06/06/2021
13
0
0

Ольга Дрей

«Плачущий дядя»

(рассказ для детей, быль)

Однажды, когда мы оканчивали 2-й класс, учительница объявила, что в пятницу мы пойдём на детский спектакль. В нашем Драматическом театре, стоявшем на главной площади города, в те времена ещё не создавали спектаклей для малышей. Нам показывали представления только актёры Кукольного театра или гастролирующие труппы из чужих городов. Но даже это было большой редкостью, поэтому мы обрадовались предстоящему культпоходу. Билеты стоили дёшево, поскольку это были старые советские времена, и никто из детей не начал плакать, что из нас опять тянут большие деньги.
Мы нарядились в парадную советскую школьную форму: мальчики надели белые рубашки, а девочки – белые фартуки. Ещё многим девочкам мамы пришили на платья белые манжеты и завязали на голове белые бантики.
Спектакль должны были показывать не в театре, а в культпросветучилище, где в то время работала моя мама. Многие малыши как серьёзные, ответственные люди пришли с цветами, чтобы подарить их артистам. Была весна, часть школьников принесли тюльпаны и пионы, которые росли на их собственных клумбах, кто-то наломал сирени в своём дворе. Остальные купили цветы в магазине или на рынке. В те времена цветы стоили очень дёшево, а более дорогие розы у нас почти не продавали. Самым популярным цветком была красная гвоздика.
Одноклассники спрашивали меня, почему я пришла в школу без цветов. Я отвечала, что поскольку моя мама работает в культпросветучилище, то принесёт мне цветы прямо туда. Ведь если носить их то в школу, то на спектакль, цветы помнутся и испортятся. Некоторые дети почему-то мне не поверили. Они скорчили презрительные злые физиономии и противным тоном закричали:
— Да-да, ври больше!
— Я не вру! – возмутилась я. – У меня правда мама там работает.
— Ага-ага. Так мы тебе и поверили!
Мне было очень странно, отчего эти одноклассники такие глупые и злые. Мы уже два года учились вместе, и окружающие давно должны были понять, что я не отношусь к врушам и выдумщикам. С самого раннего детства я была очень серьёзной и ответственной. Ровесники, их родители, а также воспитатели и учителя относились ко мне как к не по годам взрослой девочке. Они даже уважительно называли меня Ольгой. И вот как можно такую серьёзную девочку обвинять в какой-то нелепой лжи? Я считаю, что так поступают только очень глупые люди, у которых не хватает ума разобраться, кто честный, а кто – нет.
Я была возмущена и расстроена. Мы пришли в культпросветучилище, и я ждала, когда придёт моя мама с цветами. Нас уже завели в зрительный зал, а она почему-то всё не приходила. Наш класс сел почти в середине зала. Я оглядывалась назад, внимательно всматривалась в находящихся в зале людей и искала маму. Вдруг она где-то стоит и не может меня найти?
Я разглядывала лица взрослых людей, но мамы почему-то среди них не было. Может быть, она перепутала время спектакля или вообще забыла про него? С ней такое случалось. Злые одноклассники ехидничали:
— Ну, и где же твоя мама?
— Скоро придёт, — с надеждой отвечала я.
Начался спектакль, а мама так и не появилась. Нам показывали «Остров сокровищ» про пиратов. Актёры играли хорошо, и нам было интересно и весело. Мне больше всех понравился главный герой – мальчик Джим. Его играла девушка. И хоть сразу было понятно, что это молодая тётя, мы всё равно поверили, будто бы это настоящий мальчик. У неё очень хорошо получалось изображать юношу.
В конце первого действия я наконец увидела свою маму с цветами. Она стояла сзади, возле входа в зрительный зал и тоже смотрела спектакль. Как и всегда, она была сердитая.
В антракте, когда зажгли свет, я стала махать маме, но она не смотрела на меня. Я боялась, вдруг мама не найдёт нас среди большущего зала, полного детей, но она подошла к нам и поздоровалась с нашей учительницей. Мама сказала, что ещё в темноте во время спектакля заметила наш класс. Она принесла букет из тёмно-красных пионов, растущих на нашей клумбе. Мы сами ухаживали за ней, сажали разные цветы, поливали, рыхлили землю. В советские времена у многих людей, живущих в двухэтажных и пятиэтажных домах, были свои цветочные клумбы. Раньше нам даже огороды возле дома давали. Так было, когда в нашем городе ещё проживало мало людей, и было полно пустого места.

