужить оправданием. Ветка просто была слабой и неловкой. Из тех, что вечно режут пальцы книжными листами, вписываются в углы. Роняют полную посуду и просыпают соль. При этом она боялась крика, боялась даже символических подзатыльников и была из тех, кто готов умолять о пощаде, не задумываясь насколько унизительно и жалко выглядит. Мы посмеивались над ней. И берегли крайне снисходительно, почти брезгливо. Когда часть еë труда отходила другим, Ветка принимала это как должное, без намека на благодарность. Но только попробуй посмеяться или задеть — следовал поток беспорядочных и глупых угроз о папе из Родительского комитета. Втайне я считала, что отец как раз от неë избавился с облегчением. Всë хорошее, что было в ней, — это звучное полное имя Иветта и неисчерпаемый запас историй про роскошную квартиру, служебную собаку-овчарку, мороженое по выходным и мультфильмы, когда заблагорассудится. От Ветки ждать что-то кроме истерики было глупо. Тем не менее именно еë срыв подтолкнул нас с Леной к запертой чердачной двери.

Шëл ПервоЗим. Двор наконец запорошило снегом. Утром и вечером дежурные созвездия счищали лëд со ступеней. Батареи топили плохо. Присутствующие сопели. То и дело в лазарет обращались с простудами. ЮЮ стала носить поверх платья ажурную шаль крупной вязки. Наконец-то светлую, олимповских цветов. Сидеть на полу в душевой стало холодно, и мы часто вечером просто быстро обменивались парой реплик у зеркала. И шли в спальню. Там следовало молчать, зато можно было согреться. Лана болела ангиной, и еë отправили в изолятор при лазарете: лечиться и не заражать других. Пайки почему-то сократились. Нам всë время хотелось есть. Голубь, воровато оглядываясь по сторонам, иногда совал нам кубики рафинада и мятные леденцы — похоже, что из педагогического пайка. Давал не адресно, а ссыпал Мире, и та всё делила поровну. Мира, раздавая гостиницы в туалете, сердито шипела:

— Жрать тут. Сразу. И молчать. Голубь свои запреты нарушает. Попадется, попрут его отсюда.

— А и пусть. Заплатит за то, что добренький такой, — фыркнула Юка.

Мира сощурилась. Вдохнула воздух.

— Дуру не строй. Будто не знаешь, что с ним станет, если попрут.

— А я допустим не знаю, — Миру спрашивать было легко, она уже давно казалась абсолютно своей.

— Нну, Ада… Включи мозг.

Ветка хихикнула робко.

— Вот наша Иветта в курсе. У неë же батя, — протянула ехидно Юка, — В Родительском всë знают.

— Ему патологию присвоят.

— У него уже есть. Взрослая. Б-шка. Б-типа, по-умному. Как у всех них. Ада, ты младенец, что ли? Взгляни на них!!! Сравни учителей, найди общее.

Кажется, не понимала не только я. Женька подошла ближе. Лена наморщила лоб. Лицо Ветки стало сдержанно растерянным, и она зачавкала своим куском сахара так быстро, словно его могли отнять. Сëстры Зимины переглянулись и вздохнули.

— Они все носят форму. Кроме ЮЮ.

— А ещё? Ладно, с хрена ли в угадайку играть, — Мира повела головой от плеча к плечу, — Про ЮЮ не скажу. Она, наверное, благонадежная. Да и… целая. Ты думаешь они просто так калеки? Синус? Куколка?

— Мира, а можно без деталей? — угрюмо проговорила Юля Зимина, в плечо которой уткнулась лицом зачем-то зажавшая ладонями уши Таня.

— А я их знаю, детали? Я-сама-то так… не обо всём знаю… только они тоже… упавшие звезды. Может, Голубь из плена, может выжил, где другие легли. Кого-то в колонии по Б-типу корректируют. А того, кто… искупил… тут. И пойдут они либо на повышение, либо в утилизатор. И их повышение мы, прикинь? А жить им тоже хочется…

Пальцы Тани бежали по макушке Юли. Гладили. Успокаивали. Я сунула за щëку мятную конфету, и горький лëд впитывался в язык.

— Мир, а ты откуда знаешь?

— Брат в другом ОЛИМПе. На Юге-2. На границе не смог в парнишку выстрелить мелкого. С горной стороны. Ну и… дело о предательстве. Его допрашивали… со мной. Вот как их… — кивок в сторону Зиминых.

Лена взяла Миру за руку. Заглянула в глаза:

— И… что потом?

— Брат второспособный. Вину признал. Искупил. Не знаю, как, но… И он — в ОЛИМП, учителем, ясное дело. И я — в другой. К вам. С А-2. Ругалась там на допросе сильно. Оскорбление служащих Родительского комитета. Вот и вся история… — Мира повела плечами, — Так что, это. Даëт Голубь чепуховину, жуйте и клюв закройте. Отсюда списывают только навсегда.

Вид у Миры был как всегда собрано-всезнающий. Но руку у Лены она не отнимала и запястье гладить позволяла.

— Всех жалеть — жалелка отвалится, — отрезала Юка.

— Жене кажется: Юка тупая, — резко выдала Женька.

Юля Зимина сообразив, что исповедь Миры закончилась, осторожно, но настойчиво убрала ладони сестры с ушей. Лена вместо того, чтобы разразиться монологом про Полярную звезду, крепко держала Миру поперек запястья. Загораживала собой от Юки.

— Я… свяжусь с папой… он разберется… он старший брат… первая степень родства… — в кои-то веки Ветка не бравировала отцом, а пыталась упомянуть его ради доброго дела.

Мира хмыкнула.

— Спокойно. Сама выйду. Я старший лучик, и это всё. Признают, что патологии нет — и вперед. А, если ты, Юка, чего ляпнешь, мы тебя тут в душевой и утопим, ясно?

— Смелые, да? Только за убийство вам конец. Потому: чего мне вас бояться? — Юка явно старалась нарваться.

— А кто сказал, что насмерть утопим, — смех у Миры был неприятный вкрай.

— Да успокойтесь вы! Папа найдëт выход. Папа как член Родительского комитета…

— Простите? Иветта, какие любопытные детали выясняются.

Мы были слишком увлечены друг другом, чтобы заметить приоткрывшуюся дверь. И незванную гостью на пороге. ЮЮ смотрела на Ветку поверх очков. Длинные тонкие желтоватые пальцы теребили бахрому шали. Ветка облизнула засахаренные губы.

— Иветта, — ЮЮ перешла на мягкую вкрадчивость тона в накатывающей вязкой тишине, — Простите, что вы там говорили? О вашем отце?

Ветка прижала ладони к щекам. Она выглядела так, словно еë пытались ударить. Шумно вдохнула носом. Облизнула губы ещё раз. Юка ухмылялась. Было непонятно, чего добивается ЮЮ, но ясно было: сейчас Ветка во избежание последствий признается во всех грехах: существующих и придуманных. От окна сквозило, я чувствовала это боком. Пальцы Лены скользили успокаивающе подушечками по грубому крупному запястью Миры. Голова Тани Зиминой лежала на плече сестры. Женька заложила руки за спину, и ткань комбинезона обтягивала грудь так, что ей, кажется, было сложновато дышать. Плохо, когда форма не по размеру. Ветка попятилась назад, но ударилась поясницей о раковину умывальника. Ойкнула. Замерла на месте. Обвела взглядом всех нас. Подняла на ЮЮ взгляд. И тихо-тихо, тише чем сама ЮЮ разговаривала, когда злилась, но при этом отчетливо проговорила:

— Мой отец — член Родительского комитета.

— Да все уже наслышаны, эка важность, — фыркнула Юка.

— Очень интересно. Иветта, а напомните, на каком основании у вас выявили патологию?

Ветка вжималась всë сильнее в раковину.

— Иветта?

— Мне еë неправильно определили. Ни за что.

— Вот как? Отрицание собственного изъяна — очень плохой симптом. Требующий к вам особого внимания. Иветта?

Ветка заложила руки за спину, держась за злополучную раковину. И помотала головой. Видимо, намекая, что отвечать не станет.

— Вы регулярно обманывали учителей и одноклассников, Иветта. О ваших пройденных тестах на первую способность. О несуществующих трех кошках дома. Мне поднимать личное дело и уточнять о чём ещё?

— Ннне ннадо, — Ветка начала заикаться.

Я ждала, когда еë сложит привычной истерикой.

— Так кто ваш отец, Иветта?

— Член Родительского комитета.

— Неужели? — голос ЮЮ сочился мëдом

— Да!

— Иветта, у меня две версии. Первая: вы безнадежно больны. И сошли с ума. Это объясняет отрицание очевидного. Но с такого рода заболеванием ваша участь очевидна. Медкомиссия. И утилизатор. Вторая версия: вы заврались окончательно. Об этом мы с вами серьëзно поговорим… Будет неприятно. Но выживете. Так вы больны? Кто ваш отец, Иветта?

Ветка прокусила в кровь нижнюю губу. Я не знала, как показать ей. Мимикой. Жестами. Без слов. Что все и так поняли. Что упираться сейчас опасно.

— Член. Родительского. Комитета.

Я не знаю, почему Ветка так цеплялась за эту ложь. Перед ЮЮ, знающей правду. ЮЮ, которую боялась до полусмерти.

— Иветта… — бахрома шали слоилась под пальцами, — А зачем он вам нужен? Такой отец, как вы придумали? Он делает вас лучше? Значимей? Это… Наивно. Поверьте.

— Факт, — резко выдала Юка.

Как ни странно, без злости.

— Что вы сделаете со мной? — в голосе Ветки звенели слëзы, — Что?!

— Узнаете. Так вы признаете, что солгали?

— Нет!!! — Ветка смотрела исподлобья, — Мой отец — член Родительского комитета.

— Ваш отец — грузчик. Который был утилизирован за уголовное преступление. Собственно, за попытку убийства вашей же парализованной неходячей матери. Не утилизованной оттого, то занималась ручным трудом на дому. За которой вы с братьями ухаживали ровно до того, как попали сюда, — ЮЮ глядела устало, — Ваши товарищи уже узнали правду. Не признаться сейчас — точно отправлю вас на комиссию. Так кто ваш отец. Иветта?

Ветка сделала шаг вперед. И медленно осела на пол. Слишком медленно для обморока. И без слëз, раскачиваясь, принялась монотонно шептать:

— Не хочу. Не хочу. Не хочу.

ЮЮ хлопнула еë по щеке. Затем по второй. Скорее пальцами хлестнула в четверть силы, чем шлепнула. Но Ветка всё выгибалась и шептала. И мы наблюдали за еë приступом. И от сквозняка из-под плохо заклеенной рамы по спине ползли мурашки. Наконец, ЮЮ подняла Ветку за плечи силой. Встряхнула резко, и та замолчала, продолжая кукольно моргать.

— У меня нет отца, Юлия Юрьевна, — пробормотала она жалобно.

— В карцер сейчас. И до утра. На хлеб и воду. Ещё одна ложь — спущу шкуру. Пока… с вас довольно. Пойдемте. Можете идти? — ЮЮ полуобняла Ветку за плечи и подтолкнула к двери.

Мы смотрели им в спину. Я чувствовала во рту липкую терпкость мятного леденца.

— Хорошо, что она сахар съесть успела, — улыбнулась Лена, отпуская руку Миры.

В этот момент я была совершенно уверена, что готова бежать в снег и зиму. В метель. По тонкому льду. А ещё думала, что не только Лана придумывала сказки. Это умели многие. Но вот не я.

Мне казалось, что на другой день хоть кто, да и посмеëтся над Веткой. Юка уж точно. Но, когда Вета, бледная и заторможенно-вялая, явилась к нам из карцера все старательно делали вид, что ничего не произошло. ЮЮ не задевала еë на словесности тоже. Впрочем, в исполнении ЮЮ злопамятность была избирательна. Старое она припоминала, исключительно цепляясь к новому.

Мы с Леной в леденеющей под вечер душевой, где мыться было мучением, говорили о том, что надо бы подождать весны и бежать уже по теплому. Что следует сообразить, как добыть ключи от чердака.

— Звезда поможет, — шептала Лена.

Я спросила у неë то, о чём гадала давно:

— Слушай, а ты сама веришь, в этот ваш конец света? Или просто привыкла, научили, вот и повторяешь?

— Я верю, что всё получится. Добро победит. Так должно быть. Иначе зачем жить? И, если добро от звезды Полярной, чего бы в неë не верить?

Я слушала Лену. Здорово верить хоть во что-то. В людей. В звезду. В свои фантазии даже. В удачу. Я сейчас не верила даже в то, что когда-то смогу встретить бабушку и Альку. Даже в себя саму.

А на другой день математик привëз со станции новенькую в первое созвездие. И ещё пачку писем. О письмах я узнала, когда он позвал меня в коридоре к одному из подоконников. Я смотрела в окно. С преподавателем-то можно. Там, за стеклом и решеткой, мелкий снег припорашивал клумбы. Убирал мир в чехол из надежного холода. Казалось, наверное, что на самого Синуса я не обращаю внимание. Но ясно же: заговорит и сам расскажет.

— Ада… У меня есть… некоторые новости, — пальцы, затянутые чëрной искусственной кожей, комкали конверт.

Мысли оказались светлыми. Белыми, как снег. Чистыми, как наша форма. Пугающе понятными. Я ждала, что скажут о смерти. Но математик, клюя вздернутым носом воздух, проговорил:

— Твоя бабушка пропала без вести.

Тут следовало испугаться. Подумать о преступлениях, о темных подворотнях нашей братьевской улицы. Но в воображении моëм расцвел невиданный город Морьев. Может, мама и правда там? Не обязательно в Морьеве, где угодно. Там, куда можно забрать того, кто дорог.

— Ну, может и найдëтся ещё! — невпопад ляпнула я.

Над кожей перчатки порхали лиловые почтовые штемпели.

— Тебе очень повезло, что ты в ОЛИМПе. Нет лишних вопросов.

Он быстро хромал дальше, а во мне вопил восторг. Бабушка не пострадает, если я сбегу! И я послала в спину математику воздушный поцелуй, а в класс летела вприпрыжку. За это мне правда потом влетело: зафиксировали камеры. Но терпеть оказалось легко. Я ждала весны, когда мы с Леной обязательно отсюда выберемся.

Ещё одно письмо пришло ЮЮ. Математик принëс его прямиком на урок словесности. Долго мялся на пороге, не решаясь прервать, пока директор сама не заметила его. Деловито уточнила, глядя на конверт.

— Служебное или личное?

— От вашей дочери, — Синус покраснел.

— Благодарю, уважаемый преподаватель математики.

ЮЮ спокойно вложила конверт в учебник. Видать, собиралась вскрыть после занятия. Было странно осознавать: у этого чëрного мрачного пятна есть ребенок. Дочь, которую она, наверное, расчесывала, кормила с ложечки, поправляла на ней платья. Дочь. Доказательство того, что ЮЮ живая.

А потом еле выздоровевшая Лана ещё немного хрипло рассказывала в душевой сказку, отзывавшуюся во мне памятью незнакомых, но родных людей.

— Давным-предавно была война. И звезды небесные следили сверху за глупыми людьми. За теми, кто добровольно брался за оружие, чтобы прийти по млечному пути в небеса. Те звëзды, что ярче и крупнее — тяжëлые и золотые — выбирали стороны и пытались способствовать тем, кто сражался. Звезды мельче, но так светло и нежно сияющие, вроде лазоревых или серебристых, наблюдали исподтишка за боями внизу, сочувствовали иным отдельным любимцам, вмешиваясь в их судьбы. Все звезды очень тщеславны и любят чувствовать себя хозяевами положения. Но на краю небесного свода, там, где он выгибался фарфоровой тарелкой и упирался в горизонт, находились крошечные чëрные точки. Из них должны были вырасти будущие могучие светила, но пока они просто ютились по своим углам. И знали, что никто не прав и никто не виноват, из тех людей, что разошлись по углам и порвали на лоскутки их общее. А потом схватились за оружие, потому что думали: лоскутки можно сшить. Да так, что останутся незаметны нитки…

Голубь зашëл без стука. Голубь, который и так давно подозревал. Голубь водил головой от плеча к плечу. Неодобрительно косился сверху вниз на миниатюрную хрупкую Лану, вертящую в пальцах собственные очки.

— Так вот чем вы заняты… А от тебя не ожидал, Заболотная. Одной такой сказки про золотые звезды тебе хватит на смертный приговор. За этими стенами.

— Вы предполагаете или знаете? — справилась Лана с вежливым любопытством.

— Уж в курсе. Не стоит шуточки о Противостояниях изобретать. Вы ни звезды не знаете о них, — он казался слишком злым, точно сказка расковыряла корочку внутренней раны.

— Сказка не равна истине. Это образ. История.

Лана читала лекцию с дружелюбной улыбкой. В то время как Голубь поедом ел еë глазами.

— И они запрещены. Как и занятия искусством вообще.

— Вас задевает любая сказка? Или только те, что о войне? — говори не Лана, засчитала бы издëвку.

— Ты сама не очень понимаешь, что повторяешь. И говоришь вещи, тянущие на трибунал.

— Простите, но я понимаю. Я придумываю только то, что мне близко.

— То есть ты ещё и сама себе на голову это изобретаешь?! — Голубя аж встряхнуло, — Имей в виду, ещë раз и я расскажу Юлии Юрьевне…

Глубокие подслеповатые глаза Ланы скрывали очки. За ними сложно различить мелочь: блеск задумчивости или негодования? Какая тень поселилась на радужке? Чем сверкают мысли?

— Простите, но почему вам так удобно? Свалить всё на другого, заставив его быть злом. А самому остаться хорошим в чужих глазах?

Из-за недолеченного горла Лана говорила медленно и мягко. И колючие слова еë оказались упакованы для верности в ватные слои. В учтивость, как в футляр свежевыпавшего снега. Голубь со свистом втянул воздух:

— Встать! — прозвучало отрывистой армейской командой.

Лана поднялась, опираясь на руку Женьки. Протерла рукавом стекла очков. Столкновение еë, которая всегда казалась вне сказок едва не предметом интерьера, тихим и незаметным, и Голубя, пытавшегося быть с нами мягким, выглядело странно.

— Тебя какая муть небесная дерзить научила?!

— Я не хочу вас обидеть. Я просто говорю правду. Простите, если она неприятна.

— Так вот. Забудь свои сказочки. Если хочешь быть живой, конечно. О том, что есть, я доложу. Юлия Юрьевна знает, что можно и нельзя, и уж всегда права.

— Для вас — да.

В углу в голос захохотала Юка.

— Женя согласна, — сообщила Женька.

С чем она соглашалась? С правотой всевластной ЮЮ? Или с отношением к ней Голубя? Но, обычно апатичная, Женька оживилась. Она сделала шаг, ввинтилась перед Голубем, заслоняя тощую девочку в очках. Как намекнула ненавязчиво: «Отстаньте».

Голубь покидал душевую чеканным маршевым шагом. Его явно злило мягкое спокойствие Ланы. Он умел обращаться с истериками Ветки, агрессией Юки, с ехидными шуточками и проделками назло. Но не с этой тихой верой в правоту.

— Самого-то небось потрепали. Бдит, бедняга, — Юка хмыкнула, — Но уела знатно. Уважаю.

— Жене не нравится. Женя думает: сказки запретят.

