14/04/2021
68
8
5

От следователя он вернулся уже вечером, чтобы забрать оставленную впопыхах сумку с документами. Было то суетное время рабочего дня, когда пустели коридоры и мы с Мирославой замирали в предвкушении самостоятельное ночного дежурства. Давно «наевшиеся» романтики старшие устало собирались домой, поглядывая на нас кто с сожалением и тревогой, а кто с искренней ностальгией по забытому азарту молодости.

Мы знали, что Юрия Алексеевича вызывали в прокуратуру. Обычно бодрый весельчак и балагур он приехал сегодня с каким-то растерянно-угрюмым видом, молча прошел в раздевалку за вещами. Выйдя, собрался так же молча махнуть всем рукой на прощанье, но наш великан и беззлобный грубиян Володя остановил его у двери, пробасив:

— Так ничего и не расскажете? Это все из-за вашей последней поездки в район, так ведь?

Юрий Алексеевич присел на стул и принялся, бормоча, застегивать сумку.

— Вовчик, может завтра? Ты же знаешь… Я уезжаю насовсем на Байкал и вечером после смены накрою поляну, там все и расскажу…

— Ага, знаю. Хирурги придут, накачают вас как обычно, и ни хрена опять не узнаем. Куда вам сегодня? Дома же никого…

Юрий Алексеевич — большая умница и спец экстра-класса, как развелся с женой, стал часто оставаться у хирургов по разным торжественным поводам после работы. От этих застолий больше всего страдала ночная смена, которой приходилось забирать его оттуда, и потом загружать, изрядно захмелевшего, в такси. На следующее утро всем на удивление Юрий Алексеевич появлялся свежим, с гладко выбритыми румяными щеками, во всем отглаженном, и с неизменной задорной усмешкой на моложавом лице. Так длилось уже полгода. До развода он почти не пил, и принесенные пациентами коньяки раздаривал. Кроме умнейшей головы, этот почти шестидесятилетний врач имел завидную удачу и легкость в руках ко всем сложным манипуляциям. Все до одного, не говоря уже о нас, интернах, с восхищением и завистью наблюдали за его работой руками в операционных и при реанимации. А он, казалось, и не замечал своей легкости, всегда непринужденно и виртуозно делая дело, да еще успевал шутить и подбадривать всех вокруг, особенно в критические моменты. Говорили, нескольким коллегам он помог избежать неминуемой тюрьмы из-за осложнений в работе только благодаря своей выдержке, изяществу отточенных навыков профессионала и доброй, жизнерадостной натуре. Имея огромный врачебный опыт, всегда в запасе новую историю, и будучи увлекательным рассказчиком, к обычной бытовой жизни он, как часто случается, не особенно приспосабливался. Страдал созерцательной легкомысленностью и абсолютным отсутствием честолюбия, от чего, видимо, и ушла от него жена, привнеся в судьбу Юрия Алексеевича черную полосу. Помощь явилась неожиданно — кто-то рассказал ему, что в Иркутске нужны до зарезу анестезиологи с высшей категорией. Давали двухкомнатную квартиру и хорошую зарплату. Юрий Алексеевич засобирался сразу, надеясь хорошо там устроиться, сойтись вновь с женой, и забрать их туда с сыном. Теперь он готовил документы, но, как назло, вышла эта поездка в район, а потом следствие.

Володя достал из шкафчика двухсотграммовый флакон уже разведенного с глюкозой и аскорбинкой охлажденного спирта.

— Вот… Посидим, расскажете, что и как… Меня зав сегодня с этими сосунками, — он кивнул на меня с Мирославой, — для контроля в ночь оставил. Вот еще херня какая! У нас такого не было. Пришли в интернатуру — и сразу в ярмо… Никто штаны не держал. Ладно, давайте сядем, и по двадцать грамм для согрева… А вы все же поделитесь, Юрий Алексеевич, оно и сопливым, может, полезно будет.

Все выпили, Юрий Алексеевич с вновь заигравшим на щеках румянцем расположился в лучшем, уютно продавленном кресле у окна, и начал рассказ:

— Собственно, ребята, вызывали-то меня в качестве свидетеля. А началось все с одного звонка нашего областного акушера-гинеколога — Ирины Борисовны, будь она неладна.

— Небось, на эпидуралку в роддом позвала? Угадал?

— Именно…

— Ясен пень, кого же звать, как не вас. Видел я однажды вашу работу — блеск! Баба в сознании, обезболена по самую шею, базарит с вами и с акушерами, а те в это время в ее открытом брюхе копаются. Потом мальца достают — и к мамке на грудь… Ну, понятное дело, сразу слезы, поцелуи, сопли, обнимашки… Я, лично, из-за этого роддом и не люблю. Как вы всю эту слякоть переносите, не понимаю. Но сделано все по высшему классу. Это при том, что хороших одноразовых игл нет, да и катетеры наши, хреновые. Золотые пальчики у вас, и голова мудрая, дай вам Бог здоровья… Давайте еще по одной…

— Ладно, ладно тебе… Там не все так просто оказалось. Приехали мы по санавиации в районный роддом. Роженица с высоким давлением, с преэклампсией, да еще все сто десять килограмм весу. Ирина Борисовна настаивала на срочной операции для спасения матери, а эпидуралку я решил делать потому, что обычными средствами давление уже не удавалось снизить. Вы же знаете, она снижает давление, и я хотел это ее лечебное свойство использовать. Правда, иногда оно падает резко, но тут уж тщательно следить надо. Володя, ты не раз испытал, как это бывает тяжело, а молодые еще встретятся, вспомнят. Но, не в этом дело…

Мирославе спирт развязал язык, она подвинулась поближе и робко спросила:

— Наверное, судороги у роженицы на операции случились? Да?