Мама завернула пионы в шуршащий целлофан, чтобы они не растрепались и их было удобнее держать. В советские годы ещё не было красивых упаковок, поэтому цветы часто вообще ни во что не заворачивали. В лучшем случае, их стебли обкручивали кульком, газетой или шуршащим целлофаном.
Я была рада, что мама наконец пришла, а злые обзывавшиеся одноклассники стыдливо опускали глаза. Мама спросила, кому я хочу подарить пионы. Я сказала, что Джиму. Я его уже полюбила и хотела поделиться с ним частью своей любви. Но мама ответила:
— Джим же – главный герой. Ему и так все будут дарить цветы.
— Но он мне нравится! – возмутилась я.
— Он многим нравится, поэтому его завалят цветами, и он не будет их ценить. Лучше подарить тому, у кого мало цветов. Этого человека они больше обрадуют, а у Джима и так будет много. Он уже не обрадуется твоему букету и сразу забудет о нём.
— А кому же тогда дарить? Мне только Джим понравился. Пираты – вредные, им – не хочу!
— Ну, посмотри. Может, кто-то найдётся, кто тебе понравится и у кого будет мало цветов.

Мама ушла, а я осталась в тяжёлых раздумьях. Я, конечно, очень полюбила главного героя Джима, но если он не будет ценить моих цветов, то это неприятно. Я хотела его обрадовать, подарить кусочек своей любви, свет из моего сердца. Но если Джиму на это наплевать, то зачем мне такой плохой любимец? А кто хороший? Пираты мне не нравятся. Кому тогда дарить букет? Ладно, вдруг во втором действии я найду ещё какого-нибудь любимца, или Джим окажется хорошим и будет радоваться цветам. А может, зрители подарят больше букетов другим актёрам.
Всю оставшуюся часть спектакля я мучилась мыслями, кому же подарить свои пионы. Мне стало совсем не до представления. Я вглядывалась в лица актёров, определяя, кто из них лучше по характеру. Все главные герои, кроме Джима, были какими-то неприятными. Играли они хорошо, но создавалось ощущение, будто в жизни они вредные люди.
Я промучилась своими размышлениями всё второе действие и уже не получала удовольствия от спектакля. Наконец он окончился, актёры стали кланяться, и в зале зажгли свет. Все дети толпой побежали к сцене дарить цветы. И, конечно же, все хотели выразить свою любовь к главному герою – Джиму. Вначале актриса, которая его играла, радовалась цветам, благодарила зрителей, обнимала их и целовала. Потом она почему-то стала сердитая, перестала говорить «спасибо», равнодушно брала у школьников цветы и тут же отворачивалась.
— Вот так Джим!.. А я его любила, — огорчилась я.
И хотя многие дети принесли всего по одному цветочку, но их было так много, что актриса, игравшая главного героя, еле удерживала их в руках. Потом цветы стали падать у неё из рук на сцену. Актриса не замечала этого и наступала на них ногами.
Я совсем расстроилась. Разве хочется дарить человеку вместе с букетом кусочек своего сердца, если он от тебя равнодушно отвернётся и пройдётся ногами по твоим пионам?
От сильного огорчения я чувствовала боль в душе. Джим теперь точно не подходит. Надо срочно искать ещё кого-нибудь хорошего. Я, нервничая, вглядывалась в лица актёров, но никто мне не нравился. Некоторым пиратам дети уже подарили небольшое количество цветов, но лица у игравших их актёров были какие-то нагловатые, и я решила, что подобных людей поощрять не следует.
Зрители толпой мчались дарить цветы, толкая и сшибая друг друга. Многие уже успели поругаться, отдавить друг другу ноги и сказать за это друг дружке обидные злые слова. Меня, напротив, в семье воспитывали, что ни один порядочный человек так не поступает; что надо спокойно, ни на кого не наскакивая, подойти к сцене, найти свободное место, где никто не стоит, и уже оттуда тактично протянуть букет. К сожалению, я со своим воспитанием была как странная «белая ворона», которую почти никто из ровесников не понимал. Все дети считали, что надо нестись сломя голову, наскакивая на окружающих, толкать их и сердито ругаться, зачем они тут путаются под ногами. Когда я шла спокойно, стараясь никого не задеть и не причинить боль ни словом, ни поступком, то часто слышала в свой адрес злые слова:
— Чего это она какая-то не такая? Ходит, как королева. Наверное, цены себе не сложит. Все нормальные люди бегут, а она, посмотрите, как идёт! Странная какая! Наверное, с головой что-то.