— Ты вот что… отличная ты и говоришь хорошо. Но давай пару дней без этого, пока он успокоится? Потом наслушаемся, — попросила Мира.

Я нарочно нагнулась. Ремешок туфельки застегнуть. Подождала, чтобы мы с Ланой остались вдвоем. И окликнула еë тихо.

— Слушай… а ты можешь придумать историю… для меня? За обменом не стоит, дам, что хочешь.

Лана удивилась. Потерла кончик курносого носа указательным пальцем.

— Да, Ада. Могу. Ничего не надо. Любую? Или… о важном?

— О женщине, которая потерялась на войне. И её дочери. Верящей, что вернëтся.

Лана кивнула, запоминая.

— Ты хочешь хороший конец?

— Нет. Или да. Честный.

— Тогда может выйти красивая история. Ты подождëшь день, чтобы я поняла, что там?

— Вопросов нет.

Я не знала тогда какую сказку придумает Лана. И когда и при каких обстоятельствах услышу еë. Кабы знала, может и не просила бы.

На другой день, во время подготовки домашних заданий, я подошла к Голубю с тетрадью.

— Александр Илларьевич, сможете помочь?

Он ответил на мой вопрос о границе степной зоны с обычной терпеливой благожелательностью. У меня деликатность табуретки. Не умею в дипломатию. И в тонкие игры не могу. Потому без переходов от степи к важному я выдала:

— Скажите, а вы в Третье Противостояние под Астихастой… бывали?

Он уставился в тетрадь. В нарисованную от руки карту с синими карандашными жилками рек. Нам задавали перерисовывать атлас. Копировать. Воспроизведение вроде как считается полезным. Сначала перерисовываешь. Потом и поведение нормальное впитываешь. Моральная патология а-шек, если разобраться, это сложная штука, в которую всегда входит быть неповторимым. А неолимповский человек должен как раз уметь следовать за образцом. Голубь примеривался к изгибам линий. К контурам границ.

— Астихаста была бы вот тут. За перевалом. Возьми стул.

Я сидела рядом, Голубь точил карандаш. Буро-жëлтые крошки падали на бумагу. На белый лист в крупную синюю клетку. На розоватые плохо типографски пропечатанные вертикали полей. Рядом читали и делали записи наши. Лена любопытно косилась на нас. Юка ехидно щурилась. Остальным было безразлично. По крайней мере внешне. Разговоры не по теме уроков с преподавателями воспрещены. Но, если преподаватель согласен, тут другое дело…

— Просто знаете?

— Не просто.

— А вы участвовали там, когда Федерация поставила тех смертников?

— Я стрелял по ним.

— По детям?

— По тем, кто рванëт к звездам меня, товарищей, всех местных женщин и старух, — проговорил он хмуро, и движения скрипящей жестяной точилки стали более нервными и резкими, — Дети иногда опаснее взрослых. Верят, что нечего терять.

— А мой папа взорвался там. Не смог стрелять в детей. Просто телом закрыл от других, живых.

Голубь порезался о мой взгляд. Положил карандаш.

— Ада, ты хочешь понять войну? Или просто обвинить? В том, что твой отец погиб, а я жив.

Реакция удивляла привычностью. Горечью не в первый раз переваренного упрëка

— Нет. Я хочу знать. Стоило ли папе делать это. И не вернуться. Вот вы стреляли. И возвратились.

Голубь стискивал ненужную точилку. Дыхание носило по моей тетради яркие крошки грифеля.

— Те, кто возвращается, странно живут Ада. И, если он понимал, что прав, твой отец… мы не можем его судить.

— То есть он был прав, что выбрал погибнуть? А что мы с мамой и бабушкой останемся без него, нормально да?

— Так точно. То есть он не думал. Выполнял приказ.

— Ага. А вам здесь кто приказывает? Юлия Юрьевна? А тогда, в Астихасте? А вы дочь с женой бросали, чтобы стать героем?

Голубь улыбнулся криво уголками губ.

— У меня нет семьи Ада, если тебе интересно. Сейчас нет…

— А была бы, бросили бы?

— Зависит от приказа.

— А если вам в Юлию Юрьевну стрелять прикажут, сможете?

— Иди на место. Со степью тебе вроде всё понятно.

— А с Астихастой — нет. И вы мне не ответили. Или вы не знаете сами. Или знаете, что да, потому что приказ, но не скажете вслух. Что, накажете теперь?

Голубь повел головой от левого плеча к правому. Потом наоборот. То ли тик, то ли шея затекла.

— Ада, а почему ты с этим пришла ко мне?

— Потому что показалось, что вы были настоящим. Честным. Что вас сказкой зацепило. Ага-ага. Спасибо, Александр Илларьевич. Повторю-ка я про степь.

С тех пор он отводил глаза. Старался избегать меня вне уроков.

Не знаю, что за запретную клавишу нажала. Но почему-то удовольствия от этого не выходило. Сплошная беспролазная пустота. Он не сделал для меня яснее гибель отца. А ему больнее я похоже сделать смогла.

Живые странные поломанные люди. Я осознала это спустя несколько месяцев пребывания в ОЛИМПе. ЮЮ — целая и стальная — держала их под крылом, но сами по себе наши учителя были собраны из мелких осколков так, что видно клей на стыках. И в их обществе страшно становилось потерять себя. Перестать быть подлинной. Искать потерянную красоту или отшумевшую войну.

Но я просто училась. Убирала. Собирала коллекцию чужих сказок о жизни. И знала, что мы с Леной однажды добудем ключ от запертой двери. И ОЛИМП в этот момент останется для других. Но для меня, Ады, существовать перестанет. Хотя бы ненадолго. Сколько сможем идти и не попадаться.

 

Из сводного реестра педагогического состава объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев), служащего в 178 —179 учебном году от Первого Противостояния. Создан по запросу наставнического отдела Родительского комитета города Старошахтинска. Нормативный срок хранения — 20 лет. 

 

Ларичева Юлия Венедиктовна. Преподаватель истории и идеологии.

34 полных года. Второспособная. Цвет звезды — чëрно-золотая. Тип моральной патологии — Б-2 (некалечащими пытками скорректирован до Б-1). Второй юношеский разряд по спортивной гимнастике. Причина корректировки: участие в подпольной студенческой организации педагогического училища города Старошахтинска на третьей роли (копировала от руки листовки с воззваниями, в распространении не участвовала). Была в возрасте 20 полных лет передана в следственное отделение Родительского комитета города Старошахтинска. Сотрудничала со следствием, помогла выявить семь неблагонадежных студентов. Результат корректировки — резаная рана мягких тканей лица. Второй этап корректировки в качестве преподавателя ОЛИМП проходит успешно.

Сергей Сергеевич Ясный. Преподаватель математики и естествознания.

21 полный год. Второспособный. Цвет звезды: чëрно-золотая. Водительские права для управления легковым автотранспортом. Спортивная подготовка отсутствует. Тип моральной патологии — Б-2 (некалечащими пытками скорректирован до Б-1). Причина корректировки: попытка бегства с единокровным братом через границу Горной Федерации (брат, являвшийся инициатором побега, утилизирован). Был в возрасте 18 полных лет передан в следственное отделение Родительского комитета города Предтуманья. Со следствием сотрудничать не желал, показания на брата не давал, что продлило первичную корректировку. Результат корректировки: ожоги  III и IV степени кистей обеих рук, разрыв мениска на левом колене, перелом левой лодыжки. Второй этап корректировки в качестве преподавателя ОЛИМП проходит успешно.

Голубиный Александр Илларьевич. Преподаватель географии и физической культуры.

42 полных года. Второспособный. Цвет звезды: чëрно-золотая. Мастер спорта по боксу. Кандидат в мастера спорта по стрельбе из мелкокалиберной винтовки.  Тип моральной патологии — Б-3 (некалечащими пытками скорректирован до Б-2). Причина корректировки: невыполнение приказа командира отделения применительно к допросу заложницы в селении Астихаста (не осуществил нужный вид физического воздействия на допрашиваемую), попытка застрелить командира отделения. Передан в юридисдикцию военного трибунала. Приговорен к расстрелу. Казнь не осуществлена по причине наступления. В наступлении проявил себя как герой. Решение трибунала вследствие этого заменено на рекомендацию корректировки после окончания военных действий. Был в возрасте 32 полных лет передан в следственное отделение Родительского комитета города Морьева. Результат корректировки: незначительные растяжения сухожилий, резаные раны на спине. Со следствием сотрудничать согласился. Второй этап корректировки в качестве преподавателя ОЛИМП проходит успешно.

Юлия Юрьевна Возрожденская. Преподаватель словесности. Начальник объекта. Директор лицея.

37 полных лет. Первоспособная. Цвет звезды: золотой. Ношение звезды по должностной инструкции необязательно. Мастер спорта по шахматам.

[Иные архивные данные по Ю. Ю. Возрожденской удалены и перенесены в закрытую часть архива. Для обращения к ним требуется спецдопуск].

 

Из учебника мировой истории для восьмого класса общеобразовательных учебных заведений Океанского Альянса. Издание 4-е, исправленное и дополненное. 

 

Сражение при селении Астихаста. 3 ПервОса — 7 ПервОса от Первого Противостояния. Перелом в ходе Противостояния, обеспечивший успех в дальнейшем наступлении Горной Федерации. Причина сражения — оборона соседствующих приграничных территорий. Характеризует большими потерями обеих сторон (не менее 500 погибших и пропавших без вести со стороны Равнинного союза, не менее 300 погибших и пропавших без вести со стороны Горной Федерации). Переломный этап сражения связан с так называемым «полетом Астихасты». Горной Федерацией на прорыв были выставлены около пятидесяти детей и подростков возрастом от семи до одиннадцати лет, с закрепленными под одеждой взрывчатыми веществами. Все они были подготовлены в лагере смертников, существовавшем в отрогах над Астихастой. Помимо точечных подрывов известен инцидент, когда несколько смертников были собраны в одной точке и угрожали подорвать себя, если противник не сдаст оружие. Часть смертников была ликвидирована снайперами до активации взрывных устройств. Ещё часть претворила план подрыва в действие, но несколько солдат и офицеров Равнинного союза успели закрыть очаг взрыва своими телами, в то время как остальные отступили.

 

Из ориентировки на поиск пропавшей без Аскольдовны Бельской (составлена в отделе контроля передвижения Родительского комитета города Братьева, подлежит распространению во всех Родительских комитетах Юга-1 и Юга-2) 

Альма Аскольдовна Бельская. 65 лет. Второспособная (учитель). Цвет звезды: стальная (присвоена по неблагонадежности состава семьи). Место службы: лицей «Многопрофильный» города Братьева. Должность: преподаватель словесности. Ближайшие родственники: внучка — Аделаида Бельская (находится на корректировке в учреждении типа ОЛИМП №7, выявлена моральная патология А-2), дочь — Ирина Бельская (пропала без вести в Третье Противостояние).

Внешний вид: рост — средний, глаза — темно-карие, волосы — седые (фотография прилагается). Особые приметы — родимое пятно на левой скуле в форме ромба.

В течение трех дней не являлась на службу. В Родительский комитет обратился директор лицея «Многопрофильный».Квартира была открыта, вещи разбросаны беспорядочно по полу (протокол осмотра прилагается).

Любой знающий о местонахождении Альмы Бельской (живой или мертвой) должен незамедлительно сообщить в местное отделение Родительского комитета.

 

Часть третья. Спуск с Олимпа.

 

«Все ключи от дверей в технические помещения должны храниться в месте недоступном для корректируемых и выдаваться для эксплуатации исключительно под роспись начальника объекта»

Из типовых должностных инструкций сотрудника охраны объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев)

 

Глава седьмая

 

«Все мы знали: горцы с Наиш пленных не берут. Либо переходишь на их сторону, либо принимаешь мученическую смерть. Распнут на дереве, как их давнишнего святого, умирать станешь долго. Потому сражались мы будто в последний раз. 

Но командира нашего контузило, он тяжëлый был, ещë и с ранением в ногу. Остался прикрывать наступление. То, каким мы его тело потом в лагере горцев Наиш отыскали, мне до сих пор ночами в кошмарах видится. Хороший был мужик. Рассудительный. За своих горой стоял. Не заслужил такого»

Из устных воспоминаний участников Третьего Противостояния со стороны Равнинного союза (получены во время интервьюирования ветеранов для выпуска газеты «Равнинный вестник», приуроченного к десятилетию сражения у ущелья Наиш) 

Война. Последняя сказка Ланы была о том, что пугало каждого. Потому что весь наш Равнинный союз, сколько я себя помню, жил в ожидании нового Противостояния.

Учения. Вой сирен. Воздушные тревоги. Спуск в бомбоубежища. Парады. Уроки физической подготовки, где мы стреляли из пневматических винтовок. Портреты героев во всех лицеях и гимназиях. Мультфильмы о военных подвигах. Одежда для продажи без талонов в универмагах, стилизованная под армейскую форму. Любой ребенок различит армейские звания и расскажет о родах войск и лучшем вооружении Равнинного Союза. Мы никогда не видели фронта, не обитали в оккупированном городе. Но нас готовили не к миру. Под частыми сияющими звездами ты должна быть готова умереть за свою страну. Это повод для гордости. Лучшая участь. И только наши морально патологические девочки ОЛИМПа могли признаться: как мы на самом деле боялись, что наступит то, чего все ждут. Как хотели не подвигов. Остаться в живых.

Первое Противостояние случилось 179 лет назад и разорвало страну на три доли. Равнинный союз, Океанский альянс, Горная Федерация. Огнестрельное и холодное оружие, бомбардировки с воздуха. Второе Противостояние произошло 94 года назад. Океанский альянс пытался насильно присоединить к себе Равнинный союз. Тогда мы впервые применили отравляющие газы и разрывные пули. Третье Противостояние аукнулось в детстве моëм, и забрало тех, кого я могла называть родителями. Горная Федерация нарушила границы и пошла на прорыв. Четвертое витало в воздухе привидением. Неясно с какой из двух сторон было ждать беды. Хуже всего, если первыми начнем мы. Учебники утверждали: это ложь. Равнинный союз всегда защищался и никогда не нападал. Но в четырнадцать лет я уже догадалась: честно и красиво —  разные вещи. А учебники были всë же про красиво. Совсем как ведущая историю Куколка: совершенная и прекрасная, но с уродливым шрамом, вопящим про «честно».

Возможно, Голубь говорил правду. Возможно, он не придирался тогда к Лане. Он знал о последнем Противостоянии побольше нас. Он ходил идеально прямой, маршево приставляя каблук к каблуку. Иногда сбивался на команды. Он вворачивал в повседневную речь: «Так точно » и «Есть». Иногда мне казалось, что с той войны он так и не вернулся. Застрял в Третьем Противостоянии мухой из янтарной смолы. Существовал тут телом, а душой — там, где получил свои награды. Ещё его тяготил женский мир вокруг, где положение предписывало следить и укрощать, а приличия не давали ни заходить в иные помещения, ни выругаться в голос. На физкультуре он старался не прикасаться к нам, и это удавалось с трудом. Сложно голосом объяснить, что исправить в стойке. Голубь смотрел на нас с тоскливым взглядом родителя, получившего дочь вместо сына. С пониманием, что надо заботиться. С незнанием, как это делать. Он оживлялся на географии, говоря о дивной красоте мест, которые сейчас доступны ему были только на карте. Какие развлечения ему тут могли достаться кроме внутренних мысленных путешествий? И странствия по атласу составляли единственное, что оказалось способным соперничать с войной внутри. Глядя на Голубя, я вспоминала вновь, почему не хочу Четвертое Противостояние. Наверное, Голубь был хорошим военным. Скорее всего, неплохим человеком в придачу. Только жизнь его давно текла по памяти. Если бы не карты. Если бы не ЮЮ. И именно фанатическая преданность Голубя памяти войны и привязанность к ЮЮ сделали то, что произошло за гранью зимы, в ПервоВес. То после чего я поняла до конца, как сильно умею ненавидеть.

Лана рассказала мне ту самую сказку много дней погодя после моей просьбы. Зима и наша олимповская скудная пища ослабляли еë, тянули соки. Она питалась лекарствами, ходила в лазарет каждый день, часто тихо скатывалась в обмороках вниз, на вымытый нами до блеска, щербатый от времени паркет. Молчаливым хранителем за ней бродила Женя. Подхватывала, отслеживала, помогала подняться или дойти. Берегла в меру своих сил. ЮЮ часто провожала Лану к врачу лично, выгоняя с уроков. В душевой мы шептались и обливались водой. Без привычных сказок. Голубь проверял в каждое дежурство. Выискивал. Следил. Ловил посторонние разговоры. Косился на Лану. И было видно, что помнил историю о золотых звездах и войне. Лана, кажется, не замечала повышенное внимание его и как всегда существовала тихо и неприметно. Под тенью безмолвной дружбы с Женей. Под негласной опекой ЮЮ. Лана была не из тех, кто замечает нелюбовь. Она жила в своей хрупкой реальности чудесных рассказов, осторожной поддержки и медленно гаснущего организма. ОЛИМП не ранил еë. Обтекал. Всë ещё спасал от утилизации — единственной участи ненужной калеки. Потому она не видела опасности в наблюдении Голубя за ней. Принимала как данность. Почему он затаил обиду именно на неë? Не на меня, с дурацким разговором? Может, я в его глазах пыталась разобраться, а Лану Голубь подозревал в претензии на всезнание? Но от меня Голубь отстранился. Лане повезло меньше.

В день моей лучшей сказки мы с Леной сидели в душевой у теплой батареи. От нагретого чугуна отставала краска, слоилась, был риск запачкать комбинезон со спины и с этим попасться дежурящей Куколке.

— Теплеет.

Мы обе знали, на что намекают мои слова. И обе боялись решиться.

— Надо открыть решëтку, чтобы выйти на лестницу. Мне бы что-то плоское, чтобы вскрыть замок.

— Лен, будто ты умеешь.

— Звезда подскажет как лучше. Умею, совсем немного.

— В лесу скажи ещё научили. Сектанты твои.

— Зря не веришь. Они многому учили. У нас то целое поселение было там. И да, замки я ломать могу. Просто инструмент нужен.

— Какие вы там забавные. Просто не полярники, а бандиты… Как только твой инструмент достать. И камеры. Увидят же.

— Думать надо. По-хорошему, нам бы ещё в кабинет к ЮЮ.

— К ней-то для чего?

— За пистолетом.

Я дернулась так, что позвоночником ощутила какое твëрдое ребро батареи.

— Откуда он у неë?

— Я видела. Она привела один раз… серьёзно говорить… о Полярной звезде… и закрыла при мне шкаф, когда искала… всякое… и там в ящике был пистолет. Они же тут все Родительский комитет, Ада. Им оружие положено.

Не раз, в мультфильмах, в тирах, на парадах, приходилось видеть, как стреляют. Тиров у нас в Братьеве водилось побольше, чем парикмахерских. Полезный вид развлечения. Сколько помню, с самого первого класса, мы в лицее сдавали нормативы. Развлечение детства: ты лежишь на кожаном скрипучем мате, в плечо упирается приклад пневматической винтовки, левый глаз прищурен, правый пытается свести воедино колечко прицела, планку мушки и центр микроскопической чëрной мишени. Косички мешают, поэтому их лучше сколоть шпильками на затылке. Сухой щелчок. Толчок отдачи. И надежда на вмятинку или дыру в круге, как можно ближе к центру. Тут, в ОЛИМПе мы никогда не стреляли. Считались, наверное, не теми, кому стоит доверять хоть условное, но оружие. Однако, я понимала: пистолет от пневматической винтовки из тира уж наверняка отличается. И смогу ли я воспользоваться им? Почему-то про себя решила сразу: я, а не Лена. Лена была из тех светлых и чистых, кого с пистолетом оказывается невозможно представить. А я… Не знаю. Но лишнее средство защиты не помешает. Пистолет давал больше шансов, если не дойти, то уйти. И идея Лены о его краже захватила меня сразу.