— Почти угадала, Мирочка. Расскажу сейчас. Когда достали ребенка, я понял, что сейчас начнется кутерьма. Судя по сроку он и должен был родиться сильно недоношенным, этого ожидали, но такого… Он оказался еще и критически малого веса. Вова, может, видел таких — это не ребенок, а плод еще. На ладони умещается горсть тоненьких ручек и ножек, синюшных и чахлых. Короче — для вас, ребята, чтоб было понятно — уменьшенная мумия человека. Ко всему прочему, он еще и не кричал, значит, не дышал. Неонатолог на столике реанимировала, а у женщины началась истерика. Давление скакнуло моментально. Тут не до сантиментов. Ввели реланиум, «загрузили» родильницу по полной для ее же блага. Иначе — судороги, кровоизлияние и смерть. В общем, мне некогда было на этот плод посмотреть из-за ситуации, да и не помог бы я там ничем. По приказам все плоды с массой больше пятисот грамм и даже с единичными признаками жизни должны быть реанимированы, а там уже надежда на класс дыхательной аппаратуры. Но даже в крупных мировых клиниках таких спасают всего-то около десятка из сотни. А тут — районный роддом… Неонатолог взвесила — было пятьсот два грамма, потом унесла его к себе в отделение, а мы заканчивали операцию.

— А дальше? Что потом с женщиной?.. А с плодом? — Мирослава, с ногами забравшись на диван, уже почти плакала. Володя и я, забыв про спирт, тоже слушали с тревогой.

— Дальше — больше… Пока родильница просыпалась в реанимационной палате, мы сидели в ординаторской и заполняли историю родов с картой анестезии. Пришла неонатолог, чтобы сообщить: из всех признаков жизни у плода была только пульсация пуповины, и та через минуту прекратилась. Несмотря на вентиляцию с кислородом и массаж, он так и не задышал. Записали, как мертворожденного. Пришли родственники, им было сказано, что ребенок сильно недоношенный и мертв при рождении. Теперь они хотели встретиться с нами, узнать про женщину. Ирина Борисовна завела в ординаторскую мужа и заплаканную мать родильницы. Рассказав все о ее состоянии, заверив, что теперь жизнь вне опасности, областной акушер-гинеколог объяснила им, что по закону матери показывают такой плод, как это ни жестоко. Но она должна знать, насколько жизнеспособным тот родился. В нашей ситуации из-за риска смертельных осложнений от сильных эмоций, родильницу пришлось временно усыпить. Поэтому — сейчас им предстоит пойти в отделение новорожденных, и кому-то из них засвидетельствовать, что плод мертв, подписав потом документы. Муж отказался, а мать женщины после колебаний все же согласилась пойти. Когда мы уже заканчивали писанину, в коридоре послышались крики и топот. Из распахнувшейся настежь двери вбежала мать женщины с огромными глазами. Вцепившись в мое плечо, она завопила:

— Спасите его!..

Через секунды удалось выяснить, что во время показа плода произошло то, что называют необъяснимым казусом… Невероятный случай вызвал у нее обморок, потом истерику и последующий бег назад в ординаторскую. Ребенок, принесенный для показа, как труп, — пищал в пеленке и сучил синей ножкой.

— Ой! — Мирослава всплеснула руками, — но, как же?

— А, так… Бывает это с сильно недоношенными плодами. Крайне редко, но бывает. Иногда они очень живучи, — плохо, что не надолго. Если бы педиатр это знала, то десять раз проконтролировала бы ситуацию, возобновила прежние попытки реанимации, и не выносила бы еще живого под видом мертвого. Трудно даже представить состояние и мысли родственников. Скоро я был в отделении новорожденных. Неонатолог уже к тому времени заинтубировала плод, но даже на высокой концентрации кислорода тот и не думал розоветь. У таких нет сурфактанта, еще не созрел. Из-за этого все лёгочные проблемы. Но даже после его введения положительный результат далеко не гарантирован, тем более здесь. Я попытался что-нибудь выяснить у неонатолога, женщины средних лет, по-видимому с опытом. Она на самом деле не выслушивала сердечные тоны у новорожденного в операционной в течении пятнадцати минут реанимации, и потому прекратила ее. Тогда она сама была в жуткой депрессии, что-то внушать ей было бесполезно. Наладил параметры вентиляции, сделал коррекцию терапии и вызвал по рации наших детских реаниматологов. Что еще оставалось?.. Когда я уезжал, извинившись перед родственниками за неонатолога, ребенок чуть-чуть стабилизировался. Правда, за него дышал аппарат и проводилась жесткая интенсивная терапия. Прогноз был пессимистичным, и я этого не скрывал. Потом его забрала реанимация, и там уже плод, а в этом сроке он называется именно так, умер, не дожив до утра. Чудес не бывает, тем более в районной больнице. Зато там, как и везде, бывает другое… Недосмотр и низкий профессионализм. Муж женщины потом жалобу в прокуратуру подал на неонатолога, как водится. Однако, ребята, роддом — это дело очень тонкое, требует, как нигде, опыта и соблюдения всех стандартов и протоколов. Гораздо важнее соблюдение этических медицинских норм. Этому вас, Мирочка, учили еще на первом курсе и называлось это — деонтология. Да? Но научить этому нельзя. Оно в человеке или есть, или его нет от природы вовсе…