Меня, как и многих, учили стараться не обращать внимания на гадости, которые говорят глупые злые люди. Нам – детям — советовали не ругаться с обидчиками, чтобы не уподобляться их позорному поведению, и, не поворачиваясь к ним, спокойно проходить мимо. Но это редко кому удавалось. Малышам было слишком тяжело побороть взорвавшееся в груди негодование и внутреннюю боль, поэтому они обычно решали, что злодеев надо отметелить и вернуть их агрессию им обратно. Я же относилась к тем людям, которые работают над собой и стараются не вести себя буйно и агрессивно, даже если на меня сыплются горы злых слов и оскорблений. Из-за этого одни ровесники называли меня «какой-то странной», другие – «слишком святой» и «заумной».
Так вот, поскольку ещё со времён детского сада я привыкла, что непорядочно нестись к своему стулу, расталкивая всех окружающих, то и дарить цветы я шла так же медленно и спокойно, чтобы ни на кого не наскочить и чтобы меня никто не сбил. Поэтому у меня было довольно много времени, чтобы разглядывать остальных актёров и пытаться оценить их характер.
Раз ни Джим, ни стоящие рядом с ним пираты не подходят, надо разобраться с остальными артистами. Некоторые были какими-то неприятными и наглыми. На них вообще не хотелось смотреть. Позже я нашла актёров, которые уныло стояли с левого края сцены и грустили. Они понимали, что никто не подарит им цветов, поскольку они играли совсем маленькие эпизодические роли, и зрители вообще их не разглядели.
У меня было пять пионов, но пять на четырёх артистов не делится. Если поддержать каждого актёра, подарив им по цветку, то останется лишний пион. А его куда? Вредным наглым людям я его вручать не хочу, а сразу два цветка живым людям не дарят – это я уже знала.
Я подошла к левой части сцены, где не было ни одного зрителя и никто не толкался, и вглядывалась в лица актёров, желая понять, кто из них самый нуждающийся в душевной поддержке. В это время дети продолжали ругаться, пробиваясь к Джиму, радостно протягивали ему цветы, а тот сердито выхватывал их и почти сразу ронял на пол, наступая на них. Это всё было так неприятно, что радость от весёлого спектакля была испорчена грязью злости.
В сумрачном свете сцены стоявшие слева четыре грустных актёра уныло поглядывали на заваленного цветами Джима и весёлых пиратов с небольшими букетами. На лицах грустящих актёров читалось страдание: «Нам никогда не подарят столько цветов, потому что мы не играем главных ролей. Зрители нас не видят, не любят. Мы для них плохие».
Я уже прикинула, кому из убитых переживаниями артистов я подарю пионы, чтобы порадовать и подарить частичку тепла из своего сердца. Я уже стала снимать со стеблей целлофан, как вдруг на лицах некоторых грустных актёров я прочитала ещё и злобу. Они обнажили её лишь на краткий миг, но я успела заметить, что они ненавидят Джима и других главных героев. Поскольку я была воспитана, что непорядочно не только выплёскивать на людей злость, какими бы эти люди ни были, но и даже вообще рьяно кого-то ненавидеть и демонстрировать это, то подобные эмоции нескольких унылых актёров меня очень расстроили. Я привыкла, что среди всех моих знакомых такие ненавидящие взгляды появлялись только у самых вредных людей, которые обижали и презирали других.
Я очень расстроилась, что чуть было не отдала цветы каким-то злюкам, и успела заметить, что только один грустный актёр ни на кого не злится. Это был худой высокий лысеющий дядя, сутуло согнувшийся вперёд. В нём было немножко что-то жалкое. Кого он играл, я толком не рассмотрела. Кажется, он был каким-то врагом, который только выбежал на сцену, и его сразу убили.
Я не знала, можно ли его вообще было похвалить за актёрскую игру, но вот душевно поддержать его стоило. Он был очень несчастный, считал себя со всех сторон плохим, никчемным и неказистым. Я подумала: возможно, этому человеку стоит подарить кусочек своей душевной теплоты. Я протянула дяде букет. Он заметил меня, но отвернулся, решив, что цветы не ему. Я стеснялась подниматься по ступенькам на сцену и продолжала, стоя на цыпочках, тянуть свои пионы вверх. Дядя смущённо повернулся ко мне и скромно спросил:
— Кому-то передать?
— Нет, это Вам!