— Ты думаешь: заряженный?

— Ада, ну, если ЮЮ хранит оружие, не с холостыми же патронами. Подумай.

— Это она что, может нас убить? При необходимости, или как там у неë прописано.

— Да я вообще в ней не сомневаюсь, — милая тихая Лена застенчиво улыбнулась, и ко мне пришло осознание: она говорит искренне, — Может. Но не хочет. Или просто мы не сделали для этого что-то подходящее.

— Если вскроем решетку и бежать попробуем, это достаточно для утилизации… или расстрела?

Мы переглянулись. У меня внизу живота ледяной комок образовался. Копошился. Холодил всё. Разливался подтаивающими струйками. Полз ужасом по венам.

Чувствовать себя трусом — вообще не то, чего захочешь от жизни. Но смерть была в моей голове условностью. Я знала, что папа умер. Но не знала самого папу. Я никогда и никого не видела мëртвыми. Мы встречались с Алькой под гудящим утилизатором. Сталкивались с бредущими ко входу. Только не задумывались всерьез о том, что эти люди уже никогда не выйдут наружу из здания. Станут полезной энергией. Дадут свет Братьеву. Наши лампочки горели благодаря мëртвым. Смерть жила в моей квартире. В ночнике-башмачке. Под белыми рожками-цветами люстры. И текла мимо меня. Я живая. Я не больна. Я не уезжаю на фронт. Частые звëзды ночи не скоро примут меня. Это очень глупо умереть в четырнадцать лет. Это очень страшно. И я трус. Я, Ада Бельская, последний трус. Хуже не найти. Я хочу быть живой. И умирать следует зачем-то. Помочь. Спасти. Пожертвовать собой. А просто так… Это неправильно. Это нелепо. Это…

— Может и да. Если ты не хочешь, скажи. Я не обижусь. Пойду одна. И все равно стану пытаться.

Я смотрела на Лену. Тихую, мягкую, маленькую. Она не понимает или просто не умеет бояться?

— Хочешь к своим, полярникам?

— Да. И просто на волю.

— Не боишься, что всё провалился?

— А, если и да… Звезда несчастливая… Ада, надо же пробовать. Если ничего не делать, так ничего и не выйдет. Провалиться не так обидно, как быть жертвенным хлебом.  Тот, что в ночи звëзды должны прибрать. Чтобы получилось надо пытаться. Как иначе. Но мне терять, наверное-то, нечего. Я в Полярную верю, она и в горе и радости поведëт. Ты же другая.

— Брось ты. Я с тобой. Просто надо всë продумать как следует.

Хотела ли я оттянуть время? Или правда собиралась выстроить план? Не скажу точно. Но желание уйти было равным страху умереть. Как две чаши весов. А ещё я знала, что Лена, вечная жертва, наша общая блаженная, похожа на Альку. Не внешне. Характером. Только я еë хотя бы пыталась защитить. И я подумала, что, если удастся выйти живой, я обязательно найду Альку. В его ОЛИМПе для мальчиков. Где бы такой не находился. И вытащу. Не знаю, как. Но почему-то казалось очень важным снова увидеть его. И помочь. И я даже переставала чувствовать себя трусом в эту минуту.

— У нас всë выйдет. Звезда Полярная доведëт.

Я провела ладонью по волосам на макушке Лены.

— Главное, не попадайся на твоих звездных песнях опять, чтобы, как придется взламывать, ты была здоровой.

— Постараюсь.

Лена уходила первой. Я собиралась выбраться из душевой немного после. Вместе особенно не стоило мелькать. Ладно, девчонки. А вот чтобы преподаватели не догадались: эти двое задумывают пакость. Лишнее. Потому я слушала, как шумит в батарее горячая вода. Ощущала затылком и лопатками тепло. Думала: как много людей надо отыскать, когда я смогу остаться в живых. Бабушку. Альку. Маму. Ведь мама просто пропала без вести. И, если не город Морьев, то должно же быть другое место, где она живëт. И ждëт меня. Правда. А ещё я хочу поехать туда, куда нельзя без спецпропусков. Увидеть лес. Море. Горы. Вглядеться в степь. Пройти пешком все тропинки Равнинного союза. Потому что можно путешествовать и без атласов. Даже если это запрещено. А, если выйдет так, что всё же меня не станет, знаете, я совсем не против стать полезной. Но не светом в белых лампах пустых коридоров. Иначе. Правильнее.

Сергей Сергеевич. Синус. Наш математик. Хромой мальчик в перчатках. Если отдать ему мою ногу и мою кожу с рук, может он сможет нормально ходить и не прятать кисти. Зачем мне, мëртвой, руки и ноги? А ему пригодится. Лана. В ней течëт плохая неправильная испорченная кровь. И сердце еë бьëтся с трудом. Если поделиться с ней кровью и сердцем, возможно, что-то изменится, и она станет здоровой? Юлия Венедиктовна. Куколка. У нас, в Равнинном союзе, замечательная медицина. И у меня прекрасное лицо без морщин. Не знаю, как врачи это делают? Выкраивают куски? Но, когда Куколка получит моë лицо, ей не придется шарахаться от зеркал. Она снова станет красивой. Таня и Юля Зимины. В них повредили на допросах что-то. Может, внутри. Они скрывают, но все мы понимаем. Догадываемся по их ломаным движениям. А я состою из всякого. Разные органы, что изучают на анатомии, разделе естествознания. Им пригодились бы. Другие созвездия. Где наверняка свои болячки. Если им что останется, пусть берут. Когда я умру, зачем мне тело? Пусть я стану жить в других. Хотя бы по частям. И, когда я поняла это, стало уже совсем не страшно. Наоборот, легко.

Лана действительно зашла просто умыться. Одна. Без Женьки. Сняла очки, наклонилась над краном. Заметила потом меня.

— Ада? Тебе плохо?

— Нет. Хорошо, наверное.

— А я уже знаю твою сказку. Хочешь услышать? Подвинься, пожалуйста.

Дверь в душевую была приоткрыта. Я тогда подумала: удачно. Никто незаметно не подойдет. Лана устроилась рядом. На еë мокрых щеках и тощей цыплячьей шее остались крупные капли. Я чувствовала тепло чужого плеча.

— Жила-была женщина. Иногда ей казалось правда, что не жила и не была. Существовала. Ничего не выбирала. Делала как велят и предлагают. Соблюдала режим дня и график службы. Носила модное. Смотрела, что показывают. Родила дочь, потому что от любви иногда получаются дети. Или не от любви, а от семьи. Потому как семьи без детей вроде бы для всех ненастоящие. А женщина всё ещё оглядывалась на других. Впрочем, дочь ей совсем не мешала. И было всë у неë не хорошо и не плохо. Но тут началась война.

Дочь женщины, как и все очень маленькие дети, не понимала ещё зачем оглядываться по сторонам и подчиняться приказам. Она пыталась всë разобрать на мелкие детали. Сообразить, как устроено то, что ломает. И, когда мама ушла на войну, девочка очень обиделась. Ей казалось, что это предательство. В городе девочки днëм падал белый горький зной. Цветы высыхали на клумбах парка. И маленькая девочка на еë пухленьких ножках бежала мимо таблички: «Цветы не рвать». Она ведь была совсем крохой. И точно не умела читать. Девочка собирала сухие бутоны и прятала в картонные коробки, которые закапывала на обочине дальней свалки, рядом с горами металлолома и гниющей ветошью. Она верила, что в глубине под землей, цветы напитаются влагой и прорастут. И говорила себе, что когда над сухой потрескавшейся почвой помойки появится зелëный ковëр, мама вернëтся к ней. Девочка не знала и слово «война». Но она умела помнить и ждать. И пытаться спасать умирающие цветы.

Однажды, когда прошëл едва не год с призыва мамы на фронт, в сырую ветреную ночь девочка сбежала из дома. Она села на мостовую у пьедестала памятника большому важному герою и стала разглядывать небо. Звезды были огромные. Яркие. Золотые.

— Почему вы забрали маму и не пускаете назад? — спросила девочка у звëзд.

Небо молчало. Знаете, звëзды, даже если они яркие и важные, умеют только светить, лучами выхватывая тайны. Или испепелять жаром тех, кто не желает поклоняться им. Но говорить? Рассуждать? Отвечать какой-то маленькой девочке? Нет, это было решительно не для звëзд.

— Но, если вы еë не пустите, я перестану верить в вас. Сначала я. Потом кто-то ещё. И так по цепочке. И вам останется только устроить звездопад. Зачем гореть на небе, если люди не верят в вас?

Звëзды не принимали эти слова на веру. Они были важные, яркие, цвета сусального золота из старых песен и легенд. И им принадлежало целое небо. А у девочки не было даже собственной комнаты — только кровать в углу, и та — с шатающимися ножками.

— Так вы не поможете? — переспросила девочка.

Звëзды многозначительно мерцали.

— Тогда я проверю, что с моими цветами.

Когда девочка пришла на свалку, была глубокая ночь. И в темноте было сложно различать краски. Но она смогла увидеть достаточно. Еë увядшие цветы из картонных коробок проросли в сухих трещинах земли. Девочка легла среди них и уснула легко и спокойно. А, когда открыла глаза, над ней стояла женщина в полевой травянистой форме. От женщины пахло потом и глиной, и подгнившей крупой, и едким дымом костра.

— Здравствуй, моя чëрная звездочка, — выдохнула она.

— Лучше быть настоящей чëрной звездой, чем фальшивой золотой. Но, прости, кто ты? И будь осторожна, не помни цветы. Они слишком долго оживали, чтобы умереть снова.

— Я твоя мама, — смущенно ответила женщина.

Девочка немного удивилась. Детям свойственно забывать голоса и лица. И ждать чуда, не ведая, каково оно на вид.

— Ты вернулась с войны?

— Я и не уходила никуда. Война была во мне. Сегодня я выиграла бой.

Они сидели вдвоëм, среди груд вонючего мусора и ржавых остовов механизмов. Был ясный день, солнце стояло в зените. У сапогов женщины и сандалеток девочки колыхались пëстрые цветы. Те, которые прорастут и сквозь картонные коробки. И казалось, что ночи никогда не случится. И звëзд способных забрать и обмануть тоже не станет на небесах…

Лана щурилась. Плохо зрячие глаза еë ловили выражение моего лица. Словами тут не отделаешься. Я поцеловала еë в лоб. Обняла. Прижала к груди. Из-за полуоткрытой двери душевой сквозило. Причудилось, что серые тени расчерчивают проход. Только это мало значило, потому что я чувствовала на себе ледяное тело, в котором плохо циркулирует кровь, и пыталась отдавать тепло.

— Эта сказка твоя? — Лана дышала мне в комбинезон на груди.

— Очень.

— Я хотела придумать больше войны и меньше звëзд. Но вышло так.

— Отлично вышло.

— Очень хорошо…

ЮЮ стояла в проëме, за спиной еë виднелся Голубь. Запоздало мне стало ясно: по ту сторону полуоткрытой двери мог замереть человек. Слышащий звуки. Отбрасывающий тень.

— Чем вы тут занимаетесь?

— Лане стало дурно, и я…

— И вы бессовестно лжëте, Бельская. Потому что в коридоре я ознакомилась с занимательной историей. Про золотые звëзды был особенно… своеобразный… фрагмент. Бельская, встать. Заболотная, встать.

Я поднялась легко. Отстранила полулежащую на мне лучшую сказочницу и встала. У Ланы же похоже судорогой колени свело. Она возилась, искала опору. Привычно я подала руку, но ЮЮ прошипела:

— Не помогать. Заболотная, поднимайтесь сама.

Лана вставала медленно. Цеплялась за батарею и стену. Выпрямилась. Определила очки назад. Смотрела спокойно на ЮЮ и Голубя.

— Уважаемый учитель географии, вы были правы, обратив внимание на эти… чудеса. Единственный вопрос, почему не предупредили раньше, но обсудим наедине. Заболотная. Какая у вас моральная патология?

— А-2, Юлия Юрьевна.

— За что она присвоена?

— Занятия искусством.

— Вы ничего не хотите мне сказать?

— О чём?

— Если вы ещё раз попытаетесь притворяться, накажу. Ну-с, ни в чëм не хотите признаться?

— Нет.

Если бы Лана дерзила осознанно, было бы лучше. Но она, кажется, плохо понимала, что от неë добиваются. Для человека, мыслящего метафорами и сочиняющего притчи, она была, на свою беду, слишком наивна.

— Вы попали сюда за занятия искусством. Уважаемый учитель географии, эта девочка при вас впервые сочиняет сказки?

Голубь вздохнул. Вытянулся ровно, как палку проглотил.

— Второй, Юлия Юрьевна. И в прошлый раз тоже были и война, и золотые звëзды, и сомнительные выводы. Я предупреждал еë, чтобы бросала эти глупости.

— Тут. Достаточно. Одного. Факта. Сочинения. Сказок. Вне. Зависимости. От. Их. Содержания. Заболотная. Усугубляет. Патологию, — ЮЮ плевалась словами, знак крайне дурной.

Лана стояла и улыбалась. Еë холодные пальцы нащупали мои, и я крепко стиснула изящную кисть. Лана вряд ли догадывалась, что ей надо сейчас быть грустной. Изображать раскаяние.

— Немедленно отпусти еë руку, — скомандовал Голубь.

— Да, Бельская. Заболотная у нас сегодня поддержки не заслуживает.

Тонкие пальцы выскользнули. Лана сама освободила кисть. Чтобы не заставлять меня выбирать: нарушать распоряжение или нет.

— Итак. Заболотная, вы знаете, что вам воспрещено заниматься искусством. Зачем вы придумываете все эти истории? И усугубляете вину, рассказывая остальным.

ЮЮ успокоилась. Сосредоточилась. Перешла на обычный деловитый гаснущий тон.

— Это никому не мешает.

Лана стояла ровно напротив Голубя и не доставала ему даже до плеча. И потому немного запрокидывала голову назад, чтобы смотреть ему в глаза. И Голубь, явно изумленный подобным ответом, вспыхнул и почти выкрикнул, обращаясь к ЮЮ.

— Она ещё и дерзит.

— Заболотная. Вопрос был «зачем». Ответ не совпадает с вопросом. Исправляйтесь.

Я чувствовала себя лишней в разворачивающейся сцене. Возникало слабовольное желание, чтобы меня отпустили. И в то же время горькое понимание: Лана попалась на моей сказке. Я была причиной происходящего.

— Мне нравится так видеть мир. Это интересно.

— Это запрещено. Вы избаловались вконец. Вероятно, оттого, что с вами возятся и нянчатся. Это исправимо. Во-первых, вы сейчас попросите прощения и пообещаете никогда больше не придумывать сказок. Во-вторых…

— Извините, я не стану этого делать.

Лана перебила ЮЮ. Голубь издал низкий горловой звук, не задействуя голос. ЮЮ замерла. Мрачная, чëрная, она изучала Лану. Я узнала этот густеюще-внимательный взгляд коллекционера.

— Что? Вы считаете возможным возражать?

— Я могу попросить у вас прощения. Это легко. Не понимаю за что, но могу. Но я не могу пообещать не сочинять сказки.

Я видела лазейку. Что стоило Лане сказать:»Я не буду рассказывать «, а ещё лучше: » Не расскажу больше Аде». Это был бы достойный выход. Потому что тогда можно придумывать дальше. Просто не говорить вслух. И обещание будет соблюдено. Легко. Красиво. Сообрази, пожалуйста. Не сопротивляйся.

— Вы у нас, значит, осознанно нарушаете запрет? — голос ЮЮ сахарился патокой, — Снимите очки. Очень хорошо. Передайте уважаемому преподавателю географии. Подойдите ко мне.

Голубь определил очки Ланы в карман травянистой рубашки. Он постарался перехватить дужку, не трогая чужие пальцы. ЮЮ ждала. И, когда к ней приблизились, начала без предупреждения. Пощëчиной Лану снесло на пол. Она взвизгнула, не то от боли, не то от страха падения. Удар был слабый, скорее резкий и звонкий, но Лана плохо держала равновесие. Она сидела на кафеле, прижав ладонь к порозовевшей коже, моргала и губы еë кривились. Мне хотелось перехватить руку ЮЮ. Стиснуть. Крикнуть: «Не трогайте». Но я всë стояла на сквозняке и наблюдала. Потому что ничего не могла остановить.

— Вы. Нарушаете. Устав. ОЛИМПа. Вы. Подвергаете. Себя. Опасности. Вы. Отсрочиваете. Освобождение. Вы. Противоречите. Старшим.

Лана морщилась так, словно боль от шлепка по лицу превышала еë возможность терпеть. Слава звëздам, не возражала.

— Вы. Будете. Ещё. Придумывать. Сказки?

— Буду, — Лана всё массировала щëку кончиками пальцев, — Простите. Но я от сказок не откажусь.

ЮЮ вздохнула. Перешла на ворчливую вкрадчивую мягкость:

— Заболотная. У вас такое слабое здоровье. Такие прекрасные способности по многим дисциплинам. Вас хвалят преподаватели. К чему вам эти выдумки, которые приносят одни неприятности? Расстаньтесь со сказками. И в вашей жизни не произойдет ничего скверного. Не вынуждайте причинять вам неудобства. Вы же смышленая способная девочка. Что-то хотите сказать?

Лана побледнела. Только щека ещё горела в зазорах между пальцами. Она смотрела округлившимися глазами брошенной игрушки на ЮЮ, прежде о ней заботившуюся, пытаясь утрясти в голове, что же изменилось.

— Юлия Юрьевна, я просто так вижу радость. Я состою из сказок. Они не мешают. Просто есть. Я не могу пообещать бросить то, что мне дано. Накажите, если так нужно, но сказки… Извините. Простите, пожалуйста. Но не просите от них отказаться.

— Еë просят. Вот оно что, — сарказм Голубя отдавал ядом.

— Заболотная. Вы занимаетесь бесполезным делом. Какая польза от ваших сказок?

— Они радуют других. И делают меня живой.

— Ах, значит, радуют… Заболотная, а давайте вы сделаете что-то другое, радостное. Статью в стенгазету там, например? Материал я вам дам.

— Юлия Юрьевна, — Лана уронила руки вдоль тела и глядела на ЮЮ с пола снизу-вверх, объясняя терпеливо, плавно, как продолжая историю, — Я могу сделать стенгазету. Любой материал. И что угодно, если надо. Я буду делать нужное и полезное. Спасибо, что верите. Я помогу. Но это не значит, что сказок не будет. Они полезные. И искусство вообще полезное. Просто оно правда, а потому его назвали патологией. Но, если хотите, там, в моих сказках, не будет звëзд. Или войны. Чтобы Александр Илларьевич так не волновался. Простите. Пожалуйста. Но я никогда не откажусь.

— Вы ещё и одолжения делаете?