Мирослава всхлипнула. Володя, крякнув, потер затылок и потянулся за флаконом, а я спросил:

— Алексей Юрьевич, ну а эпидуралка-то потом продолжалась, или женщину, разбудили и перевели на инъекции? Как с истериками справлялись? А что у следователя вы говорили?

Он помрачнел как-то сразу и, встряхнув седеющей головой, сказал, сощурившись:

— Печально все это… Ты у меня один из лучших учеников по эпидуральной анестезии, в роддоме работать думаешь, а из рассказа моего так ничего и не понял. Хрен с ней, с анестезией и со следователем тоже. Ну, выходили они бабу, все было хорошо, как и ожидалось, и следователю я все как нужно рассказал… Да и дело для неонатолога, похоже, только условным сроком закончится. Не в этом суть…

— В чем же?

— Роддом это большой головняк и засада, — пробасил Володя.

— Роддом — большая ответственность. Точнее — двойная. Пациентов сразу двое: мать и плод. В критической для матери ситуации мы вынуждены применять методы терапии и анестезии, которые, мягко говоря, не идут на пользу плоду. Это только дикая природа жертвует матерью-самкой ради продолжения рода. Вспомните лосося, некоторых насекомых. У нас с вами задач много. При угрозе жизни прежде всего спасаем мать. Так же? Молодая — родит еще. Гораздо хуже, когда новорожденный не успел созреть, и эта беременность — последняя надежда. Люди, это такая трагедия… У возрастной, или у внезапно заболевшей, а то и с рождения больной женщины, прошедшей муки лечения, операции — потом должен погибнуть ребенок… Вот тогда анестезиолог и акушер между молотом и наковальней. Так, что — готовьтесь принимать тяжелые решения. У Бога нет других рук, кроме наших, как это ни помпезно звучит… Всё, поеду я, — он засобирался, — завтра еще много чего предстоит.

Он уехал, и тогда зареванная Мирослава заявила, что фиг она теперь пойдет в роддом работать, как хотела раньше… Через два часа мы бежали на срочный вызов в приемное отделение, а в моей голове, казалось, все стоял заполошный крик той испуганной женщины.

Юрий Алексеевич теперь в Иркутске со своей семьей. Уже на пенсии, но работает. После интернатуры я остался в роддоме, где лечились и оперировались женщины с патологией беременности, с врожденными или приобретенными болезнями. Проведя там двадцать пять лет и тысячи анестезий, помогая совершиться чуду рождения, пытаясь не «умирать» каждый раз после чужой смерти, я не забывал слова своего учителя, искусного профессионала и замечательного человека, однажды рассказавшего эту историю.

Автор публикации

не в сети 2 часа

Docskif

22,8
Комментарии: 145Публикации: 30Регистрация: 08-12-2020

Другие публикации этого автора:

Похожие записи:

Комментарии

8 комментариев

  1. Грустная история, что тут скажешь. И сама ситуация страшная, да и вообще это положение «между молотом и наковальней» совсем неоптимистично звучит в контексте истории (особенно учитывая, что, как я понял из текста, врачам такие решения приходится принимать далеко не редко).
    А написано здорово (не устану этого повторять). У вас удивительно получается описывать тяжелые и грустные вещи очень увлекательным и красивым языком, что прямо не оторвешься. Ну, и особенный вес всему этому придаёт, наверное, сама реалистичность рассказываемых историй (я же так понимаю, это тоже история из вашей практики?).
    Ещё хотелось бы отметить наличие различных интересных деталей, вроде охлажденного спирта с глюкозой и аскорбинкой – это особенной живости придаёт картинке. Да, и персонажи очень живые получаются, хоть их описанию уделяется совсем мало времени, но и этих широких мазков хватает, чтобы вызвать к ним сильную симпатию.
    Спасибо за отличные рассказы, очень жду ваших новых работ!

    1
    1. Balzamo, с огромной признательностью к Вам за внимание к моим текстам и теплые отзывы, — творческих удач!

      1

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Авторизация
*
*

Войдите с помощью





Регистрация
*
*
*
Генерация пароля