— Как? Мне? – голос дяди странно задрожал. Актёр уважительно нагнулся ко мне, и от волнения в его словах стали пропадать некоторые буквы, так как у него перехватывало дыхание. Я была крайне удивлена: взрослый дядя, а начал дрожать, как мы, дети, волнуемся перед выступлениями, контрольными или увидев зубного врача.
— Мне?.. Это мне?.. – очень робким, почти запищавшим от волнения голосом кротко спросил дядя.
— Да, — я продолжала настойчиво тянуть ему букет и не понимала, отчего он его никак не берёт.
— Правда, мне? – стал заикаться лысеющий дядя, и глаза его заблестели слезами. – А за что?
Я растерялась. Во-первых, я была в большом шоке оттого, что взрослый дядя плачет, когда его хотят порадовать. Во-вторых, нельзя же человеку говорить, что я дарю ему цветы, поскольку он самый несчастный. У дяди в сердце произошёл какой-то сильный взрыв, поэтому его лицо стало странным, и начинали выступать слёзы. Переживания актёра передались мне: у меня тоже как-то непонятно стало ломить в сердце.
Дядя нерешительно взял мои цветы, смущённо улыбался и начал почему-то кланяться мне, приложив другую руку к груди. Он постоянно благодарил меня и весь сиял. Слёзы уже стали катиться по его лицу. Я почувствовала, что мои слёзы тоже вот-вот польются сами собой. Но нас же воспитывали, что плакать нехорошо и слёзы нужно себе запрещать. К тому же вокруг было полно таких детей, которые начали бы кричать в мой адрес гадости, если бы я заплакала. У нас такое постоянно случалось во всех детских коллективах.
Дядя почему-то не стеснялся плакать, весь сиял и дрожал, всё время кланяясь мне и счастливо улыбаясь. Он держал левую руку на груди и не отходил от меня.
— Может, это кто-то передал цветы? Кто-то из взрослых? – спросил смущённый актёр. Я возмущённо покрутила головой.
— Сама? Ой, спасибо, спасибо! – дядя продолжал кланяться мне и от души благодарить. Он стал нерешительно отступать назад к остальным артистам. Те удивлённо смотрели на меня и на мой букет у него в руках. От счастья дядя просто сиял, цвёл и пах.
Я медленно отходила от сцены, делая над собой мучительное усилие не выпускать слёзы наружу. Я пребывала в большом шоке и размышляла, отчего же дядя, обрадовавшись моим цветам, весь дрожит и плачет, и почему он мне так уважительно кланяется, будто я царица, а он – бедный крестьянин, которого эта царица помиловала и приказала не казнить.
Я медленно пробиралась между толкавшимися школьниками и опустила голову, чтобы они не набросились на меня из-за выступивших слёз. Через каждые несколько секунд я оборачивалась на стоящего с моим букетом счастливого актёра, который продолжал кланяться мне и неслышно произносить: «Спасибо! Спасибо!» Я улыбалась ему в ответ и надеялась, что он не увидит моих намокших глаз. А рассерженная актриса, игравшая Джима, швыряла охапки цветов на сцену, как швыряют сено или грязную гадость, сразу же шла ногами по этим цветам, равнодушно принимала новые и опять их либо роняла, либо швыряла.
— Как хорошо, что у меня было время увидеть, как она обращается с цветами и что они ей уже давно опротивели, — думала я. – А вот очень грустный несчастный дядя стал счастливым. Я совсем не ожидала, что настолько сильно обрадую его.
Я медленно шла к своим одноклассникам и всё оборачивалась на дядю, а он лучился сияющим светом, как яркая звезда, и высматривал меня в толпе советских октябрят и пионеров, одетых в почти одинаковую школьную форму. Заметив мой взгляд, актёр опять начинал кланяться мне и благодарить. Я удивлялась, почему актёр продолжает узнавать меня в толпе похожих друг на друга детей. Он всматривался, не подойдёт ли ко мне какой-нибудь взрослый человек, который, возможно, попросил передать для плачущего дяди цветы. Но я по-прежнему шла одна, и ко мне никто не подходил.
Мы встречались со счастливым дядей глазами, пока я не дошла до середины зрительного зала, вернувшись к своим одноклассникам.
— Что случилось? – спросили самые внимательные из них, заметив моё тяжёлое душевное состояние. Я не отвечала, поскольку неудобно было выдавать секрет дрожащего от волнения и почти рыдающего взрослого человека. К тому же, я чувствовала, что не могу сейчас говорить, иначе сама жутко расплачусь от душевного потрясения и услышу уйму гадостей от многих одноклассников из-за своих слёз.