ЮЮ нагнулась. Взяла Лану за подбородок. Придерживая, влепила ещё пощëчину, теперь действительно сильную. Поджала губы, услышав вскрик.

— Юлия Юрьевна! — теперь уже стало безразлично, что случится дальше со мной, — Лана не виновата! Это я заставила еë рассказать сегодня! Она не хотела.

— Не кричите, Бельская. Заболотная, Аделаида говорит правду?

Нужно было лишь согласие. Оно могло исправить хоть немного. Смягчить. Прекратить.

— Нет. Ада хочет защитить. Но я всë делала добровольно.

ЮЮ, всë продолжая держать Лану за подбородок, вздохнула.

— Заболотная. Вы всё равно дадите обещание. Для этого, поверьте, есть средства. Признаете вину. Но пока это обойдется меньшей кровью. Вы ведь всё равно неправы. За одну эту историю с вами можно обойтись, как угодно. Вплоть по расстрел на месте. Без утилизатора. За ваши истории о золотых звездах, узнай о них, кто положено, вы получите не трепку — такое, после чего сами расхотите жить. Девочкам не стоит попадать на допросы в Родительский комитет, — она остановилась, точно запнувшись, и педантично сама себя поправила, — Впрочем, никому не стоит.

Голубь стоял по струнке с каменным мертвенным лицом. Слова ЮЮ как будто отскакивали от Ланы. Попадали в него рикошетом.

—… потому, пока, лучше уж это исправлю я. Чтобы вам не сделали ещё хуже. Вам ведь уже скверно. Неужели вы так любите мучиться? Будьте разумны. Что вы хотите сказать?

Лана весь монолог слушала внимательно. Предельно серьëзная, она обмякла, попав в чужую власть, и вникала с привычной разумностью. Она не плакала и даже не казалась грустной. Реакция на удары была чисто рефлекторной. Даже на полу, без привычных очков, постоянно щурясь, это странное существо казалось до конца не поглощенным происходящим.

— Сказать? Мне жалко вас Юлия Юрьевна. Вы делаете то, что должны, но совсем не хотите. И я не поменяю мнение о сказках. Простите и, пожалуйста, не бейте меня больше. Это неприятно и унизительно.

ЮЮ разжала пальцы. Хмыкнула тихо.

— Хотелось бы, чтобы вы понимали слова. Но это слишком для вас сложно, увы. Сейчас вы пойдёте в карцер. Переночуете на досках вместо мягкой кровати. Не получите завтрак. А после к вам зайду я. Побеседуем снова. И к этому моменту вы станете сговорчивее. А вы, Бельская, придете ко мне в кабинет завтра вечером. После того, как мы всё закончим с Заболотной.

— Отдайте мои очки, — попросила Лана.

Пощады она похоже просить не собиралась.

— Уважаемый учитель географии возвратит. И проводит вас в карцер. Бельская. В спальню. Живо!

Ночью были мысли. Много. Роем. Почему тихие чуткие девочки, вроде Лены или Ланы, могли держаться до конца, до полной нестерпимости? Почему ЮЮ могла заставить поступать по её воле Юку, меня, сильную Женьку, разумную Миру, а их нет? Если только довести до срыва, когда уже либо сдаться, либо закончиться. Откуда они брались, люди, способные за свою странную правду идти на самопожертвование? Они были блаженными или настоящими? Почему Лана так дорожила сказками? Почему я лежу на простыне и матрасе, а Лана сейчас в карцере — в пустой тесной комнатушке без мебели с дощатым полом? Кто я: девочка, которая выращивает на свалке умирающие цветы, или та, внутри которой идëт война? Как выиграть этот бой и вернуться туда, где пахнет мусором, зато распускаются свежие бутоны? Можно ли, заполучив пистолет, не сразу выйти на крышу, а сначала выстрелить в ЮЮ?

Я ненавидела. Давно и глухо. Но лишь сейчас назвала вещи своими именами. У ОЛИМПа было лицо. Лишенное уродств, бледное с желтизной, вечно невозмутимое. У ОЛИМПа был голос. Шëпот его пугал сильнее крика. У ОЛИМПа был звук, какой рождается от квадратных каблуков старомодных туфелек при соприкосновении их с паркетом. Я хотела уйти. Но теперь казалось, что просто сбежать не слишком честно. Уйти — равно бросить. Считалось, что мы в спальне сами по себе. Так хотел ОЛИМП. Потому нам запрещали разговаривать. Держаться за руки. Делиться едой. Помогать. Но мы были вместе. Им назло. Хоть и отводили глаза. Хоть и молчали при них. Хоть и умели притворяться. Я не знала, как освободить. Но догадывалась, как избавить от лица ОЛИМПа. Пистолет. По мишеням я в тире не промахивалась. Ветка трясётся и шепчет. На мою спину капают слëзы Юки. Лана сидит на полу, и щека еë алеет. Я не забуду. Никогда. Я буду очень смирной. Заставлю поверить. А потом выстрелю. И стану полезной, отдав своë тело, как и собиралась. Но ЮЮ тоже больше не станет никого мучить. Только, если я выстрелю и убью, мама, бабушка и Алька никогда не дождутся меня. И я не знала, как лучше и честнее. Для себя или для других? На соседней кровати тихо всхлипывала во сне Ветка. И было жаль, что под глазком камеры нельзя подойти и обнять. Почему-то я не стала презирать еë, узнав про ложь об отце. Наоборот, стало жалко.

Потом я провалилась в сон и оказалась в поезде. Пустое купе. Стук колëс. Жëлтый маслянистый свет плафонов в коридоре. Темнота. Серо-синие силуэты гор, сошедшие за окно прямиком из мультфильмов. И голоса. Звенящие и роящиеся в пустоте.

— Ада, мы ждëм. Поспеши! Приди к нам, Ада!

Алька сидел на соседней полке. Читал пухлый томик.

— Куда ты едешь?

— В город Морьев. Хочешь со мной? Только имей в виду, он не настоящий. Он тает по утрам. Но мы приедем ночью и останемся там. Знаешь почему?

— Потому что там хорошо видно Полярную звезду!

Лена устроилась рядом со мной, положила на колени голову. Колëса гулко пели, повторяли отчëтливо: «Мо — рь—ев! «.

— Ада, ты должна сочинить сказку. Она вместо ключа. Иначе придется взламывать врата Морьева.

— Но я не умею!

— Тогда стреляй! И попади в мишень, пока светит луна.

И купе слоилось и комкалось, и я лежала на мате с пневматической винтовкой, и Синус, Куколка и Голубь смотрели на меня, и на груди у них были мишени, и чëрные дыры от пуль. И я нажимала раз за разом на курок. А потом врезался в барабанные перепонки звонок, и наступило утро.

На завтраке Ланы не было. На уроках тоже. Подумалось: вот уж точно, ей стало дурно в карцере. И теперь она в лазарете. И я успокоилась. Нет ничего хорошего в лекарствах, белой стерильной комнате, бурчании медицинской сестры, недовольной вечным притоком людей. Но Лана-то завсегдатай. Она привыкла. Ну, и, если бы речь шла обо мне, я предпочла бы захворать. Лежать в постели, гореть от высокой температуры, пить таблетки, но не отрекаться в чужом присутствии от того, что люблю больше всего на свете. И я не знала, как просить прощения у Ланы. За сказку, на которой она попалась. За то, что никак еë не спасла. Это был второй после Оськи человек, с которым из-за меня происходило скверное. Только Оська доигралась сама. А Лану я подвела. Но сейчас лучше было думать о побеге. О пистолете, который я сама никогда не видела. О том, что сделать с камерами. Как их выключить или заслонить? Ведь иначе Лена не взломает замок, и мы не выйдем даже за пределы этажа. И от мыслей я стала невнимательной, ошибалась на уроке идеологии, забыла полное звание Старшего Родителя.

— С такими успехами, Бельская, ты отсюда никогда не выйдешь, — саркастически протянула Куколка.

Может и не выйду. Только как бы всем вам это не аукнулось.

Строились парами, чтобы идти на обед. По отсутствию одного человека нас оказалось чëтное количество. Мира встала в пару с Женькой. Где Лана никто кроме меня не знал. Времени и возможности обсуждать не было. Но я и не очень-то хотела говорить. Стыдно. Лена, пока мы шли к столовой, прошептала на ухо:

— Зиминых опять забрать могут. Синус им сказал: звонок был.

Таня и Юля шли перед нами. Высокая и маленькая. Рука в руке. Таня спотыкалась. Скребла ногами по полу. Куколка прикрикнула:

— Не умираем в строю!

Юля следила за сестрой. В ней считывалась готовность подхватить. Я подумала: жалко, что никогда не было ни сестры, ни брата. Раньше казалось плохо: надо всем делиться, если младший, так ещё и заботиться. А сейчас видела иначе. Брат или сестра — тот, кто рядом. Но, если есть друг, это тоже хорошо. И я зачем-то вцепилась в Лену, в еë теплую мягкую руку. Она истолковала по-своему и проговорила:

— Им звезда Полярная поможет. Защитит. Или… упадет до того, как начнут спрашивать по-всякому.

— Прекратить разговоры! — вызверилась Куколка.

Я держала Лену за руку. Смотрела в затылки сëстрам Зиминым. И думала о том, что, если звëзды создали мир на самом деле, почему они смотрят на нас равнодушно? Мы же ломаем их труд. Почему под звездами есть война? Допросы в Родительском комитете? ОЛИМП? Просто травля в любом лицее или гимназии? Или звездам все равно, что на земле? Когда умрëшь и засияешь рядом на небосводе, вот тогда до тебя будет дело. И спросят о том, что натворил. Или нет. Просто у чьей-то звезды будет нежное сияние серебряной монетки, упавшей на дно фонтана. А у чьей-то кроваво-багровое, цвета перьев хищной птицы, обгладывающей жертву.

В столовой всё было как обычно. Когда вошла ЮЮ, мы вскочили. Синхронный крик приветствия. Знаете, а я промолчала. Не сказала обычного: «Здравствуйте, Юлия Юрьевна». Просто открывала рот в такт остальным. ЮЮ была без шали. Бледная, квелая, движущаяся медлительно, как в воде. Видимо, плохо спавшая. Впрочем, ничего необычного. Не отвечая нам, она зачем-то взяла стул. Не табурет, на каких мы сидели во время еды. Именно стул. С высокой гнутой спинкой. Из тех, что за столом для педагогического состава. Наши три стола созвездий стояли в столовой буквой «П». Первого — у стены слева от входа, третьего — у стены справа, наш — прямо напротив входной двери. Учительский располагался у окон, замыкая квадрат. В самом центре квадрата из столов ЮЮ и поставила стул. Мы стояли и думали одно и то же: сегодня опять начнет происходить разбирательство. И лихорадочно перебирали в уме свои проступки за сутки. И я подумала о вчерашнем. Может, стул для меня. И поползли мурашки. Потому что сидеть там при всех в середине комнаты, на пересечении взглядов, казалось так себе идеей. А Ветка заранее вздрогнула. И опустила взгляд в скатерть. Она никогда не смотрела на такие публичные казни. Иногда вообще зажмуривалась. И я впервые подумала: а ведь она права. Все свидетели в той или иной мере виноваты. Хотя бы в том, что любуются чужой бедой.

— Добрый день. Присаживайтесь. Все кроме Заболотной.

Лану ввел Голубь. Он держал еë за плечи. Прикасался. Жертва во имя директорского приказа, не иначе. Лана казалась бледно-зеленой. Очки не могли скрыть отëки под глазами. В карцере мебели нет. Я не бывала. Но Юка рассказывала: карцер — белая комната с идеально чистыми стенами. Вообще без окон. Только квадратик вентиляционной решетки под потолком. Высоко. Не допрыгнуть. Пол не паркет, а настил из широких занозистых грубо обструганных досок. Батарея отопления. И всё. Никакой мебели. Туда никого не сажали дольше, чем на сутки. Обычно на несколько часов вместо еды или ночь. А там уж как нарвешься. Куда было слабенькой и нежной Лане нормально спать в таких условиях? Вот и умоталась. Она шла к стулу и ЮЮ осторожными мелкими шажочками. Голубь служил похоже не только проводником, но и поддержкой на случай падения. Женька смотрела исподлобья. Ловила каждое движение подруги. Вминала ладони в скатерть.

Голубь поставил Лану за стулом. Не посадил. Она оперлась о спинку. Глядела перед собой сосредоточенно и неулыбчиво. Вроде и в нашу сторону, но сквозь нас. Еë бледные щëки пылали почище, чем после вчерашних пощëчин. Я ощутила еë стыд телом. Сам Голубь отошëл за спину ЮЮ, стоящей сбоку от Ланы. И вытянулся, приняв вечную позу хранителя той, что могла постоять за себя сама

— Перед вами, уважаемые воспитанники, корректируемая второго созвездия. Лана Заболотная. Эта милая девочка попала сюда с моральной патологией А-2. Занятия искусством. Бесполезная деятельность. Как известно, наше государство даëт каждому возможность проявить себя. Обратить навыки и таланты на пользу миру. Умение сочинять — повод писать в газету, выучиться на журналиста. Заниматься сценариями для мультфильмов о важном. Основанных на исторических событиях. Придумывать тексты к плакатам. А не сочинять глупости, развивая склонность ко лжи и клевете. В нашей стране любой может обратить способность во благо общества. Любой художник станет хорошим маляром, а писатель — автором предисловий к школьным учебникам. И тот, кто этим пренебрегает, ненормален. Имеет патологию. Тот же, кто, зная о своей патологии, не пытается исправиться и вернуться в общество, а продолжает намеренно обращать бесполезное во вред себе и другим, заслуживает общего порицания и сурового наказания. Перед вами человек, который не только вновь занимался искусством уже здесь, придумывая глупые сказки, смел портить товарищей, рассказывая эти лживые истории, но и отказался признать свою вину. Посмотрите внимательно на эту воспитанницу…

ЮЮ говорила громко. И складно. Заученно. Как по-писаному. Это было набатом беды. В тишине голос звенел эхом по углам. Чеканно металлически она роняла фразы. Они казались тяжелыми. Давили. Шли катком по внутренности. Я всего лишь сидела за столом. Возле нетронутой тарелки с остывающим супом. Но чувствовала румянец. Частое сердцебиение. Лëд внизу живота. И слова вертелись во мне болтами мясорубки. И причиняли боль. Воздух. Пожалуйста. Я хочу дышать. Не хочу слушать. Смотреть. Отпустите еë. Или хотя бы меня.

Голубь улыбался. Кивал в такт. Следил влюбленно за директрисой. ЮЮ не сходила с места. Тонкие жëлтые пальцы на полах платья. Высоко поднятая голова, прямая спина. Никакого пистолета. Ей хватало голоса и осанки. Стальной уверенности в правоте. Такая расплющит в лепëшку. Хрустнет косточками и не поморщится. А Лана просто цеплялась за спинку стула. Старалась держаться ровно. Не упасть.

— Скажите, Заболотная. В присутствии всех ваших товарищей. Зачем вы придумываете вымышленные миры? Вас чем-то не устраивает этот? Вы считаете, что Равнинный союз плох настолько, что в нëм не стоит жить? Что воображение достойнее него? Вы понимаете, что это трактуется только так? И, что если вас не устраивает реальность, то это исправимо. Единственным способом. И государство ещё оказывает огромную милость, определив вас сюда. Дав шанс на исправление. А вы ведете себя как неблагодарный испорченный ребëнок.

— Простите. Я не стану объяснять. Вы не спрашиваете. Вы утверждаете.

Лана произносила свои слова привычно мягко. Без надрыва или смущения.

— Если вы ещё раз посмеете отвечать: «не стану», ваше наказание удвоится. Итак, Заболотная, зачем вам эти фантазии?

— Они делают мир лучше, — Лана улыбнулась.

Она действительно улыбалась. В центре столовой. Полупадая на стул, скрипящий от еë веса. И я подумала, что попасть в ОЛИМП мне стоило, чтобы увидеть еë. Хлипкую девочку с лисьим личиком в огромных очках. Очень сильную девочку.

— Ах, так вы утверждаете, что мир вокруг вас плох? Очень хорошо.

— Я говорила не это. Хорошее тоже может улучшаться.

— Не передергивайте собственные слова, Заболотная. Вы ругаете мир, который дал вам шанс на исправление. И в вашем случае вообще на жизнь. Чëрная неблагодарность. Итак, просите прощения. При всех.

Лана таки отпустила стул. Покраснела. В тишине Куколка взяла Ветку за волосы на затылке. Заставила выпрямиться и крикнула:

— Не отворачиваться!

— Простите, что вас обижает то, что я придумываю сказки, — Лана сомкнула кисти и выгнула руки перед собой в полупыточный излом.

— Нет, Заболотная. Неверная формулировка. Прощения вы просите за проступок. Меня ничего не обижает. Я просто обязана заботиться о вас. В том числе о том, чтобы вы вышли в жизнь, а не в утилизатор. Просите прощения. Правильно. Не затягивайте. Ваши товарищи не начнут есть, пока мы не закончим с вами. А станете долго ломать комедию, из-за вас весь ОЛИМП останется без обеда.

— Простите меня за то, что я придумываю сказки, — послушно и почти бесцветно извинилась Лана.

— За то, что вы лжëте о мире вокруг.

—… за то, что я лгу о мире вокруг…

— Не желали исправляться.

—… не желала исправляться…

— … противоречили старшим…

—… противоречила старшим…

Лана покорно повторяла всë, что ей велят. По щекам Ветки катились слëзы. Женька кусала губы. И похоже тоже еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Очень хорошо. А теперь обещайте, что больше никогда не станете заниматься бесполезным искусством. Стихами, сказками, чем угодно.

ЮЮ заговорила тише. С некоторым облегчением. Сцена явно подходила к концу. Голубь улыбался пренебрежительно-торжествующе. Лана вновь уронила запястья на спинку стула.

— Простите меня ещё за то, что я не могу пообещать. Я буду сочинять сказки.

Юка издала короткий смешок, захлебнувшись им после подзатыльника Куколки. Ветка громко всхлипнула. Во мне боролось отчаянное: «Ой, дура! » и злое торжество.

— Очень хорошо. Вы не завтракали. Значит, и не обедаете. Стойте, как стоите. В любой момент, когда будете готовы дать обещание, предупредите. ОЛИМП. У вас ровно пятнадцать минут на обед. Время пошло.

Мы ели на скорость. И успели в срок. Лана наблюдала за нами из центра комнаты. Цеплялась за стул. Улыбалась. Она осталась одна, потому что ЮЮ и Голубь обосновались за учительским столом.

— Обед окончен. Все идут на уроки. Заболотная стоит. Уважаемый учитель идеологии, проследите. Если надумает извиниться, звать меня. Начнëт задыхаться — ингалятор в кармане сарафана. Если упадет, врача, привести в себя, поставить снова. Ровно до тех пор, пока попросит прощения. Хоть до ужина. Еë ноги. Еë выбор — упорствовать или проявить разум.

ЮЮ распоряжалась безэмоционально. Так, точно походя.

Когда мы уходили, Лана стояла ровно. Стойкий солдатик в карауле у стула. Белая, под цвет блузки и комбинезона. Я подумала, что очень хочу, чтобы с ней случился обморок. Потому что не станут же и правда заставлять после него стоять. И всё кончится. И вспоминала еë одухотворенное мягкое выражение лица во время вчерашней сказки.