Когда мы вновь встретились с мамой, она спросила:
— Ну что, подарила своему Джиму цветы?
— Нет, — грустно ответила я.
— Почему? Он же тебе понравился.
— Ты же сама сказала, что ему подарят все, поэтому он не будет ценить мои цветы.
— А кому ты подарила?
— Там с краю стоял какой-то грустный, несчастный дядя.
— И что, он обрадовался?
— Очень. Даже плакал и всё время кланялся.
— Вот видишь, как ты его осчастливила. Джим и не вспомнил бы о твоём букете, а несчастный дядя, наверное, долго будет его хранить и вспоминать тебя.

С тех пор я стараюсь поздравлять, поддерживать, хвалить и дарить подарки не тем, кого все поздравляют, хвалят и одаривают, а тем людям, кому, возможно, никто ничего не даёт и не говорит добрых слов, но за хорошие душевные качества их надо поддержать. Особенно, если эти люди очень грустные и более положительные, чем другие.

2021 год

Автор публикации

не в сети 8 часов

Ольга Дрей

0
Комментарии: 1Публикации: 2Регистрация: 01-06-2021

Другие публикации этого автора:

Похожие записи:

Комментарии

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ

В магазин

ПОСТЕРЫ И КАРТИНЫ

В магазин

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ

В магазин
Авторизация
*
*

Войдите с помощью





Регистрация
*
*
*

Войдите с помощью





Генерация пароля