На обязательном труде мыли пол. Тряпка отжималась туго. Оставляла грязные потëки. Приходилось домывать за самой собой. Я не могла ползти на четвереньках — иначе испачкаю свою снежно-белую форму. Вечная проблема. Приходилось сгибаться в три погибели. Швабр нам не выдавали. Когда я дома драила линолеум, мешали косички. А стрижка, что ни говори, удобнейшая штука. Если бы не память, что обкромсаные волосы — знак несвободы, цены бы ей не сосчитать. Грязная ткань пахла впитавшейся сыростью. Ныла поясница. Монотонная работа притупляла остроту чувств. А вот думать не мешала. Есть ли у меня, Ады Бельской, хоть что-то за что я готова драться до конца? Зубами и когтями. Через «не могу»? Очень многое, что я понимала о других, было совершенно неясно в себе самой.

Первое, что увидели мы, придя на ужин, была Лана. Замершая на своëм посту. Полулежашая на стуле грудью. Согнутая. Травянистого цвета форменных рубашек членов Родительского комитета. Едва живая. Куколка сидела за столом. Наблюдала со скучающей гримаской. Шрам кривился геометрическими рваными изгибами. Считывалась ленивая готовность при необходимости дать команду. Исправить. Заставить стать, как надлежит. Если Лана стояла от обеда до ужина, без еды и воды, еë ноги должны были гудеть от боли и усталости, а желудок ныть. Я сцепила пальцы за спиной. «Звезды. Пожалуйста. Пусть она упадет в обморок. Пусть тогда еë оставят в покое. Или пусть скажет: » Да, не стану придумывать сказки «». В тот момент я поняла впервые: выбитое в результате пыток нельзя считать предательством или поражением. Тело слабее воли. Его легко поломать. Женька вскрикнула. Сжала кулаки. Сделала шаг вперед.

— На место! — живо рявкнула Куколка, и еë искаженное криком лицо в очередной раз перестало казаться красивым.

ЮЮ приходила на ужины редко. Я уже упоминала об этом. Видимо, ела в кабинете. Голубь, если не был дежурным преподавателем, исчезал с ужинов одновременно с ней. Юка отпускала мерзкие шутки. Но рука над плечом намекала мне: скорее всего просто сидят вместе и перебирают бумаги. Или пьют чай. Если ЮЮ пропустит ужин с Ланой больше ничего не случится. Она рано или поздно упадëт от усталости или обострившейся болезни. Куколка отправит еë на лечение. Побоится оставить так. И всё закончится.

Другие созвездия шушукались. Косились на девчонку у стула. С жадным интересом. С сочувствием. С насмешкой. Кто как.

— Заканчивала бы ты свои глупости. Отпустят тогда, — посоветовала Куколка.

Лана не издавала ни звука. Стул трещал от еë веса. Пересохшие губы сошлись в узкую полоску. Тикали часы. Мы размазывали по тарелкам жидкую несоленую перловку. Женька ела, не отводя глаз от центра залы. Иногда цепляла ложкой воздух или скребла по столу. Вилки и ножи нам в ОЛИМПе не полагались вообще. По технике безопасности.

— Псих ненормальный, — прошептала Юка.

Интонация содержала не осуждение, а восторг.

ЮЮ впорхнула посреди ужина стремительной чëрной птицей. Каблуки выбивали звонкую дробь по паркету. Голубь следовал за ней на расстоянии пяти шагов. Мы вскочили, спешно глотая кашу, давясь, набирая воздух для приветствия.

— Присаживайтесь все. Кроме Заболотной.

— Так и стоит, Юлия Юрьевна. С самого обеда.

— Вижу, уважаемый учитель идеологии. Заболотная, позвольте, что это такое? Что же мы так сгорбились. Станьте прямо.

— Я не могу, Юлия Юрьевна. Физически не могу.

Лана произносила слова без надрыва. Без слëз. Отчаянно стараясь хотя бы руки выпрямить и не прикасаться телом к дереву. Натужно приподнялась. Стул издал ревматический резкий скрип.

— Какая жалость. Присядьте пока. Разрешаю.

Я очень хотела бы сказать, что Лана села медленно, плавно, с чувством соблюденного достоинства. Но на самом деле она буквально рухнула на край сидения, и наверняка вместе со стулом оказалась бы на полу, не подхвати еë ЮЮ. Директриса устроила сама кукольно безвольную Лану удобнее. Отошла в сторону. Критически оценила результат. Лана вытянула ноги. Распрямила их. Уронила вдоль тела руки. Застонала. Почти беззвучно. Больше горлом, чем голосом. Но было слышно, как мухи жужжат на скатертях. Как отсчитывает секунды длинная стрелка часов на стене. И стон Ланы ввинчивался нам в уши.

— Заболотная. Вы утомили всех. Вы отнимаете моë время. Вы устроили безобразный спектакль длиной в сутки. Вам не совестно?

Лана начала аккуратно массировать пальцами колени, выделяющиеся двумя круглыми выпуклостями под одеждой.

— Простите.

— Вы отлично знаете, что требуют от вас. Что вы должны предпринять во имя собственного блага. Сделайте это уже наконец. Пожалейте себя.

Из-под очков Ланы катились вниз слезинки. Она шмыгала носом. И не отвечала.

— Вы станете ещё заниматься искусством? Сказки сочинять, как вы выражаетесь.

— Да, — выдохнула Лана, не сдержавшись от всхлипа.

Она вдохнула шумно. Раз. Другой. Третий. И уже спокойнее пояснила:

— Я ведь не отвечу ничего другого, Юлия Юрьевна. Могу ещё извиниться. Делайте что хотите. Не. Отвечу.

И застыла, перестав поглаживать свои уставшие ноги.

ЮЮ посмотрела на неë поверх очков. Хмыкнула.

— Вы очень легко разбрасываетесь словами, для той, что предполагает себя гением и борцом. Какие пафосные речи. «Делайте что хотите», — передразнила директор похоже, даже интонацию скопировала, — Что же. Мы, конечно, не в Родительском комитете. Но моя цель сделать так, чтобы вы, Заболотная, никогда не оказались там. В качестве допрашиваемой, конечно. Станете служащей, только порадуюсь коллеге. Мы могли бы поиграть в стояние светового столпа, аки явление звезды путеводной в штормовую ночь. Ещё этак до утра, или дольше. Но время стоит дорого, вашему организму длительное голодание пойдëт во вред. Поступим проще. Ускорим процесс. Вы за упрямство заслужили отдельное наказание. Я последую вашему совету. И сделаю, что хочу. Вы бравируете стойкостью? Кажется, вы не совсем поняли, где находитесь. Вы в ОЛИМПе. И исправляться придется. Не добром так силой. Дети. Доедайте. Дежурные, соберите грязную посуду. Из-за стола никому не уходить. Заболотная, у вас есть шанс передумать ровно до моего возвращения. Потом все будет куда менее приятно.

Когда ЮЮ пробиралась к двери, Женька вскочила, бросилась ей наперерез, но Голубь успел перехватить еë.

— Оставьте Лану в покое! Возьмите Женю вместо неë! — она извивалась, брыкалась, пыталась вырваться.

— В карцер, — скучно распорядилась ЮЮ, — Там успокоится.

Пистолет. Как я хотела сейчас, чтобы он у меня появился. Лучше сейчас. Я смотрела на темные волосы ЮЮ, схваченные на затылке в узел. На тонкую шею, переходящую в отложной воротничок чëрного кружева. На платье, летящее волной от пола до талии. На бледное острое лицо, тронутое легкой желтизной и сеточкой мелких морщинок на лбу. Я запоминала, как выглядит человек, которого хочу убить. Я больше ни в чëм не сомневалась.

Голубь вытащил упирающуюся Женьку. Я доедала через силу. Каша застревала в горле. Таня Зимина шептала Юле на ухо. Ветка съëжилась, обхватила руками плечи. Мира смотрела в компот из сухофруктов излишне внимательно, отхлебывала его мелкими глоточками. Юка обгрызала ногти. Лена держала скрещенные пальцы, развернув ладони к потолку. Шевелила губами. Молилась своей Полярной звезде. Если застанут, быть ей посреди столовой, потому я чувствительно пнула по лодыжке. Показала знаком отмашки: брось! Лена. Еë вера была равна упрямству Ланы. Может, потому что тоже создавала еë мир? Не просто как навязанное, заученное, а как любимое и близкое? А что составляло кусочки меня? Где они находились? Как их в себе расковырять? Сейчас разве имеет это значение? Разве важно другое, кроме той, что на последнем дыхании и одном крыле пытается сидеть на стуле?

Вернулся Голубь. Остановился там, где прежде стояла ЮЮ. Спросил у Куколки хмуро:

— А воду ей не давать распоряжение поступало?

То, что он поступился обыкновением с историчкой в разговоры не вступать, намекало: Голубю тоже было не по себе. Куколка поджала губы. И с намеком на понимание выдала:

— А вы сами слышали, Александр Илларьевич. Не обедать. Выходит, что не ужинать. А отдельно про воду речи не было. Подразумевалось, может. Но, если не переспрашивать…

Голубь маршевым шагом добрался до учительского стола. Наполнил из графина стакан. Вложил Лане в ладони.

— Справься скорее. А то отнимут ещë. Ребёнок…

— Благодарю, — пила она жадно, осушила стакан едва не в пару глотков.

ЮЮ вернулась, когда мы все сидели за пустыми столами и искали смысл существования в узорах скатертей. Стремительно процокала каблуками к Лане. Остановилась напротив, спиной к нашему столу. Так, что еë руки и сжатое в них, мы увидели первыми. И Ветка не просто закрыла глаза, а ещё и ладонями зажала для верности.

— Заболотная, вы имели возможность долго и продуктивно думать. Надеюсь, воспользовались ей. Станете продолжать заниматься искусством?

— Да, Юлия Юрьевна.

— Очень хорошо. Снимите очки. Да, вот так. Передайте уважаемому учителю географии. Встаньте. Обопритесь о спинку стула руками, стойте прямо. У вас плохо со словами. Посторонние предметы.

Голубь покачнулся. Он переводил взгляд с ЮЮ на Лану. Складка пролегла над его переносицей. Словно поверить не мог в приговор. Лана вздрогнула. Еë начало заметно трясти. Стул раскачивался от этого и скрипел. ЮЮ показала Лане то, что должно было упасть на еë тело. Не ремень, а то ли веник, то ли сломанная метëлка.

— Пожалуйста. Не надо. Я не выдержу. Я не хочу, — Лана перешла на всхлипы.

— Что вам нужно пообещать?

— Я буду придумывать сказки. Всë равно буду. Но не бейте меня. Юлия Юрьевна. Пожалуйста!!!

Голубь морщился. Голубь сжимал чужие очки так, что мог смять их. Лена снова начала молиться. Пинать еë показалось издевательством.

— Заболотная. Вы, кажется, заигрались. Обещание. Или будет больно ровно до тех пор, пока оно прозвучит.

Лана смотрела на прутья. На ЮЮ. Щурилась. Пыталась разглядеть. Вероятно деталей не различала. И замотала головой.

— Словами. Ваши жесты непонятны.

— Я. Буду. Придумывать. Сказки.

Звук от ударов был резкий и свистящий. Наверное, потому и посторонний предмет был выбран этот. Для эффектности. Не только сделать больно Лане, но и напугать нас. И я сжимала кулаки, но ногти были коротко острижены, и не оставляли следов на ладони. И я стала мысленно молиться Полярной звезде Лены. Толком не зная,как это делать. Бессвязным неправильным потоком слов. Думаю, есть верные и складные формулы. Как просить эти высшие силы. Далëкие звëзды. Вот, Лена знает. А я думала наугад, и получалось коряво. И очень честно.

Лана нагибалась вперед. Вскрикивала тонко. Тише звука ударов. Может, стегали и не в полную силу, но терпеть Лана не умела.  Я чувствовала несуществующую боль спиной. Моя сказка. Если бы не та просьба… Хорошо было одно: Женька не видела. Ветка всхлипывала в голос. Губы Лены шевелились всё быстрее.

— Хххватит!!! — Лана закричала так, что кажется, стëкла в окнах зазвенели.

Уже прозвучала цифра «семь». ЮЮ опустила руку. Вернулась, стала так, чтобы Лана могла различить еë лицо.

— Ненавижу вас, ненавижу!!! — Лану рвало истерическими всхлипами.

— Воды, — скомандовала ЮЮ Голубю.

Пока тот поил, придерживая стакан у губ наказанной, директриса проговорила раздраженно:

— Ненавидьте сколько угодно. Разрешаю пока что. Суть в другом. Что вы хотите пообещать?

— Ничего.

— Тогда продолжаем. Вы же понимаете, что есть ровно один способ прекратить наказание. Итак, вас пороть дальше?

— Я. Не буду. Придумывать. Сказки.

Голос Ланы затухал, и мне было мучительно жутко, словно я видела чью-то смерть. Лана договорила. Отпустила спинку стула. Сделала шаг вперëд. Покачнулась и наконец-то осела на пол. Обморок. Ничего удивительного.

—  В лазарет, — распорядилась ЮЮ.

Голубь взял Лану на руки. Она обвисала, голова запрокинулась, учитель подхватил еë под шею и колени. Тело было лëгкое, для крепкого Голубя вообще пушинка. Он шагал с ним, глядя прямо перед собой. Не оборачиваясь к нам.

— Кто-нибудь ещё хочет заниматься искусством, дети?

— Нет, Юлия Юрьевна!

Мы кричали хором. Мы старались каждая быть громче остальных. Чтобы не вызвать подозрение. Чтобы не занять место в центре столовой. Я шла в душевую, и ноги были ватные, ноги не слушались меня. Словно со мной делали всё то унизительное и жуткое. Я прижалась пылающим лицом к ледяному кафелю стены. Ударила по нему ладонью. Раз, другой, третий, десятый. Расшибу пальцы? Пускай! Подумаешь! Заниматься искусством хуже, чем драться. Попадает сильнее.

— И пусть. И она всë рано стальная, столько держаться. Уважаю. В квадрате уважаю, — Юка включила холодную воду, опустила под неë руки. Прижалась макушкой к зеркалу.

— Она заболеет. Надолго заболеет. С ней же нельзя так. Именно с ней — нельзя, — Мира смотрела в пустоту.

— Ой, цаца. Со всеми можно, с ней нет. Стерпела же, — фыркнула Юка.

— Ни с кем нельзя, — мой голос звучал отстраненно.

Я не воспринимала его как собственный. Говорила механически. От невозможности молчать.

Ветка сползла на пол. Еë колотило в безудержных рыданиях. Сëстры Зимины сели по бокам от неë. Молча гладили по голове и спине. Лена похлопала меня неловко сзади по плечу.

— Она под звездой ходит. Ей свет волшебный поможет. Она не сдалась. Правда. Она… святая! Она ещё поправится. И мало ли что там обещала.

Я кивала Лене. Я пила невкусную воду из-под крана. Я падала в чужое мучение. И ждала, когда ЮЮ вызовет в кабинет, как обещала вчера. Но то ли она запамятовала, то ли не посчитала нужным возиться, то ли устала от того, как ломала Лану, но до самого отбоя никто за мной так и не пришëл. И я захлёбывалась в двойной вине. Лана пила всю боль мира. Мне повезло. Меня не тронули. Но всё, совершенно всё, было из-за меня. И я должна была разделить горечь. Впервые я почувствовала, что иногда прощение и пощада облегчения не приносят.

Этой ночью мне снова снился тир. Приклад винтовки у плеча. Запах пыли от мата под животом. И вместо мишени — насмешливое лицо ЮЮ.

 

Письмо от шестого ПервоВеса 179 года от Первого Противостояния

От Юлии Юрьевны Возрожденской (точный адрес не указан, ответ направлять в Родительский комитет города Братьева) — Ксении Возрожденской (город Млечный, Младшесестринская 7, специальный интернат для детей госслужащих №2) 

Цензурным отделением Родительского комитета города Братьева допущено без сокращений и исправлений. 

 

Здравствуй, малыш!

Ты огорчаешься, что мама пишет редко. Но ты уже большой умный человечек, тебе уже десять лет. Ты понимаешь, что мама много работает. И, даже когда я не пишу, я правда помню о тебе. И кстати очень огорчена. Твой воспитатель докладывает: ты ешь зубной порошок вместо того, чтобы чистить зубы. Так решительно не пойдëт, малыш! Я слишком люблю твою улыбку. И хочу увидеть еë, когда летом приеду в гости. Потому береги еë. Не для себя, так для мамы.

Я рада, что ты отлично успеваешь по словесности и идеологии. А математику безусловно следует подтянуть. Чем лучше ты станешь учиться, тем больше перед тобой откроется дорог. Мама когда-то была отличницей (да ты же помнишь, ты видела мою лицейскую медаль). Мама верит, что ты справишься! Горжусь твоим третьим местом в городском соревновании по ручному мячу. Тренируйся дальше, стань лучшей, и всë случится как ты захочешь, ты обязательно получишь золотую медаль.

Ты спрашиваешь, как я себя чувствую и не обижают ли меня девочки. Всё отлично, моя маленькая. Мама вовремя пьëт лекарство от головных болей и чудесно со всеми ладит. Меня любят и уважают. И я рада, Ксюшенька, словам, что ты хочешь быть похожа на меня.

Маленькая моя, я очень по тебе скучаю. Я вспоминаю, как мы прошлым летом ходили на те качели, где ты умеешь делать полный проворот по кругу. Твой синий бант, растаявшее сливочное мороженое, оставившее пятно на блузке. Как ты идëшь по бордюру, балансируешь, раскидываешь руки в стороны. Того мальчика, твоего друга из интерната, что помогал взобраться на сидение, и как ты смеялась, когда он начинал раскачиваться. Я помню каждую минуту, проведенную с тобой. И то, что таких минут мало, не делает их менее ценными. Я очень люблю тебя, моя маленькая.

Учи уроки. Играй в мяч. Не забывай гулять на свежем воздухе, это полезно для здоровья. Пожалуйста, надевай шапку без лишних напоминаний и не дуйся: ветер весной холодный, застудишь уши.

Очень жду ответа.

Целую.

Твоя мама.

Из уведомления-телефонограммы, поступившего в объект типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) 

(Телефонограмма принята и записана С. С. Ясным) 

 

Начальнику объекта №7 типа ОЛИМП Ю. Ю. Возрожденской от старшей сестры Родительского комитета города Предтуманья С. Ю. Кирпичниковой.

Следует приготовить корректируемых Татьяну и Юлию Зиминых для временной передачи сотрудникам Родительского комитета города Предтуманья. Ответственные сотрудники прибудут в течение трёх суток со времени отправления телефонограммы. Цель изъятия — использование корректируемых в качестве средства дознания на допросах Г. Л. Зимина (отца изъятых). Изымающие обязуются передать корректируемых в ОЛИМП №7 в физическом состоянии не препятствующем дальнейшей корректировке.

 

Молитва за страждущих

Из сборного рукописного молитвослова прихожанина религиозной секты «Воссияной Полярной звезды» (получила распространение на Юге-1 и Юге-2 Равнинного союза) 

 

Примечание на полях: произносить, скрестив средние и безымянные пальцы обеих рук и открыв ладони небу (в доме — потолку)

Звезда великая и всемощная!

Сбереги раба/рабу /имярек/, живущую в свете твоëм. Избавь от горести и боли, и веди на север верным путëм.

И пусть развеется /имярек/ вечная ночь, ибо всякая ночь сияет благом твоим. И да пойдëт раб/раба по лучу, пронзающему мглу. И будет счастлив вопреки боли и муке, потому как всякая мука приближает падение звезды Полярной и общее счастие. И да возрадуется /имярек/ счастию грядущему. И да ослабит его радость нынешние горести тела и духа.

И да пребудет с ним/ней звезда Полярная!

 

Глава восьмая

 

«Для климата степной зоны Равнинного союза характерны частые засухи. Однако, в весеннее время возможны кратковременные обильные дожди с грозой»

Из учебника географии для средних учебных неспециализированных общеобразовательных заведений, утвержденного наставническим отделом Родительского комитета Равнинного союза.

 

Мир создали звëзды. Когда-то была лишь темнота и пустота. И они горели. Спокойные. Равнодушные. Стоящие у истоков сущего. А потом появилась земля. Потому что ни одна звезда не существует сама по себе. Она хочет светить для кого-то. Звëзды вели корабли в морях и океанах и помогали найти стороны света. Дарили зрение и прозрения в тëмное время суток. И чем ярче звезда, тем больше от неë получалось толка. Потому, когда мы, счастливые потомки подзвëздного мира, создавали систему деления людей, в основу легла звезда. Чем светлее она — тем лучше и полезнее тот, кто носит знак на рукаве. Так рассказали нам на идеологии ещё в первом классе. Любому ребëнку не только Юга-1, а всего Равнинного союза. Наши — олимповские — звëзды были чëрными. Знаки позора. Таких звëзд не различить в ночном небе. Съëмное клеймо неправильных бесполезных детей. Но то, что нам разрешали носить хоть это, означало: Равнинный союз верит нам. Потому что худшее, что может случиться, остаться без звезды вообще. «Обронить звезду» означало умереть. Но все знаки условны. И те звезды, что выдавались под роспись в лицеях, на заводах, комбинатах, да где угодно, были цвета плохого дешëвого красителя. Иногда от долгого ношения они выцветали так, что можно было долго гадать об их настоящем цвете. И оставалось на улице гадать: что думать про незнакомца? Тусклая опасная звезда у него, или пристойная яркая, но полинявшая. Люди превращались в загадку. И иногда мне ко мне приходило злое откровение: те, подлинные звëзды, создатели сущего, на самом деле одинаково сияют для всех. И даже над нашим белым домом посреди степи они проявлялись в небе прозрачными ночами. Просто мы не видели их. Нам запрещали смотреть в окна.

ОЛИМП притих после того дня, когда Лана стояла посреди столовой. Погрузился в тихую апатию. В лазарет нельзя обращаться без повода. Мы не знали, что происходит. Скоро ли Лана выздоровеет. А ещё учили словесность едва не наизусть. Могли рассказать каждую строчку учебника. А вечером я лежала с закрытыми глазами под призором камеры. Держала руки на одеяле. Впитывала тишину. У меня плохо с воображением. Пыталась придумывать связные сказки назло. Но выходило путанно и нескладно. Для этого нужен талант. И потому я бросала наполовину сочиненное. Сравнивала и осознавала: у Ланы вышло бы лучше. А ещё мне приходила в голову злая отчаянная преступная мысль. Не была ли подлинная история о звëздах нашего мира, история с первых уроков идеологии, история, объясняющая миропорядок, сказкой вроде тех, за которые Лана заплатила покоем и телом? Просто разрешенной заученной сказкой, выданной нам за правду?

ЮЮ позвала меня в кабинет на следующий вечер. И я шла и думала: смогу ли вытерпеть так много, как Лана? И было зябко и гулко, и звук от прикосновения туфель к паркету отдавался в моей голове, и, когда возились с замком на решетке, отделяющей от этажа лестничную клетку, я пыталась запомнить, как проворачивается ключ (вдруг это поможет Лене?).

В кабинете густел полумрак. Его разжиживала настольная лампа с еë мëртвым белым светом. ЮЮ закопалась в бумаги, громоздящиеся стопками, и со мной общалась через них, время от времени задевая грудью листы.

— Признаться, я не поняла вашу реплику? Что вы заставляли делать Заболотную?

— Придумывать сказку.

— Заставили или попросили? Кажется, это она охотно так развлекалась по собственной воле?

ЮЮ смотрела на меня с холодной вежливой насмешливостью. Намекая, что разгадала мою ложь. Я сжала губы, готовясь к допросу.

— Попросили, конечно. Что же, Бельская. Вам явились последствия. Что выйдет, если склонить товарища к запретному. Вам понравилось, надеюсь? Не сожалеете? — еë тихий ласковый голос сочился ядом, — А позвольте полюбопытствовать. Как звучал ваш запрос? О чём должна была получиться фантазия?

— О женщине, пропавшей на войне. И еë дочери, — пусть будет правда, какая теперь разница.

ЮЮ кивнула. Как та, чьи предположения оправдались.

— Очень хорошо. Единственный совет. Не выдумывайте жизнь. Это действительно ложь. Когда увидите правду, может сделаться очень больно. Так, что вы и не можете представить. Именно в контрасте с вашими выдумками, — она больше не язвила, произносила монолог серьëзно и даже печально, — Что-то хотите сказать?

Я хотела сказать очень много. Как ненавижу. Как хочу убить. Как вижу еë лицо в кошмарных снах. Но лишь пожала плечами. Бежать. Пытаться сделать, что задумано. Но для этого следует быть здоровой и вызывать как можно меньше подозрений. И начала ждать самого худшего. Чего угодно кроме хорошей развязки.

— Тогда я вас провожу в спальню.

У меня невольно вытянулось лицо. Возможно, директор недоговорила. И сейчас всё же возьмëт посторонний предмет, отправит в карцер, назначит иное наказание. ЮЮ заметила мою гримасу. Фыркнула. Быстрым неловким движением провела по макушке. И повела к двери за руку. Я не понимала. Что происходит. Почему на меня не упало и десятой доли, пережитого Ланой? Почудилось, что от ЮЮ пахнет сигаретами. Но запах был слабый, плохо выраженный. Могла и ошибиться.

Зиминых увезли на следующий день. Вечером до того, в душевой, уже после беседы моей с ЮЮ, Юля призналась, что они с сестрой и родителями однажды посетили Горную Федерацию. На наше жадное: мол как там и что, ответила удивленно, как прописную истину излагая:

— Люди как везде. Язык другой. Хотя по-разному. Многие и на нашем говорят. Они привыкли. Дома маленькие. И животные. Домашние. Их на мясо растят. Не при комбинатах, а просто при дворах. Больше не разобрала. Мы проездом.

— А в Океанский Альянс не ездили? — азартно справилась Юка.

Юля Зимина покачала головой.

— Альянс далеко. К другой границе добираться надо. Мама с папой может и хотели бы. Но не добрались…

— Неудачно вы родились. У изменников, — Юка была в своëм репертуаре.

— Не твоë дело, — зло ответила молчаливая Таня Зимина.

— Мне всегда до всего дело есть, — огрызнулась Юка.

По стеклу стучали капли. Дождь шëл сильный. Не ливень, но такой, что на улицу не сунешься. Я думала, что в не видной за сплошной кирпичной оградой степи — непролазная грязь. Выйду живой из ОЛИМПа, доберусь туда, в Горную Федерацию. Может, маму найду. И обязательно поговорю ещё раз с сëстрами Зимиными наедине. Выясню, что и как.

Таню и Юлю забирали с завтрака. При нас. Они шли к людям в травянистой форме, держась за руки, и Таня немного отставала от Юли, и похоже, что упиралась, а сестра тащила еë за собой, и Ветка закрыла глаза, а Мира опять изучала компот. И мне хотелось закричать. Швырнуть в незваных гостей стакан. Разбить о пол тарелку. Все то страшное, что ждало Зиминых, происходило при закрытых дверях. Но их покорных сгорбленных фигурок и искаженных ужасом лиц хватало для понимания. На лице Куколки изгибался шрам. Математик, которому следовало везти всех к станции, стоял розоватый у стены, и его пальцы, затянутые перчатками, нервно вздрагивали. Дождь, идущий второй день, стучал в стекло тайным шифром. Найти бы связиста, который его считает.

Зимины не возвращались. Прошла неделя, а их не было. Всë это время погода давила на виски. То моросило, то срывался град, то ветер дул всë сильнее. Краем уха я уловила кусочек разговора Голубя и ЮЮ:

— … проверить аварийные системы. Из-за плохой погоды уже бывали отключения и сбои, но вовремя срабатывали…

Мне казалось, что серое и безнадежное из моей души вытекает в мир. Превращается в дождь и ветер. Отзывается головной болью. Лана всë ещё лечилась, о Зиминых никто не знал: разве нам, исправляемым, о таком доложат? Бабушка снилась каждую ночь. Плохо снилась. Не там, на воле, а в олимповской безысходности. Я не понимала, где сон, а где явь. Она садилась на край кровати, гладила красное казенное одеяло без пододеяльника. Пыталась нащупать под ним меня. Бабушка, уходи! Пока те, кто осматривает камеры, не пришли за тобой. Не забрали у меня навсегда. Уходи в дождь, в ледяную промозглость степи. Найди станцию, дождись поезда. Слышишь стук колëс? Это едут пассажирские. Тебе нужен товарный. Ты поедешь в хранилище, в резервуаре, а не в удобном купе. Подальше от людей. Покуда ночь. Покуда ничего не видно. Знаешь, я догадываюсь, что мы больше не встретимся. Что ты пришла попрощаться. Но почему ты молчишь? Разве я опять поступаю скверно? И вода заливает окна, в которые смотреть нельзя, так, что в них ничего невозможно увидеть, и несуществующие часы, те, что из столовой, считают время, отмеряют секунды, и твои руки ледяные, и пахнет хлоркой и мелом, и звëзды зависают под потолком вместо ламп. Забери меня к себе, туда, где ничего не болит, где никогда не будет войны, где буква А ничего не значит! Я ведь твоя Ада. Я снова отращу косы. Это ничего, что тонкие. Выучу все уроки, если их задают там. Пойду по стылому кафелю в белый-белый искусственный свет. Моë тело, привыкшее к усталости, прекратит чувствовать боль. Зачем ты исчезаешь каждое утро? Почему не можешь нащупать мои ноги под ватным одеялом, тонким и ветхим? Тебя не видят камеры в глухой пустоте. И от звуков грома обмирает сердце. И я пытаюсь обнять текучий воздух, и звонок ввинчивается в уши, и я опять одна со своей виной, и очень хочется выть.

Алька, с которым я не стала рядом в классе. Оська, лежащая у изножья лестницы. Лана с еë судорожными конвульсиями у стула под мерный свист прутьев. Крупный позвонок на шее Юки, извивающейся под моими ударами. Бабушка, я правда хотела быть хорошей. Внучкой. Другом. Любимой. Хотела защищать и помогать. Учиться так, чтобы тесты показали первую способность. Прыгать на пустыре с плиты на плиту, не думая о серьëзном. Но получилось, что получилось. Где ты? На звезде? В Морьеве? Подскажи, как же быть мне, твоей плохой неинтересной неправильной Аде? Аде, которая наделала так много глупостей в настоящем мире, но совсем не умеет придумывать сказки, чтобы хоть так спастись. Но бабушка исчезала по утрам, когда я просыпалась. А дождь и град — нет.

В разгар серой весны из лазарета к нам пришла Лана, и она была тихой, и двигалась дерганной марионеткой, и на левой руке еë уже почти поджили четыре кривых не то пореза, не то царапины поперëк запястья, таких, что не похожи на следы ушиба об угол кровати, о которых мы ничего не желали спросить. Она по-прежнему безмолвно сливалась с мебелью. Улыбалась смущенно, и острое лисье личико розовело. Кивала и качала головой в ответ на вопросы. И молчала. Женька иногда украдкой сама застегивала на ней комбинезон и рубашку. Расчесывала. Куколка кричала на неë во всë горло, если ловила:

— Твоей подруге не нужна прислуга! Заболотная справится сама!

— Женя знает.

ЮЮ вела себя с Ланой так, словно ничего и не произошло. С тем же абсолютным равнодушием, какое внушали ей все мы, пока что-то не нарушали. А Лана в еë присутствии сжималась в комочек. Выламывала пальцы. Ковыряла корочку на свежих порезах.

Я сумела поймать их двоих — Лану и Женьку — в первый день ВторВеса. Не нарочно. Зашла в душевую, а они расположились на полу вдвоëм. Лана свернулась клубочком, только голова лежала на женькиных коленях. Очки были рядом, на полу. Женька сидела у батареи, вытянув ноги прямо. Перебирала рассеянно пальцами, скользила по зазорам между плитками кафеля. Мурлыкала под нос мотив без слов похожий на колыбельную. От звука моих шагов Лана вздрогнула, и подруга успокаивающе прошептала:

— Свои. Ада идëт. Женя видит.

Я села рядом на корточки. С минуту просто неловко мялась. Не знала как начать разговор. Женька на меня не реагировала. Не демонстративно. Привычно. Она большую часть времени была погружена в себя. Лана спросила, мягко, деликатно, с обычной заботливостью:

— Ада, ты хотела поговорить? Не стесняйся, я тебя слышу, просто не вижу.

— Но ты сможешь видеть, если наденешь очки.

— Не хочу. Не бойся, не именно тебя. Вообще никого не надо видеть

— Я хочу попросить прощения.

— За что? — Лана искренне удивилась.

Приподнялась, села, положила Женьке голову на плечо.

— За сказку и то, что случилось потом.

— Но причем тут ты? Или… сказка была плохая, не понравилась, и ты постеснялась сказать тогда?

Тревога перекатывалась стеклянными звонкими нотками. Я возразила спешно и честно:

— Нет. Правда, нет. Это была лучшая на свете сказка.

— Вот. А то, что было дальше, делала не ты.

— Женя подтверждает. Лана не злится на Аду, — Женька вздохнула.

Узкий комбинезон, из которого она давно выросла, затрещал от попытки устроиться удобнее. Следовало уходить. Но странно было оставить этих двоих, внешне спокойных, но производящих впечатление тех, кто прячется под масками на костюмированном празднике.

— Жень, давно спросить хотела. Почему ты говоришь о себе так странно? В третьем лице.

Кроме дроби капель в звуки за окном вмешивался вой ветра.

— Получилось. Жене было семь лет. Умерла Инна. Мама Жени. И Женя вышла на рельсы и долго шла. По шпалам. А потом еë вернули. И она решила, что не будет «я». У » Я» бывает плохо. Больно. Внутри жжëт. А Жене хорошо. Женя сильная. Это помогает.

Лана погладила своими прозрачными птичьими пальчиками грубую женькину кисть.

— У Жени не станет болеть всегда. Женя сможет вернуться к «я», — она улыбалась и щурилась подслеповато, но очки не надевала.

Я подумала, что оно и хорошо не знать родителей. Не знала — не страшно терять.

— Женя боится за Лану. Лана делала себе больно, — сердитый, но в то же время заботливый тон Женьки невольно трогал.

— Лане сделали очень плохо. И она думала помочь себе. Лана болеет. Было бы проще всем. Но Лана обещает: она так не будет делать, пока Женя против. Ада, наклонись ко мне. Я что-то скажу на ухо.

Переход от одного предмета разговора к другому был резкий. Поэтому я не сразу выполнила просьбу Ланы. Губы, которыми она прикоснулась случайно к мочке моего уха, были огненные, дыхание сбивчивое, словно после долгого быстрого бега. Слова шелестели опадающими листьями. Трудно различимые. Пронзительные.

— Ада. Я всё равно выдумываю. Во мне остались сказки. В голове. И я их не прогоняю. Но не говори Юлии Юрьевне. Я не выдержу ещё.

Лана отстранилась. Переместилась на чужие колени. Я кивнула Женьке неловко.

— Заботься о ней, что ли.

Во мне звенело злое торжество. Даже вялая и полумертвая Лана не отреклась от своих историй. Что бы не говорила вслух.

Ночью мы проснулись от дикого скрипа. Сильный ветер снëс дерево за окном. Удар по стеклу отдавался грохочущим эхом.

— Конец грядëт, звезда Полярная поднимается, скоро все увидим новые земли, — шептала на кровати Лена и открывала потолку молитвенно сложенные ладони.

Вместо звезды Полярной пришла Куколка и разогнала всех спать. Одна из веток падающего дерева задело наше окно, попала в ячейку решëтки, и по стеклу шла тонкая трещина. Казалось, что она не в стекле, а в серо-стальном небе, и это небо течëт в спальню. к утру чуть стихло. Когда заправляли постели, вой и свист умолкли. Только лило, как из ведра.

На словесность влетел математик и что-то сбивчиво шептал ЮЮ о телефонограмме, необходимости срочного списания и двух свободных местах в нашем созвездии. Мы проверяли записанное в тетради упражнение. Искали пунктуационные и орфографические ошибки. Внимательно перечитывали правила в учебнике. Опять усиливался ветер. Может, оно было и хорошо, в эту промозглую непогоду находиться под крышей, в хоть относительном тепле. Заниматься учëбой. Не думать о сëстрах Зиминых, которые больше к нам не вернутся. Я следила за Леной, сидящей передо мной, чтобы успеть еë ткнуть в плечо до того, как начнëт молиться. Но ей хватило ума сдерживаться хоть на глазах у ЮЮ.

Вечером всему ОЛИМПу показывали мультфильм. У нас было преимущество, которому позавидовали бы многие из обычных лицеев и гимназий. Не просто актовый зал для общих собраний, а самый настоящий кинозал. Собирали нас по общим поводам в столовой, а кинозалом пользовались по прямому назначению. Мультфильмы крутили раз или два в неделю. И не такие, как в общем прокате. Особенные. Явно для ОЛИМПов нарисованные. Все они походили один на другой. У девочки или мальчика находили моральную патологию. Как следствие, всю первую половину мультфильма он или она вели себя карикатурно омерзительно. Хоть лезь на экран, и души это чудовище на месте. Потом бдительные ребята или взрослые тащили это недовыросшее зло на комиссию. Там находили у него А-2 или А-3. Отправляли исправляться, особенно не описывали, как там, что было, но потом всю вторую половину мультфильма наш герой радостно каялся, устранял последствия старых ошибок, мирился с друзьями, получал нормальную звезду светлого оттенка и жил лучше некуда. Фальшь едва не на пол с проектора стекала. Как по мне, из сюжетов мультфильмов вырезали самое занимательное. Затерявшееся между первой и второй половиной.

Но удивлю вас: все сеансы с мультфильмами я любила. Они занимали второе место в лучших занятиях ОЛИМПа после сказок Ланы в душевой. Зал даже казался уютным: решетки на окнах скрывались под синими портьерами из тяжелой ткани, на полу лежал красно-коричневый ковëр с непонятным геометрическим узором. Во время показа можно было смеяться, сидеть вольно нога на ногу, незаметно перешептываться с соседками в темноте зала, отпуская ехидные комментарии в адрес увиденного. Плохо исправный проектор издавал стрекочущий звук гигантского кузнечика, и изображение иногда рябило, кривилось полосами. На обитые дерматином черные стулья оказалось легко откидываться, и иногда меня клонило в дрëму, посреди сеанса я падала в лëгкую спокойную неявь без сновидений, а потом выныривала в мерный гул зала, залипая в аляповатые фигурки на экране и ровные округлые строчки субтитров. Иногда начинало казаться, что за стенами — Братьев. Нас вывели с классом на общий показ. И с окончанием мультфильма снова будут плохо асфальтированная улица, труба завода, пустырь и плиты. Я впитывала покой — редкое для ОЛИМПа чувство.

Мультфильм сегодня назывался «Важные встречи». Нарисованная девочка из черно-белой, графической, медленно превращалась в цветную, отучаясь от привычки обманывать, после десятка ситуаций высокой степени неловкости, возникших из-за еë лжи. Спать не хотелось. События на экране не занимали. Я сидела между Леной и Веткой и думала о своëм. О снах, от которых хочется избавится. О том, что нахожусь в ОЛИМПе уже седьмой месяц. О сëстрах Зиминых, с которыми не успела попрощаться, и о том, что, наверное, лучше не знать, что случилось с ними. Они уехали в светлый город Морьев к акварельным прозрачным горам и там смогут наново научиться улыбаться. И девочка бежала по идеально прямой улочке в глубину кадра, и мне хотелось попасть в еë квартал из красно-коричневых кирпичных многоэтажек, лететь мимо изумрудных палисадов и смеяться так, словно всегда было лето и не случилось ничего после. А потом загрохотало, заскрипело, вместо экрана появились чëрное пятно, и я уже ничего не видела.

С минуту спустя мои глаза немного привыкли к темноте. Вокруг кричали, смеялись, кто-то завыл, изображая привидение. Вроде и происшествие из заурядных: свет выключился. Может от долгой работы проектора выбило предохранители? Но из открытой двери в коридор лучи не падали. Более того, сейчас я и не с ходу сообразила, где находится дверной проëм. Света нет на всëм этаже? Однако, веселье. За окном грохотало, стëкла дрожали от ветра.

— Дети спокойно!!! — грянул басом Голубь, — Поломка из-за непогоды. Оставайтесь на своих местах!

Первой реакцией была растерянность. И я действительно не двигалась. Да и для чего? Сейчас повозятся с щитками взрослые, история про «Важные встречи» пойдëт своим чередом. Обидно, если починка займëт время до отбоя, и мультфильм сорвëтся окончательно. А ведь, если там, что серьëзное, например, нынешний шквалистый ветер оборвал провода, то дело затянется надолго.

—Ада, да не упирайся ты!!!

Лена тащила меня целенаправленно за руку. Она в отличие от меня великолепно ориентировалась в темноте. Много позже я сообразила: человек, большую часть жизни проведший в лесу и бодрствовавший по ночам, как все сектанты-полярники, был отличным спутником для странствий во мгле. Я шла за ней скорее рефлекторно, без внятной цели. Я и то, что ведëт она, поняла только по голосу. Мы пробирались мимо шумящих галдящих девчонок.

— Быстро! Пока нет свечей или фонарика! — голос Лены щекотал ухо изнутри.

В прямом коридоре, вроде улицы из мультфильма, заблудиться невозможно. А вот споткнуться легко. Тут мы вроде остались одни. Голоса гудели в отдалении с обеих сторон.

— Мы в спальню?

— Ада, без света не работают камеры! И Голубю, чтобы выйти к щиткам надо открыть решëтку на этаже. Включи мозг!

Представьте, так бывает. Планируешь что-то бесконечно долго. Обдумываешь. Сомневаешься. Не можешь понять, как подступиться. А потом обстоятельства резко ставят тебя перед выбором. И ты либо впадаешь в ступор. Теряешься. Пугаешься. Отрицаешь шанс. Либо действуешь. Я совершенно не ждала, что бежать можно будет попытаться сейчас. Сколько бы ни думала. Сколько бы ни мечтала. Всë же мысли о побеге были чем-то вроде фантазий о маме и Морьеве. Сказкой, побуждающей жить. Моей сказкой. Всë же существовавшей. Просто иногда то, что считаешь настоящим, — заблуждение, позволяющее легче дышать. А сейчас всё выходило на самом деле. Сбивчивое дыхание Лены. Буря за окном. Шаги в темноте. Ощущение запретности самого нашего выхода в коридор. Часто бьющееся сердце. Рука, сжимающая моë запястье. Конечно, я могла бы остановиться. Не рисковать. Вернуться в зал. Но, чтобы принять решение, иногда не нужно долго сомневаться. Оно есть в тебе. И рвëтся наружу.

Я шла за Леной, не зная, чего больше хочу: открытой решëтки, отрезающей всякую дорогу назад, с которой станешь нарушительницей правил, или замка, которого не взломать без отмычки и ключей.

—Туфли сними, каблуки цокают!

Мы с Леной избавились от обуви на скорость. Она оставила, судя по звуку свои на полу. Я последовала еë примеру. Почему-то я доверяла ей. Смешной блаженной с Полярной звездой на языке. Несгибаемому фанатику. Ключу к свободе. И я выбрала. Не ждать. Не терпеть. Не думать, что заслужишь освобождение. Это правильно. Разумно. Взрослые сказали бы: безопасно. Только так я продолжала бы чувствовать себя притворщицей и трусом. Не всегда хорошо быть правильной. Логичной и уместной для других. Иногда лучше оставаться честной. Даже если смеются или считают глупой. Совершай свои ошибки сама. Откуда вы знаете: ужасное и нелепое для вас окажутся идеальным выходом для меня. Впрочем, тогда я совершенно не рассуждала. Следовала вроде и мгновенному, но на деле давно народившемуся решению. И сквозь плотные хлопчатобумажные теплые колготки ощущала холодную гладкость паркета. И чувствовала, что у меня есть сердце. И начинала различать очертания дверей в мгле коридора. И слушала ветер. Он выл во мне голосом тревоги. Но он помог свету погаснуть. Значит, был на нашей стороне.

Наверное, вы в курсе. Есть дни, когда не везёт и в мелочах. От пролитого чая и ушибленного об угол стола мизинца до более серьёзных неприятностей. А бывает наоборот. Везëт. Необъяснимо. Просто так складывается. Кто-нибудь скажет: судьба. Лена вот решила бы, что звезда Полярная для неё взошла. Но я не верила ни в судьбу, ни в звезду. Просто ощутила мгновенную вспышку восторга и страха, когда мы вышли с Леной на лестничную клетку, оставив за собой незапертую решëтку. Голубь не закрыл еë. Верил, что все останутся в зале. Времени и желания совещаться не было. Мы действовали по чистому наитию. Но тут я прошипела Лене на ухо (и мне казалось, что кричу, и голос эхом гуляет по этажам, отдаваясь в каждом углу):

— В кабинет! За пистолетом!

Зачем это было мне? Здесь? Сейчас? Вся идея мести или избавления от зла, заключенная в давно спонтанно придуманном убийстве ЮЮ? Почему она перевешивала рывок к свободе? Для чего мне нужно было сделать ей больно или вызвать страх? Было понятно, что не выстрелю сразу. Я очень хотела увидеть, как ЮЮ мучается. Почему-то в тот момент это казалось важнее, чем выбраться на волю, пойти пешком ту самую сотню с лишним километров к лесу. Без обуви. В ливень и ураган. ОЛИМП правда поменял меня. Но вряд ли в лучшую сторону. Он породил желание отплатить с избытком женщине, причинявшей боль мне самой. И тем, к кому я привязалась. Наверное, я простила еë за Юку и кабинет. Потому что смогла оправиться. Но случилось странное. За Лану я простить не могла. В ОЛИМПе я столкнулась с чужой болью. С умением не просто видеть еë. Понимать. Пропускать сквозь себя. Нет, я не была этому рада. Но так вышло. И сломанная Лана болела во мне. И отпущенные в никуда сëстры Зимины. И даже плачущая Ветка болела.

Лена могла возразить. Но она буркнула полувнятное: «Ага». Возможно, она и не понимала, что я хочу от этого несчастного пистолета. Что он нужен не для самозащиты. Мы поднимались по лестнице на третий этаж. И я ощущала страх. Чего я боялась? Нет, не решения взять оружие. Не тяжелого груза задуманного. Я боялась белого света ламп, который может внезапно вспыхнуть. Света, который внезапно помешает. Испортит всё. И закрытой решëтки в пролëте третьего этажа. Звëзды, только бы вышло! И звуки шагов наших почти босых ног по ступеням казались мне громом почище уличного. И щëки горели. И левая сторона груди болела. И пульсировала ярость, сметающая всё. Наверное, я правда была опасна в те минуты на лестнице. Понимала ли это Лена? Как разрешала еë вера влипнуть в то, что я затевала? Или сейчас она тоже мало что соображала? Кроме того, что вот оно, правильное время! Действуй и не ной! И мы летели вперед к исходу, каким бы он ни был. И хотели одного: только бы не сорвалось! Только бы не свет! И были сейчас теми самыми чëрными звëздами с рукавов наших белоснежных форменных комбинезонов. Тем, что сливается с ночью, существует в ней, и может вспыхнуть в самый неожиданный момент. И ослепить. И даже сжечь этим тëмным вымученным светом.

 

Из уведомления-телефонограммы, поступившего в объект типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) 

(Телефонограмма принята и записана С. С. Ясным) 

 

Начальнику объекта №7 типа ОЛИМП Ю. Ю. Возрожденской от старшей сестры Родительского комитета города Предтуманья С. Ю. Кирпичниковой.

В ходе допроса Г. Л. Зимина физическое и психическое состояние изъятых Татьяны и Юлии Зиминой перестало быть удовлетворительным. Возвратить их живыми невозможно. Места Татьяны и Юлии Зиминых считать вакантными, с довольствия списать. По результатам служебной проверки виновный понесëт наказание за нерациональный расход корректируемых, подлежащих исправлению.

 

Из распоряжения по объекту типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) касательно техники безопасности. Составлено и завизировано начальником объекта Ю. Ю. Возрожденской

 

Изъять из свободного доступа больных в лазарете всю стеклянную тару, а также заменить фарфоровые (и прочие бьющиеся) чашки и кружки на безопасные жестяные. Основание — инцидент с больной Ланой Заболотной. Корректируемая в истерическом состоянии разбила фарфоровую чашку и осколком нанесла самоповреждения (неопасные для жизни). Цель самоповреждения — попытка самоубийства. Осколки своевременно изъяты персоналом лазарета, рана обработана. Медицинской сестре объявлен строгий выговор за оставление больной без присмотра.

 

Из уведомления-телефонограммы, поступившего в луч снабжения Родительского комитета города Братьева 

(Телефонограмма принята и записана К. В. Тепловодьевым) 

 

Старшему брату луча снабжения В. Ф. Страхову от начальника объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) Ю. Ю. Возрожденской

На первое ВторВеса 179 года в основном здании отказала аварийная система энергоснабжения. До этого она срабатывала трижды за последнюю неделю в связи с плохими погодными условиями. Усиливается ветер. Возможны обрывы проводов. Телефонная связь осуществляется с перебоями. Отсутствие электричества представляет непосредственную опасность для объекта. Срочно выделите технического специалиста для устранения поломки.

 

Глава девятая

 

«Я думаю: это неправда, что бывает невозможно выбирать. Просто иногда отстраниться, ничего не сделать —  тоже выбор. В сказках проще. Всë предельно острое. Вот камень, вот дороги. Вот две красавицы, какую в жëны? В сказках можно угадать: сейчас ты определяешь твой путь. Потому что в жизни можно и не заметить, что уже выбрала».

Из личного дневника шестиклассницы гимназии №2 города Млечного Ланы Заболотной (изъят при передаче в комиссию по определению моральных патологий, прилагается к заключению о наличие патологии А-типа (А-2)) 

 

Есть вещи, которые сложно вспомнить. Действительно важные. Просто вымывшиеся из тебя, как песок на кромке берега реки. Какого цвета были глаза папы? Я ведь видела их на сохранившихся фотоснимках. Рассматривала не раз, пытаясь понять: похожа на него или нет? Сколько было всего корректируемых в ОЛИМПе точно на момент моего прибытия? Я ведь всю первую неделю считала их каждый завтрак. Знала цифру. Не помню. Зато каждый поворот по пути к свободе въелся в память несмываемыми чернилами. Каждая минута того безумного вечера. Вечера в темноте. Посреди бури.

Нам действительно невероятно везло. Внезапно. Едва ли не впервые за всë олимповское существование. Площадка-пятачок этажа перед решëткой пустовала. Ни тени, ни шороха. Да и неудивительно. Девочки и персонал находились в актовом зале, а ЮЮ, вероятно ушла вниз, разбираться с отключением света. И было легко и щекочуще смешно, и жутко, и злость давила, и тлело чувство, что если сейчас всё кончится вместе с нами, то уже совершенно безразлично. Мы двигались в темноте, как по гулкому мрачному сну. Сзади, с лестницы, вскрикнули. Обернулись мы рефлекторно. Мгновенно. Как хищники в лесу вне разума и раздумий реагируют на подозрительный звук. И белый луч фонарика, полоснувший пространство перед нами, был знаком беды. Мы с Леной рванулись вперед не сговариваясь. Не вглядываясь, что и как. Кто это. Почему он здесь. Мы сбили идущего навстречу с ног весом наших тел. Покатились по ступенькам до пролëта  Боль отдавалась в ушибленном локте и боку. Упавший не сопротивлялся. Обмяк. Человек-препятствие обмер под грузом наших тел. Дышал, хоть и слабо. Я на четвереньках поползла за откатившимся в сторону фонариком. Посветила в лицо лежащему. Математик. Лена прижала пальцы к губам. Тонко заскулила. Я моргала и свыкалась с происшедшим. Нападение на преподавателя. Кто поверит, объясни мы как есть: испугались в темноте незнакомца? Что мы сделали с ним? Вдруг ударился головой? Тут сотрясение мозга? Что-то ещë серьëзнее?

— Сергей Сергеевич, — я обращалась по имени и отчеству к человеку, сбитому мной с ног, и это было странно, смешно и отчего-то жутко, — Вы живы?

С координацией движений математика ему-то немного надо было, чтобы упасть. Смешно сказать, но мы с Леной были вдвоем определенно сильнее его. И намного более ловкими. Он растерялся. И отползти не пытался. Сел кое-как на пол. Схватился за виски. Его тошнило. Выворачивало наизнанку. Лена всхлипнула. Но главное было ясно: точно не труп.

— Отдайте ключи, — я не узнавала собственный голос.

Слова точно существовали вне меня. Падали с губ. Механизм выживания. То, что подсказывает сейчас отключившееся сознание.

— Вввы рррехнулись…

Он продышался. Начал заикаться. Всë ещё не звал на помощь. А ведь крик сейчас имел способность испортить всë. Привлечь внимание.

— Ключи!!!!

Я стиснула его хрупкие плечи, цепляясь за погоны на травянистой рубашке. Будучи готова отбирать, обыскивать, снова придавливать своим весом. Теперь уже, после падения на него, мы с Леной стали преступницами. Безнадежно. Окончательно.

Он шарил по карманам. Руки тряслись.

— Вввас жжже пппоймают…

Связка на кольце легла в мою ладонь. Мы с Леной помогли математику встать. Цеплялись за руки. У него подгибались колени. Кажется, больную ногу свело судорогой.

— Яяя сскажу Ююлии Юююрьевне, — бормотал он.

Кажется, этот хлипкий паренек в форме пребывал в не меньшем шоке, чем мы сейчас. И то, что он сейчас грозил нам не охраной, но ЮЮ, многое говорило о странной атмосфере ОЛИМПа. Мы не трогали. Не задерживали. С минуту просто смотрели, как он пытается спускаться. Как хватается за перила. Трясёт головой, и его иногда мутит. Обострившаяся хромота. Неловкие шаги. Скользящие лаковые перчатки. От нас уходил тот, что наверняка вызовет подмогу и погоню. И с этого момента мы были обречены. Возможно, следовало предпринять нечто решительное. Хотя бы ударить. Оглушить. «Помочь» с обмороком. Только ни мне и Лене это не приходило в голову. Сергей Сергеевич. Синус. Математик. Тонкий юноша, иногда кричащий на нас, но в целом самый добрый из педсостава. Водящий машину. Разносящий письма. Боящийся, кажется, и собственной тени. Хотели мы ему зла? Упали бы осознанно, не испугайся яркого света? Мы завороженно наблюдали за его попытками спуска, и в руке моей подпрыгивал отнятый у него же фонарик. А потом я светила на решëтку, и Лена, тихонько беззлобно поминая всю звëздную рать, подбирала ключ, а шаркающие шаги хромого по лестнице были всë ещё слышны.

Почему после происшествия с математиком я не отправилась вниз, к воротам? Зачем упорно шла к кабинету директора? Соображала ли я вообще, что произошло? Честно? Я двигалась скорее по инерции, горячечно, не отвлекаясь на лишние мысли. Тëмное пространство колыхалось вокруг. Поворот. Другой. Шум ветра снаружи. Пустота. И, когда мы с Леной лихорадочно гадали какой ключ в связке подходит к замку кабинета ЮЮ, всё казалось верным. Так и надо. Внутри я с фонариком математика шарила по ящикам стола и в шкафу. На меня падали документы. Картонные папки. Одиночные листы бумаги. На подоконнике стояла мелкая хрустальная вазочка. В ней — пригоршня конфет без обëрток. Самых простеньких, фруктово-леденцовых, нам такие выдавали в столовой по государственным праздникам. Иногда мы с Леной отвлекались и начинали просто пихать за щëки и грызть эти несчастные леденцы. Здесь, в темноте, они казались невозможно вкусными, совсем как необычное лакомство. Дверь Лена изнутри закрыла на ключ:

— На всякий случай, — сказала она.

В ящике стола я нашла фотоснимок. И с минуту изучала его, поднося фонарик совсем близко к глянцевой бумаге. ЮЮ стояла у парковой скамейки. Всë такая же прямая, в вечном чëрном платье, правда другом, с белыми кружевными манжетами и крупной золотой звездой чуть выше левого локтя. Рядом сидела совсем маленькая девчонка, лет пяти, не старше, с двумя смешными торчащими хвостиками, и по ней было очень видно, кем она приходится ЮЮ. И девчонка улыбалась, глядя в объектив, а ЮЮ смотрела вбок и вниз, в макушку дочери, и улыбалась тоже. Лицо еë от этого казалось незнакомым. Теплым и живым. Кажется, было лето. На заднем фоне зеленел газон. Я должна была бы искать дальше. Ну, или уйти. Но я хрустела леденцом и впитывала кусок мира, где человек, которого я ненавидела и хотела убить, был другим. И на подоконнике безмолвно молилась Лена. И паркет холодил ступни.

Пистолет лежал в шкафу. Закопан он был так, что стало ясно: ЮЮ хранила его больше для проформы. Пользоваться не собиралась. Здесь же, в посеребренной круглой жестяной коробке из-под зубного порошка, нашлись патроны. Зарядить оказалось не сложнее, чем пневматическую винтовку. И тут мы услышали скрип. Дверь открывали. Снаружи. Ключом. Судя по тому, что край крыла здания из окна казался чëрным, свет ещё не дали. Ливень барабанил в окно. Лена всхлипнула. Я отдала ей фонарик, а сама стала наизготовку, целясь в дверной проëм. И сняла пистолет с предохранителя. Было даже и не страшно. Просто народилась готовность отбиваться до конца. Такое, наверное, чувствовал папа в проклятой Астихасте, на войне, незадолго до взрыва. Хорошо не будет. Мы ушли из зала. Вышли за решетку этажа без спроса. Напали на преподавателя. Украли ключи. Без спросу проникли в чужой кабинет. В конце концов съели чужие леденцы. Мы уже преступники. Не просто морально патологические. Кандидаты на утилизацию. Потому: а чего теперь пугаться? Позади нет ничего, к чему можно отступить, слышишь, Ада! Путь ведëт только вперëд. Но только ключ издавал лязгающий металлический звук. И казалось, что он поворачивается у меня в желудке. Рука Лены, держащая фонарик, дрожала. Белый луч скакал по двери.

Я боялась, что там толпа. Много человек сразу. Но ЮЮ вошла одна. И замерла в скачущем свете, поправляя очки. Вероятно, пытаясь понять, что происходит, почему в еë кабинете посторонние. Прислал ли еë математик? Или она вернулась по своим делам, а потому мы были для неë неприятной новостью? И я не выстрелила. Это стоило делать сразу, но я замешкалась, просто взяла еë на прицел.

— К стене! Отойдите, а то я вас убью!

Я ожидала, что она возразит. Попытается сбежать. Прикрикнет на меня. И тогда курок удастся спустить без раздумий. Но ЮЮ различила направленное оружие. И просто подчинилась. Действительно прижалась к стене спиной. Не выпуская фонарик и ключи.

— Положите всё на пол! Лена, запри дверь.

Лена обошла ЮЮ десятой дорогой. Завозилась с замком.

— Бельская, вы понимаете, что творите? — голос был обычный, угасающе квелый.

Звучало даже и не упрëком. Так, печальная мысль вслух.

— А плевать! Надоело!

— Жить? — ЮЮ уточнила с ноткой сдержанного ехидства.

Она выполняла мои приказы. Видимо, боялась. Но при этом держалась так, словно ничего необычного не происходило. Лена светила на неë сбоку, и ЮЮ поднесла ладонь к очкам, пытаясь заслонить глаза.

— А тут не жизнь! Издевательство одно. И не смейтесь. Я ведь могу убить. Опустите руку!

— Хотели бы убить, не разговаривали бы.

Она уронила руки вдоль тела. Кажется, щурилась: в полутьме под очками точно не различишь. Говорила уверенно, но плечи вздрагивали.

— Почему света нет?

— Провода оборвало ветром. Бельская, успокойтесь. Совсем необязательно так кричать.

— Неприятно, да? Сами привыкли других мучить, а теперь не нравится.

Она молчала. Чернела в летающем свете слитным пятном. Подпирала стену. Я ощутила злое торжество абсолютной власти. Захочу, могу поставить еë на колени. Заставить лизать побелку стены. Танцевать. Что угодно. Она выполнит. На линии выстрела не выбирают. Унижай как взбредëт в голову. Как она нас. И я уже открыла рот для приказа, но вся неправильность происходящего обожгла. Почему я хочу мучить кого-то? Каким бы он не был? Разве той травли Альки было мало, чтобы понять: так нельзя. Ада, ты что? Алька хороший и добрый. А это же ЮЮ. Она попалась, отомсти ей за всех, ну! Только можно ли унижать и пытать другого за то, что считаешь его плохим? Я целилась, и мы молчали обе, и Лена всхлипывала, и ветер выл, и луч колебался.

— Вы нас всех ненавидите?

Странный выходил разговор. Несвоевременный и ненужный. Словно я выдавливала из ЮЮ повод решиться на выстрел.

— Нет.

Она подалась телом чуть вперед, но отпрянула, заметив, что моя рука с оружием вздрогнула.

— Неправда! Вам же нравится издеваться!

— Нет.

Она засмеялась. Не истерически. Устало. Смех угас, въелся в губы.

— Приказы выполняете, да? Этим оправдаетесь?

— Просто не хочу, чтобы вы, милые мои девочки, попали в Родительский комитет. На допрос.

— Будто вы знаете, что там!!! Зимины знали!!!! А вы только и говорите!!! Вас не допрашивали!!!

Мне хотелось изобличить еë. Поймать на лжи. Ткнуть носом в обман.

— Ошибаетесь, Бельская.

Она фыркнула. И тон был ледяной. Неприятный.

— Да врете вы всё! Ничего с вами не было! Вы без шрамов! Без перчаток! И…

Я осеклась. Закрытые черные платья могли скрывать, что угодно. Поздновато, но дошло. ЮЮ смотрела поверх очков. Как-то жалостливо. Словно, это она на меня только что кричала, а не наоборот.

— Ваше право не верить.

— Ну, допрашивали и что? И потом?

Я хотела выбить из неë правду с тем же упорством, с каким она мучила Лану.

— А потом у меня родилась дочь.

Я моргнула. ЮЮ смотрела сквозь меня. Спокойная. Жëлтая. Стеклянная. Я очень хотела верить, что неправильно поняла еë сейчас. Очень-очень хотела ошибиться. И почему-то вспомнила Голубя, осторожно держащего руку над еë плечом. И не прикасающегося. ЮЮ, которая носила закрытую одежду. Почти никогда не улыбалась. Сторонилась того, кто явно любил еë. Блики фонарика отражались в чужих очках. Я сглотнула. Мотнула головой. И ничего не переспросила.

— Звезда Полярная, в ночном небе мерцающая, всевеликая, всеблагая, всесильная, помоги…

Лена молилась шëпотом. Кажется, немного успокоилась. Луч стал ровнее.

— Всем будет лучше без вас!

— Возможно. Вам просто назначат другого директора. Ничего не изменится в общем.

Она рассуждала вслух. И бледнела. Так, что заметно даже в смутности луча.

— Вы нас всë равно сдадите. Так что, до свидания!

Я целилась, и рука казалась налитой свинцом, и локоть тяжелел. Во рту язык пересох от леденцовой приторности. Начинало мутить. Загрохотало. За решëткой окна мгновенно полыхнула белая молния. ЮЮ вжималась спиной и затылком в стену. Она не просила пощады, но явно верила, в то, что это конец. Я смотрела, как она, бледная и напуганная, цепляется за стену, стараясь не показывать, что чувствует. И уловила на кого она сейчас была похожа. Не хватало лишь стула. И это сходство сбивало с толку. Злило неправильностью. Пробуждало лишние мысли и догадки. Следовало нажать курок. Не тянуть. Потому что после ещё бежать вниз. Но, наверное, я была плохой дочерью героя Третьего Противостояния. Не из тех, что без колебаний уничтожает врагов.

Ада, она не пожалела бы тебя. Ада, она по вашему следу пошлëт погоню. Ада, вспомни, что она придумала с тобой и Юкой. Вспомни гладкую ткань обивки дивана под животом. Ада, если она умрëт, всему ОЛИМПу станет легче. Не слушай еë. Не верь. Какая разница, что там с ней было. У кого какие фото. Ты смелая. Ты знаешь, как правильно, ты многое за семь месяцев в ОЛИМПе поняла, ты…

Я опустила руку. ЮЮ не реагировала. Стояла, зажмурившись. Ждала чего угодно кроме пощады. А я знала, что не могу еë убить. Понимала теперь почему. Если добро убивает зло, оно не побеждает. В сказках может и так. Но, по-настоящему, оно становится в этот момент злом. И ещё. До ОЛИМПа всё было легко и понятно. Эти хорошие. Эти плохие. Эти правильные. Эти не особо. Но были плохими или хорошими все мы тут? Даже у самых замечательных находились червоточинки. Даже ЮЮ, вызывающая у меня лишь злость, хранила в себе то странно-светлое, приманившее Голубя. И еë ждала девочка с фотографии. Девочка, у которой нет отца. Есть, но всё равно, что нет. Которая, когда я выстрелю, станет верить в письма мамы из города Морьева. Я кивнула Лене в сторону двери. ЮЮ молча вздрагивала, слушая, как поворачивается в замке ключ, но глаза не открывала. Последнее, что видела я, выбегая из кабинета, это как она медленно сползает на пол. Не в обмороке. Просто садится. И ритмично вдыхает и выдыхает.

Дальнейшее я помню кусками и урывками. Как ночной кошмар. Чувство пола, ускользающего и холодящего ступни. Луч фонарика. Наши длинные уродливые тени. Звуки с этажей. И понимание себя. Живущее надо всем этим. Жгущее и не делающее легче. Я Ада. Человек, который имеет право не выстрелить. И не будет при этом подлецом и трусом. Который идëт к цели. И даже иногда доходит. Который выбирает реальность. Но любит тех, кто умеет придумывать сказки. Которому нужны свобода и честность. Чего бы они не стоили. Который не может без людей. Но не всегда правильно их понимает. И когда мы выберемся… Если мы выберемся… Надо научиться существовать со всем этим. А пока ты сильнее. Страха. Холода. Обстоятельств. Грозы. Иди. Пожалуйста. Не останавливайся. Не теряй Лену, так вовремя вытащившую тебя за руку. Шаг. Другой. Третий. Тяжесть пистолета в руке. Запах побелки. Боль в сводимых судорогой пальцах ног. Короткие заминки. Голос Лены.

Внизу, на первом этаже, пахло гарью. Дым въедался в ноздри. Распахнутая решëтка. Мечущиеся тени. Много силуэтов. Знакомые голоса. Тени летели мимо. И им даже плевать было на нас с Леной, появившихся из ниоткуда. Тени кричали.

— Мать его!!! Песок!!!! У спортзала бери!!! Иначе все, как клопы вымрем!!!

— Ведро!!!!

— Больной!!!! Водой нельзя!!!!

— Обесточено же!!!

— А, если нет?! Хрен его знает, какая поломка.

Я вернула пистолет на предохранитель. Пихнула под блузку. Комбинезон топорщился на груди. Лена кашляла. На нас наткнулся крупный мужчина в форме и закричал:

— Брысь в спальни!!!! Эвакуацию не объявляли ещё!

И нырнул в облака едкого дыма. До нас никому не была дела. Пожар. Чрезвычайные обстоятельства. И мы с Леной сначала сцепили кисти. А потом побежали. Дверь на улицу оказалась открыта. Видать для поступления воздуха. Не стоило думать о взломе. Даже, если нас хватятся, то поймают до ворот, но уже на улице. Но кому есть дело до беглецов в горящем здании?

Вода. Небесные струи, падающие сверху. Лëд мокрых асфальтовых дорожек. Грохот. Пелена, в которой фонарик не поможет. Мокрое дерево, по которому мы карабкаемся вверх. Спасибо, что научил взбираться на деревья, Алька! Рвущая колготки и впивающаяся в кожу ног колючая проволока ограды. Кровь и прилипшая к ногам рваная ткань. Грязь. На комбинезоне. На коже. Во рту. Везде. Ветер душащий, катящий по земле. Мешающий идти. И мы падаем. Ползëм. Катимся. Тьма. И за пеленой ливня, на границе сознания, огромные светлые звëзды. Те, что создали сущее. Те, что смотрят на землю свысока. И я цепляюсь за перепачканный бесполезный пистолет, выпавший из-под одежды. И звенит в ушах.

Мы не должны были не просто выйти. Не просто выбраться наружу. За ограду. Мы были не должны выйти за решëтку этажа. Но охране было не до нас. Пожар. Отключение света. Нам хватило того часа, чтобы выбраться. Слиться с непогодой. Стать частью степи. Ни до какой железнодорожной станции мы, конечно, не дошли. Но смогли добраться кое-как до одинокого дерева. Ветер прижимал нас к стволу, и мы выдыхали. Темнота. Гром. И неясность, что получится дальше. У Лены кончились силы говорить и молиться. Напрасная трата энергии. И мы обнимаем дерево. Мы слушаем гром. Мы леденеем в мокрой одежде. И ссадины греют теплотой крови. Нет времени думать. Нет возможности остановиться. Пережди пик непогоды. Иди.

А потом были фары. Сверкающие там, в дожде. И тупое отчаяние. Они успели. Они нашли нас. Как математик с его травмой вëл машину? Как автомобиль мог пробраться по слякоти и грязи?

— Девчонки, в салон! Быстро!

Можно было пытаться оттолкнуть. Но силы заканчивались.

Внутри было темно и сухо. С нас с Леной текло на пол. И плюшевую мягкую ткань сидения мы пачкали. Водитель — незнакомый, усатый рыхлый мужчина — обратился к девушке в кожанке, втащившей нас сюда:

— Хорошо, что объехать решили. Потопли бы котятки.

— Вы хоть кто? В смысле девочки или мальчики? — спросила девушка

Она стряхивала с волос капли, энергично мотая головой.

Сейчас мы были не девочки и не мальчики. Однородные комки грязи, покрывавшей несколькими слоями раньше белую форму.

— Люди, — буркнула я.

— Та девчонки. По голосу же слыхать.

— Из ОЛИМПа сбежали? — спасительница отжимала свои длинные кудри, как бельë при стирке.

— С чего вы взяли?

— Ой, с чего бы. Тут ни селения рядом. И в непогоду в степи две стриженных девчонки. Не бойся, сдавать Родительскому комитету не станем. К делу пристроим. Ян, поехали. Пока за этими двумя «хвост» не прицепился.

Лена кашляла. Машину трясло, колеса временами вязли в грязи, и мы буксовали на месте. За стëклами была сплошная муть, и я не понимала как и куда едет водитель.

— А вы куда нас везëте?

— К себе.

— Вы вообще кто?

— Мы…. Морально-патологические тоже.

Девушка и водитель рассмеялись.

— Бандиты, что ли?

— Для кого как. Слышала что-то о старошахтинском подполье?

Вечер был слишком странным. И располагал верить, чему угодно.

— Зиминых знаете? — зашевелилась рядом Лена.

— Знали. Упокой их звëзды. Девчонки, не бойтесь. Нам бы добраться. А там… в вашу неволю не вернëм.

Я откинулась назад. Пистолет давил на грудь. Шофëр мурлыкал под нос. Сипящая Лена болтала со спутницей. Постепенно выцветали краски и наваливался сон. В автомобиле, буксующем посреди бури, мне мерещился город Морьев. Мама, сошедшая с фотографии, улыбалась, стоя на акварельной тропинке в гору.

— Выбралась, моя девочка? — спросила она.

 

Из протокола с места происшествия, составленного третьего ВторВеса 179 года от Первого Противостояния на территории объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев) 

 

Вследствие плохих погодных условий второго ВторВеса 179 года от Первого Противостояния ветер оборвал провода локальной линии электропередач, а также произошло возгорание на подстанции. Эти факторы способствовали отключению света во всëм здании. Возникшее вследствие такового стечения событий короткое замыкание привело к возгоранию проводки на первом этаже основного (первого) корпуса, от которой в свою очередь воспламенился недвижимый инвентарь объекта. Аварийная система электроснабжения вышла из строя сутки назад, о чëм имеются в наличии документально зафиксированные обращения начальника объекта. Вина персонала в происшедшем отсутствует, меры, связанные с пожаротушением произведены своевременно, корректируемые были эвакуированы в безопасную часть здания. Дальнейшее расследование применительно к персоналу не рекомендуется. Жертв и пострадавших среди контингента корректируемых нет, три сотрудника объекта (К. Л. Нарежный, М. Г. Темников, С. С. Ясный) , пострадавшие во время ликвидации пожара, госпитализированы с ожогами разной степени тяжести в больницу города Братьева. Необходимо служебное расследование применительно к преступной халатности, выраженной отсутствием своевременного реагирования луча снабжения на тревожные сигналы с объекта.

 

Из ориентировки на поиск самовольно покинувших территорию объекта типа ОЛИМП (учреждение №7, пункт приписки — город Братьев), носителей моральной патологии А-2 Ады Бельской и Елены Славиной (составлена в отделе контроля передвижения Родительского комитета города Братьева, подлежит распространению во всех Родительских комитетах Юга-1 и Юга-2) 

 

Второго ВторВеса 179 года от Первого Противостояния корректируемые Аделаида Бельская и Елена Славина, воспользовавшись чрезвычайной ситуацией, связанной с обесточиванием и возгоранием объекта при невыясненных (неизвестных персоналу объекта) обстоятельствах взломали дверь кабинета директора, похитили табельное оружие начальника объекта и скрылись в неизвестном направлении. Любой знающий о местонахождении Ады Бельской и Елены Славиной (живой или мертвой) должен незамедлительно сообщить в местное отделение Родительского комитета. Фотографии сбежавших прилагаются к тексту ориентировки. Обе корректируемые были одеты в типовую форму ОЛИМПа женского образца.

 

Эпилог

 

«По ту сторону горизонта есть гора, где отражаются после заката в озере, на большой высоте, на пологом склоне, лучи звезды Полярной. И глядят из того озера и живые, и мертвые, и просто позабытые. Доберешься, озеро память разворошит. Потому что звезды мир видят, но зрение своë острое из земных людей вытаскивают»

Из устных легенд прихожан религиозной секты «Воссиянной Полярной звезды» (получила распространение на Юге-1 и Юге-2 Равнинного союза) 

 

Иногда мне снится ОЛИМП. Запах пережаренных столовских котлет. Звонок, от которого непроизвольно вытягиваешься по струнке. Я нахожусь на полу в душевой, и медленно вмерзаю в кафель. Покрываюсь корочкой. Становлюсь ледяной статуей. За окном шумит дождь, и свет в комнате смутный, серый. Юля и Таня Зимины сидят на подоконнике. Болтают ногами. Квадратные каблуки туфелек выстукивают гулкую дробь по батарее.

— Нам теперь можно сюда. Разрешено в окно глядеть, — шепчет Юля, — На самом деле мы уехали в Морьев. Мы обязательно напишем тебе письмо, Ада. Подожди.

У умывальника Юка рисует зубным порошком себе усы. Оборачивается. Говорит снисходительно:

— Как ты могла не понять, что это мой папаша по правде в Родительском комитете?

Лана лежит на полу, и голова еë на коленях Женьки, и та поëт колыбельную медленно и тягуче. Я надеюсь, что Лана просто спит. На запястьях еë и шее сидят зеленоватые жирные мухи. Мира расчесывает чëлку Ветки. Как всегда, занята. А вместо лампочки, на белом крученом проводе, висит звезда. Светлые лучики, похожие на те, что исходят от ручного фонарика, выхватывают из полутьмы лица тех, кто рядом. Девочек ОЛИМПа. Которых мы с Леной даже не попытались вытащить. Позвать с собой. А потом пахнет дымом, становится душно, и я таю. Стекаю прозрачной водой.

— Опять пожары, — всхлипывает Ветка.

И звезда Полярная — отчего-то я знаю, под потолком именно она — раскачивается и мерцает. Выбрасывает в явь.

Я думала, что забуду ОЛИМП. Избавлюсь от него, как ото всего приносящего странное щемящее чувство утраты и вины. Но он возвращался по ночам. Моей личной Астихастой и мутным янтарëм. Давлением однажды сделанного выбора. Что изменилось бы, сумей я всё же выстрелить в ЮЮ? Спасла бы я остальных или погубила себя? Не знаю. На мои ответы, возникшие в кабинете, иногда находились другие вопросы. Те ответы оказались правильными. Но не лëгкими. А ещё пришло понимание: осколок прошлого не вытравишь, не извлечëшь из себя без следа. ОЛИМП стал навсегда кусочком Ады. Мы сбежали. Мы выбрались. Мы выжили. И это оказалось больнее смерти.

0

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *