27/11/2020
31
10
5

Мария Мельникова

Жалейка

Часть первая. Призраки и судьбы

Фросина бабушка

Старуха теперь лишь хрипела. Ничего не говорила, и не бранилась. Даже бред, последние капли искажённого сознания, окончательно иссяк в её пересохшем горле. Старуха лежала, зарывшись в одеяла и платки на душной, хорошо натопленной печи, но её всё равно колотил озноб.

Девочка вытащила из жаркого жерла тяжёлый чугунок и налила из него кипятку в глиняную чашку.

— Бабушка, возьмите чайку. Горячий… Обогреетесь, — предложила Фрося, встав на скамейку и заглянув на печь.

Старуха не ответила.

— Бабушка, я сейчас за дядей Игнатом сбегаю. Потерпите, я мигом… — испуганно прошептала девочка, увидев её чёрное, морщинистое лицо, искажённое то ли судорогой, то ли невысказанной ненавистью.

Фрося торопливо соскочила на пол и, прикрыв за собой дверь, выбежала на улицу. «Дядя-то Игнат всё может! Он всё умеет. Он ничего не боится. И нам поможет… — твердила она на бегу. — Вот и бабушка тоже скоро умрёт, а я сиротой останусь? Совсем одна…»

Перед глазами мелькали низкорослые васильки и ромашки, заполонившие давно неезженую дорогу. Попадались под ноги, кланялись, но девочка не обращала на них внимания.

 

Своих родителей Ефросинья помнила только с чужих слов и по одной, давней, затёртой фотографии, на которой сидели, застыв в напряжённых, неудобных позах трое: кудрявый мужчина, русоволосая, полная женщина в блестящих бусах и их маленькая, круглолицая дочка. Девочка была похожа на всех толстых, довольных жизнью годовалых младенцев. Фрося, тощая и бледная, будто наспех начирканная на прозрачной кальке, никак не могла найти в этой счастливой девочке хоть отдалённого сходства с собой. Она просто поверила, что в её жизни когда-то давно было это мгновение, были мама и папа, которые её любили. Эта вера не имела зрительного образа, но как лампадка теплилась в груди и согревала в тяжёлые времена, которые чёрной вереницей с самого раннего детства шли за Фросей по пятам.

Эту фотографию ей отдала соседка, баба Клава, с которой каждое утро, на заре, они выгоняли на пастбище деревенских коров.

— Держи! — сказала она однажды. — Нашла давеча у себя. А мне-то зачем? Своего добра некуда девать. Нажила мусора за все-то годы… Выкинуть вроде жалко, всё ж таки люди были. Бери. Должно быть, это твои родители, а, значит, и ты собственной персоной…

Никто в деревне не знал, когда именно и куда пропали её родители. И что с ними сталось.

— Сгинули, наверное, — пожимали плечами соседи.

Когда Фрося подросла и стала о них спрашивать, уже никто не помнил их. Они были здесь пришлыми. Появились из каких-то других краёв, пожили недолго, а потом исчезли. Так всегда бывает: чужаки приходят, уходят, потом появляются и пропадают новые. И все они оставляют за собой след не глубже, чем осенние листья, которые гоняет по свету, ветер.

Однажды вместо Фросиных родителей в их доме зажгла свет и растопила печь старуха, должно быть, отцова мать. Она же стала дальше растить их дочку. Бабушка оказалась не доброй и не заботливой — только от голоду и холоду не дала умереть младенцу. Не приласкала. Не пожалела…

Когда Фросе исполнилось шесть лет, вся работа по хозяйству и мелкий приработок, легли на её острые, вздёрнутые плечи.

Старуха никогда не отвечала на расспросы Ефросиньи, которая молила и упрашивала рассказать, хоть что-то о судьбе её родителей, какими они были, откуда пришли. Однажды старуха схватила её за руку и притащила на кладбище.

— Вот здесь они. Поняла? Здесь. И больше не лезь ко мне! А то сильно пожалеешь!.. — прошипела она.

Не рассчитав силы, а может и специально, старуха толкнула девочку, и та упала на запущенную, застланную пожухлой травой могилу с покосившимся крестом и отмытой добела табличкой.

Старуха давно скрылась из виду, а девочка продолжала лежать на этой могилке и плакать. Она очень любила и маму, и папу. Всем сердцем. До дрожи. До боли.

Больше любить ей было некого.

С тех пор Фрося никогда ничего не спрашивала у бабушки, но каждую свободную минуту проводила на могиле родителей. Поправила её, как смогла, убрала, посадила лесные цветы.

Старуха больше на кладбище не показывалась. Ни разу. Вскоре она захворала, а потом слегла. Поначалу всё больше ругалась, винила в своей болезни Фросю: «Надо было тебя, крысёныша, утопить, чем так бездарно лишиться жизни…» — зло шипела она с печи.

Потом забредила и чем дальше, тем хуже, а когда слова все закончились, захрипела голой ненавистью — так, что и подойти к ней лишний раз было страшно. Особенно ночью… Особенно, когда в их тусклое оконце заглядывало бледное лицо луны.

«Неужели она когда-то дала жизнь моему отцу? — с грустью думала Фрося, с головой прячась под одеяло от холодной, страшной ночи и от своей единственной родственницы. — Может быть, мой папа был таким же?.. Чужим, злым, чёрствым… Нет! Этого не может быть! Он был хорошим! Очень хорошим!!!» — Сердце девочки сразу поднималось на защиту, вступалось за человека, которого любило и помнило, не смотря на давнюю разлуку и плотный, чёрный занавес памяти.

Огромное, любящее сердце Фроси согревало её маленький мир, едва сокрытый от посторонних глаз тонкой человеческой оболочкой.

 

Схватка с медведем

 

Игнат жил на хуторе, у самого леса. В небольшой избе, возле которой заканчивалась деревенская дорога.

Игнат не растил огород и никогда не засеивал поля, весь участок возле его дома зарос полевыми, душистыми травами, вместо сада шелестели осины и клёны. В этой запущенности было что-то исконное, дикое, буйное, свободное.

Фрося любила бывать в гостях у дяди Игната, пить чай с диким мёдом, слушать его длинные сказочные истории, которые он всегда рассказывал с большим умением и удовольствием. Игнату нравилось, что возле него всегда вьётся деревенская детвора. И он никогда не жалел для ребят своего времени и чая.

Единственное, что всегда пугало Фросю — это голова медведя, насаженная на высокий кол, вкопанный возле крыльца его дома. Пугало до того, что начинали трепетать и отниматься руки.

Это была страшная, здоровенная голова, покрытая рубцами и струпьями. Шерсть висела клоками, пасть была ощерена, по зубам ползали мелкие жучки и черви. Один глаз у медведя был выбит и зарос корявым, уродливым шрамом, место второго занимал блеклый стеклянный шар.

Игнат тоже был пришлым, как и Фросины родители. Откуда он пришёл, не знал никто. Даже он сам. Голова медведя была единственной вехой его прошлого, поэтому он хранил и берёг её. Тем более, это была славная веха.

 

…Медведь-людоед много месяцев держал всех в страхе. Он подкарауливал людей, терпеливо выжидая свою добычу, тёмными ночами приходил в деревню и бродил по улицам, кидался на заборы, убивал собак. С первыми лучами солнца он, хромая, возвращался в чащу леса. Но страх у людей не проходил. Казалось, что в любую минуту медведь может появиться снова. Он поселял такой ужас, что никто не решался выйти с ним на бой. Медведя-убийцу не брали пули, он не боялся огня. Казалось, что это не зверь, а проклятие.

Люди теперь не смели и близко подойти к лесу. Никто не ходил за ягодами и грибами, не заготавливал дров и сена на зиму. Впереди всех ждала смерть — чудовищно быстрая от когтей медведя или долгая и мучительная в цепких когтях голода и лютых морозов.

И тогда трое деревенских мальчишек решили всех спасти. Их ослепила жажда подвига. Ребятам казалось, что они хорошо подготовились к этой смертельно опасной встрече. Была в их арсенале и отрава, завёрнутая в куски мяса, и самодельные бомбы, и многоходовый план действий, который они держали ото всех в тайне.

Ночью накануне их похода, людоед буйствовал в деревне, сломал клеть у дома, задрал коз, пытался вломиться в дом.

Мальчишки пошли в лес днём, когда ярко светило солнце, и сосны плавились от августовского зноя. Ребята понадеялись, что им удастся обнаружить логово медведя, оставшись незамеченными. Удастся подбросить свои гостинцы и сразу вернуться домой.

Они осторожно пробирались между деревьями, пытаясь найти следы людоеда и приметы его жилья. Шаг за шагом мальчики погружались всё дальше и всё глубже в сумеречную чащу, где даже днём было темно, как поздним вечером. Никто из них не заметил, что медведь бесшумно следует за ними, провожая их в своё логово. Единственный глаз медведя сверкал от предвкушения: скоро ненависть его должна была насытиться. Хотя бы на время…

— Он! — истошно завопил Макар, бывший самым младшим в компании. — Медведь! Бежим!

— На дерево! — скомандовал Славка, и стал подпихивать Макара, помогая тому взобраться на большую, старую берёзу, возле которой они в тот момент оказались.

Лезть на дерево для мальчишек было не ново. Они ловко и сноровисто забрались по корявому, ветвистому стволу, оказавшись высоко над землёй. Сегодня их подгонял страх, жарко дыша в спину.

Серёга, самый старший из ребят, не раскис от страха и не растерялся, а стал торопливо выкидывать из своей котомки куски отравленного мяса. Но медведь только повёл в их сторону носом и подскочил к дереву. Ему нужны были не подачки. Наслаждаясь ужасом людей, он медленно сдирал огромными когтями берёзовую кору, рычал и мотал из стороны в сторону своей исполосованной шрамами головой.

— Он сейчас нас! с корнем вырвет! — вскрикивал Макар, вцепившись в ствол руками и ногами.

— А мы ему так!

— И так!..

Славка и Сергей бросали в медведя самодельные бомбы. Одна за другой они взрывались рядом с убийцей, но не пугали его, а подзадоривали. Медведь яростно ревел и бесился, из ощеренной пасти его хлопьями падала розовая пена. Он не желал сдаваться, обхватил дерево и начал подниматься.

— Братцы, конец нам! — охнул Славка.

— Меня мамка дома ждёт, — заплакал Макар. — Она сказала, чтобы я недолго сегодня… чтобы возвращался скорее…

Дерево дрожало и трещало под весом медведя. Зверь приближался. Берёза оказалась не спасением, а ловушкой.

— Так, всё! Спрыгиваем, и сразу бегите! А я попытаюсь задержать. Прыгаем на три! — выкрикнул Сергей. — Три!

Ребята спрыгнули, но тут же, не сделав ни одного шага, увязли в зыбком мхе, старались выбраться, суетились, теряли время… Медведь спускался не спеша, ему не нужно было торопиться. Кора из-под его когтей летела изорванными лоскутками во все стороны.

— Скорее! Не успеете же! — отчаянно кричал Сергей, помогая товарищам, бросаясь то к одному, то к другому. Но понимал, что уже поздно, что время упущено. Теперь никто не успеет спастись…

От ужаса всё померкло перед глазами, будто внезапно на землю упала ночь: тяжёлая, дурманящая и скользкая. Жизнь уже растворялась в этом мраке. Уже было больно, хотя зверь медлил и не наносил ударов, упиваясь их страхом.

В это последнее мгновение, которое оставалось у них на земле, мальчики увидели рядом с собой взрослого мужчину. Он появился внезапно, будто вышел из-под земли.

— Бегите домой, птенчики, — спокойно сказал он, не глядя на ребят.

Всё его внимание было занято медведем, он уже примеривался к нему, рассчитывал силы, готовился к нападению. В руках у него не было ни ножа, ни топора.

Мальчишки отбежали в сторону, забились за валежник и, захлёбываясь, вдыхали свежий, пронзительно ароматный лесной дух. Это был подаренный воздух, выкупленный для них незнакомым человеком.

…Огромный зверь, распалённый ненавистью, с рёвом и клокотанием раз за разом набрасывался на мужчину. Человек не сводил со зверя напряжённого взгляда, угадывал удары и уклонялся, отступал, уводя медведя от детей, выигрывая для них время жизни.

Каждая минута этой схватки весила как год. На глазах у ребят мужчина стал седым.

Удар… Новый удар… Человек повержен. На земле. Седина его окрасилась кровью и заполыхала среди серебристых мхов.

Медведь, запрокинув голову, издал торжествующий рык. Теперь ему уже ничего не стоило прикончить свою добычу.

— Нельзя! Так нельзя! — Сергей с криком выбежал из укрытия, перед глазами всё потемнело от внезапной решимости умереть, но спасти других.

Зверь перевёл на мальчика пьяный, мутный взгляд, решая его судьбу. Это продолжалось лишь долю секунды, но человек успел ею воспользоваться. Рывок, когда все силы брошены вперёд… Мужчина вскочил на ноги, обхватил медведя за шею и, выламывая челюсть, задушил его.

В тот день время, как во сне, принимало разные формы, то растягивалось до бесконечности, то мгновенно, как пружина, складывалось, скрывая, сплющивая события. Никто из ребят не успел понять, как это произошло, у всех в памяти запечатлелась только одна картина: медведь в агонии ползёт к своему логову, вырывая когтями куски мха, а человек сидит на земле, обхватив свою окровавленную голову руками…

Когда мальчишки помогали ему подняться на ноги, то впервые рассмотрели мертвенно-бледное лицо своего спасителя с горящими карими глазами.

— Не бойтесь, всё позади… — рассмеялся он, оскалив ровные, крепкие зубы, и потерял сознание.

Мальчики на еловых лапах притащили мужчину в деревню. И с тех пор он остался жить среди них, в доме на опушке леса. После схватки с медведем он потерял своё прошлое, не помнил ни имени, ни фамилии, не помнил и места, откуда пришёл.

— Называйте меня Игнатом, — сказал он однажды. — Мне нравится это имя. Переводится оно знатно — огненный, воспламенённый… Хорошо ведь?

— Медведь лишил этого человека родного дома и племени, но подарил ему нечеловеческую мудрость, — говорили об Игнате старики.

В деревне он быстро снискал уважение своей рассудительностью, добротой и внимательностью.

Родители спасённых ребят собрали всё необходимое для обустройства на новом месте и принесли к его дому на опушке леса.

— Спасибо, мил человек! Не доглядели мы, а ты спас и наших ребятишек, и нас всех от чудища, себя не пожалел! Что могли, собрали тебе на первое время… Не побрезгуй…

Игнат поблагодарил их и сказал, чтобы всё принесённое положили рядом с шестом, на котором болталась отрубленная голова одноглазого медведя-людоеда.

Потом так и повелось, если кто-то приносил Игнату гостинец, то оставлял рядом с шестом, под головой медведя.

 

Жалейка

 

— Дядя Игнат, дядя Игнат! — Фрося с криком вбежала в незапертую калитку и, испуганно озираясь на медвежью голову, постучала.

— Кто ко мне пожаловал? — распахивая дверь, спросил Игнат. — А-а-а, это ты, Ефросинья. Я думал, мышка полевая или птичка небесная в дверь ко мне скребётся. Так поглядишь, в чём душа только держится, да? А как присмотришься — кремень, а не ребёнок… В чём же твоя сила? Никак понять не могу… — тихо добавил он и задумчиво улыбнулся. — Что-то случилось?

— Дядя Игнат, бабушке моей совсем плохо! Помогите! Пожалуйста! — всхлипывала Фрося.

— Не удивила ты меня… — горько усмехнулся Игнат. — Давно умирает твоя старуха, да только умереть никак не может… Жжёт её изнутри огонь и не гаснет, и не сожжёт дотла.

— Не поможете? — девочка вскинула на него мокрые от слёз, огромные глаза. Игнат был её последней надеждой.

— Ну, пойдём, посмотрим, что можно сделать… Есть у меня одно верное средство, чтобы ей полегчало, — раздумчиво проговорил мужчина. — Подожди здесь, я соберу всё необходимое…

Боясь оставаться один на один с медведем, Фрося побрела к калитке. «Умрёт… точно умрёт… раз даже дядя Игнат так сказал…» — думала она и тихо плакала.

— Не вешай нос раньше времени! — бодро догнал её Игнат. — Жизнь — штука самая бесценная в этом мире, от неё просто так не отказываются. Зубами за неё цепляются. Когтями друг у друга вырывают. Не все это, конечно, понимают, но бабушка твоя прекрасно знает цену человеческой жизни. Поверь мне, она всё сделает, чтобы пожить на земле как можно дольше. А когда такой настрой у пациента, и доктору легче, верно? Вдвоём, глядишь, мы и справимся с её хворобой, — подмигнул он Фросе и быстро зашагал в деревню, не замечая, что девочка едва поспевает за ним.

 

Старуха лежала в прежней позе и хрипела.

— Что-то, мать моя, ты совсем раскисла! — посмотрев на неё, сказал Игнат и покачал головой. — Неси, Ефросинья, кипяток, будем травы зашпаривать, отвар готовить живительный для твоей бабушки.

Пока Фрося хлопотала у печки, Игнат развязал узелок из красной материи и разложил по порядку коренья, травы, блестящие камушки и большие медные монеты.

Ближайший доктор в белом халате со шприцами и стетоскопом, находился за сотни километров, поэтому все давно привыкли лечиться народными средствами и умирать, когда пробьёт час. Их деревню, потонувшую в лесах и болотах, цивилизация давно бросила вымирать естественной смертью как ненужный пережиток прошлого. Никакие новшества современной жизни здесь не приживались. Многие дома стояли пустыми, ветшали и падали, вслед за своими хозяевами.

С появлением в деревне Игната, жизнь стала легче. Он обладал даром заговаривать болезни и ослаблять боль, знал полезные свойства растений и грибов. «Либо он мудрец и провидец, либо, до встречи с медведем, он был врачом и травником», — говорили люди, поражаясь тому, как ловко Игнат вылечивал их от разных болезней.

«Мне нужно, чтобы все вы были здоровее здоровых», — любил, посмеиваясь, приговаривать тот, когда навещал больных.

 

Отвар Игнат готовил не торопясь, вдумчиво. На дно большой глиняной плошки он положил сначала камни и коренья, затем стал выкладывать травы, но не без разбору, не все подряд, а в какой-то, ему одному известной, последовательности.

«Круг замкнись и запрись», — бубнил он, сворачивая травы кольцами и раскладывая по дну плошки. В получившиеся углубления он положил монеты и залил дымящимся кипятком.

— Неси рушник! — кивнул он Фросе, застывшей в ожидании чуда.

Когда девочка принесла большое, расшитое полотенце, Игнат выложил на него прогретые монеты и закутал их, чтобы тепло не развеялось раньше времени.

Напоив больную отваром, он подозвал девочку и велел положить монеты, одну за другой, на виски, на лоб и на горло больной.

Когда Фрося послушно выполняя его поручение, прикладывала последнюю монету, старуха вдруг закричала громким, треснутым голосом: «Она здесь! Здесь!»

От неожиданности у девочки потемнело в глазах, и она чуть не упала со скамейки, на которой стояла. Игнат поймал её и помог сесть.

— Видишь, сработал отварчик, сработал! А скоро ещё лучше ей станет. Смотри, какой голос прорезался! Небось, и с печи теперь поднимется.

Страх ещё пульсировал в висках, раздувая вены, стучал в ушах, мешая понять, о чём громко и отрывисто кричала старуха. Девочку трясло так, что стучали зубы.

— Она вышла наружу! Я не хочу! Не хочу! Не слушай голоса мертвецов! Жалейка вышла на волю… Не зарыта… Не утоплена… Не ищи… не смотри… Не слышь мертвецов!

Прокричав истошно последние слова, старуха замолчала и впала в дрёму.

— Пусть поспит, сон завсегда лучший друг больного, — торопливо проговорил Игнат, но было видно, что мысли его уже заняты чем-то другим. — Хм, жалейка… Это уже не одуванчик с корнем…

— Дядя Игнат, о чём говорила бабушка?

— Бред это! Мало ли что ей там привиделось… Не вникай, здоровее будешь.

Игнат поднялся, собираясь уходить.

— Ну, будет тебе! — улыбнулся он, положив руку Фросе на голову. — Успокойся. А то принесу орехов, и будешь орехи мне колоть как Щелкунчик. Что зря зубы стучат?

Девочка попыталась улыбнуться. Но улыбка не изменила грустного, испуганного выражения её лица.

— Спасибо вам! — тихо сказала она.

— Ну чего ты? Всегда рад помочь другу. Давай ей пить оставшийся отвар до вечера. Ну и поменьше беспокой её. А если хуже станет, зови меня…

Игнат уже подошёл к двери и взялся за ручку, но остановился, скрытые мысли не давали ему перешагнуть порог…

— Это бред. Понимаешь? Обычный бред, — сказал он, повернувшись к Фросе, но в голосе его слышались борьба и сомнения. Помолчав немного, он добавил: — Да, интересно… однажды я уже слышал о жалейке…

— А что это такое? Жалейка… — испуганно спросила девочка.

— Пастушья дудка. Народный музыкальный инструмент… — Игнат ещё помолчал, обежал тревожным взглядом комнату, потом торопливо добавил: — Но старуха твоя говорила о другой жалейке. С помощью той жалейки можно ночью, при свете луны передать один вздох мертвецу, и, пока у него есть этот воздух, поговорить с ним. Но это всё бред! Конечно, бред! И легенды. Не обращай внимания… — отмахнулся он большой, белой рукой и, не прощаясь, вышел из избы.

 

Поиск

 

Фрося, подобрав ноги под себя, сидела на лавке. Её сильно лихорадило от страха, руки тряслись. Но, не смотря на смятение и непонятный ужас, который сковывал и леденил её тело, в голове пульсировала мысль: «Я должна найти жалейку! Это ведь так просто, отдать всего один глоток своего воздуха, чтобы поговорить с мамой! С моей настоящей мамочкой и папой!»

Сколько она просидела в оцепенении, Фрося не знала. Время в её жизни не имело никакого значения. Поднималась она, когда кричали первые петухи, а ложилась лишь когда заканчивалась вся работа.

Большие часы, висящие на стене, остановились очень давно и больше ни разу не показали правильного времени, упрямо оставаясь в далёком прошлом. Они остались молчаливым напоминанием чего-то, что уже окончательно стёрлось из памяти.

Стряхнув окаменение, Фрося обошла сначала комнату, потом кухоньку, заглянула на полки, просмотрела все немногие вещи, которые хранились в буфете, но ничего нового не находила.

«Какая ты, жалейка?» — шёпотом спросила девочка. Круг за кругом, она обходила и просматривала каждый закуток своего дома. И вдруг заметила, что сердце её бьётся не ровно, страх сменяется трепетом, руки леденеют и не слушаются, когда она проходит мимо печи. Заглянув внутрь, в самое жерло, где как самоцветные камни, ещё сверкали догорающие угли, девочка увидела её. Сомнений не оставалось. Мерцая красноватыми сполохами, среди золы стояла жалейка — простая, небольшая по размеру дудка, сделанная из тростниковой палочки и бересты.

Преодолевая страх и оцепенение, Фрося протянула дрожащую руку и взяла жалейку. Сильнее страха, было у неё желание узнать правду, услышать хоть на одно мгновение голос мамы.

Осторожно вытерев с жалейки рушником золу и пепел, девочка приложила к губам пищик, но не решилась дунуть. Воздух, который был в этот момент в её лёгких, стал плотным и тяжёлым от страха.

«Какая же ты, жалейка?» — снова подумала девочка и положила её себе за пазуху.

 

Как и сказал Игнат, старухе стало легче. Она проснулась и окликнула:

— Фроська, дай пить! Где ты ходишь?!

 

До позднего вечера жалейка жгла грудь, ни на минуту не давая о себе забыть, заполняла все мысли, сковывала все чувства. Очень скоро и невозможно долго тянулся этот день. Иногда казалось, что только недавно небо порозовело от утренней зори, но воспоминания об Игнате, о криках старухи и о жалейке упрямо улетали куда-то далеко в прошлое.

Нахлынувшая на деревню ночь и пугала, и радовала.

Отдав остатки отвара и дождавшись, когда старуха уснёт, Фрося тихо вышла из дома и через серебристые поля, по знакомой тропинке побежала на кладбище.

 

Ночь на кладбище

 

Кладбище находилось сразу за деревней. Это был невысокий холм, покрытый со всех сторон, как чешуёй, разномастными надгробиями, кое-где виднелись покосившиеся, почти истлевшие от времени кресты. Сюда столетиями хоронили умерших, каждую пядь земли занимали чьи-нибудь кости и сгнившие остатки гробов. На вершине холма стояла почти разрушенная, заросшая терновником церковь. Дороги к ней уже давно не было, её захватил буйный и густой, как клубы колючей проволоки, чертополох.

Ночью кладбище казалось более живым, чем днём. При солнечном свете, оно было спокойным и застывшим, как фотография. Сейчас же, впотьмах, мелькали чьи-то неразличимые тени, тишину рвали резкие, пронзительные крики.

Сжавшись, не глядя по сторонам, вздрагивая от ужаса, и не веря, что происходящее — правда, а не сон, не пустой бред старухи, Фрося бежала к знакомой могилке.

— Мамочка! Мамочка! Надеюсь, ты меня слышишь, мамочка! Я так хочу услышать твой голос! Хоть на секундочку, хоть на одно мгновение, — сквозь слёзы шептала она. — Папа, спаси меня! Папочка, милый, пожалуйста, помоги мне вас найти. Я так стосковалась! Я больше не могу без вас…

Девочка встала на колени рядом с могильным холмиком. В ночной прохладе, словно в благодарность за заботу, сладко благоухали цветы.

Дрожащими руками Фрося вытащила из-за пазухи жалейку. Обмирая от страха и одиночества, она приложила трубочку к губам и выдохнула всю накопившуюся боль и надежду.

Раздался резкий, гнусавый, приторный звук. Он вплёлся в крики ночи и в одно мгновение разлетелся по ощеренному ночному кладбищу, поднимая в чёрное небо сонных ворон.

Сознание девочки помутилось от ужаса, перед глазами поплыли красные пятна.

— Мамочка! Папочка! — в голос зарыдала девочка, припав к могиле родителей, уткнувшись как в материнское платье, в заросли цветов.

И тут холодная костлявая рука вцепилось ей в плечо.

— Это она… Жалейка… Я так ждала тебя!!! — не то прорыдал, не то прорычал чей-то хриплый голос за спиной у Фроси. — Отдай мне жалейку! Отдай! Она должна была прийти ко мне! Ко мне! Слышишь?! Отдай!

Эта рука трясла Ефросинью, сжимала до боли её плечо. Кто-то скрипел, а не дышал ей в затылок. И требовал отдать её последнюю надежду. А Фросе было страшно шелохнуться, страшно обернуться и посмотреть на то существо, которое стояло рядом с ней.

— Умоляю! Идём со мной! Умоляю, помоги мне! Потуши огонь в моём сердце! Он полыхает! Он страшно жжёт меня… — Рука ослабела и отпустила девочку. — Умоляю, помоги!.. Она пришла к тебе…

Спрятав жалейку на груди, превозмогая ужас, леденея от предчувствий, Фрося обернулась. Рядом с ней на коленях стоял скелет, обтянутый сизой кожей. Одежда истлела и висела лоскутами, довольно длинные волосы, когда-то убранные в косу, сбились в комья и колтуны, сцепленные чертополохом и репейником. Глаза впали, из этой чёрной глубины выступали и лились по проторенным бороздкам слёзы.

— Подари мне, убийце, один твой вздох! Мне больше ничего не нужно! Только один вздох, чтобы я услышала их голоски… Одно мгновение… один вздох…

Скелет женщины поднялся. Даже в темноте было видно, как жутко сверкают её глаза.

— Не бойся меня, Ефросинья. Ты любишь маму и папу, значит, ты меня поймёшь. Пойдём со мной…

— Кто вы? — с трудом вымолвила девочка, давясь страхом и сжатыми, невыплаканными слезами.

— Никто… — горько ответила женщина, и понуро побрела между надгробий. — Теперь никто…

«Это не моя мама… Откуда она появилась? Что ей нужно?!» Беззвучные слёзы заливали лицо, Фрося кусала губы, чтобы не обронить на ночном кладбище даже тихий звук.

Запинаясь о могилы, о выбравшиеся из-под земли узловатые, кривые корни, девочка обречённо следовала за женщиной. Она понимала, что та не оставит её в покое. «Нужен только один мой вздох… А потом я буду свободна. Она меня отпустит…» — пыталась успокоить себя Фрося.

Скелет женщины, будто подкошенный, рухнул на одну из могил. Девочке показалось на мгновение, что он сейчас прямо на её глазах превратится в прах.

— Родные мои, простите меня! Простите! Я так виновата перед вами! Я так люблю вас, я так тоскую! Моя жизнь тоже закончилась, когда я оставила вас, всех трёх моих деточек здесь, в этой страшной могиле… Если бы я только могла вас вернуть! Отзовитесь, родненькие… Отзовитесь, мои бесценные… Простите, свою мать, что ушла в тот вечер, оставила вас без помощи, без защиты. Не спасла, не вытащила… Не сберегла… — Женщина то с нежностью гладила холм, то била себя в грудь.

Фрося с содроганием наблюдала за этой бурей материнского горя. В этот момент девочка могла убежать. Но она стояла, как прикованная. В сердце её тоже было слишком много любви и тоски. Невысказанной, до конца невыплаканной, беспомощной…

Жалейка нагрелась и обжигала грудь, будто тоже сочувствовала горю этой матери, потерявшей детей. Будто жалела её и стремилась скорее помочь.

Фрося достала дудочку и прошептала:

— Я готова…

Потом приложила её к губам и выдохнула в неё глоток своего воздуха.

Из-под земли послышался детский плач и крик:

— Уходи!

— Ловушка!

— Из неё сам не выберешься!

— Простите меня, дуру! Да-а-а! Вы не смогли сами выбраться! А я не помогла! Не сберегла! Не спасла вас! Простите, любимые мои! Простите!!! Душа моя рвётся от боли!

— Не так…

— Мы стали сви…

Голоса стихли. Остались только рыдания матери, страшные как рык смертельно раненного животного.

Фрося задыхалась от ужаса. Он сжимал голову, сдавливал грудь, вытягивал силы. Девочка упала на землю рядом с обезумевшей женщиной, не чувствуя своего тела.

И увидела, как сквозь могильную землю просачиваются призраки. Хотелось кричать, хотелось забиться куда-то, спрятаться, но Ефросинья продолжала безвольно, как кукла, лежать на земле и не могла пошевелиться.

Как ночная дымка, подсвеченная луной, из-под земли стали появляться сначала руки, потом головы. Над могилой поднялись трое детей. Старший казался ровесником Фроси. Он прижимал к груди малыша. Рядом с ним стояла маленькая девочка, она будто пряталась за ним от своей матери. Призрачные силуэты их были изорваны, огромные дыры и пустые глазницы наполняла тревожная, промозглая ночь.

— Любимые мои! Деточки! — охнула женщина и бросилась к ним, желая обнять своих детей за ноги, целовать их и вымаливать прощения. Но руки её проскальзывали сквозь них и вцеплялись в холодную, сырую землю. — Деточки! — завыла она и стала царапать руками могилу и корчиться от боли. — Простите! Простите! Простите меня!

— Уходи! — холодно проговорил старший сын и свободной рукой приобнял сестру. — Ты нас бросила. Ты закрыла дверь на ключ и ушла. И мы горели в огненной ловушке, и не могли выбраться. Зачем ты теперь нас беспокоишь?! Вспомнила про нас? Поздно! Иди, куда хочешь, теперь ты свободна. Иди туда, куда ушла в тот вечер. Мы больше не помешаем тебе…

— Теперь ты гори! — сказала девочка, и уткнулась лицом в руку брата.

— Уходи! — повторил мальчик.

— Деточки, простите! Я так люблю вас! Я тоже не стала больше жить! Я с вами! Здесь, рядышком… Деточки! Деточки мои!

— Среди нас тебя нет. От жизни ты отказалась сама, у тебя её никто не забирал. А мы сгорели, потому что ты нас бросила. Уходи! И больше никогда не приходи.

— Простите! Простите! — обезумев от горя, выла женщина и рвала на себе волосы.

— Мы стали святыми, — сказала девочка. — Нам без тебя хорошо.

— Скоро настанет ночь примирения, — нехотя, через силу, проговорил мальчик. — Когда на небе встанет большая красная луна, наша луна, приходи сюда. Если придёшь, простим. Если нет, гори огнём…

И они исчезли. Подобно туману призраки побледнели и развеялись над своей могилой.

Будто от удара, грудь пронзила резкая боль. Последнее, что увидела Фрося — чёрные и глубокие как могилы, впалые глаза женщины-скелета.

 

Разрушенный храм

 

Очнулась Ефросинья перед самой зарёй. Она лежала на подстилке из сена и ветоши в каком-то заброшенном, облезлом углу. Рядом с ней сидела та женщина с кладбища и тихо, чтобы не побеспокоить её забытья, плакала, хороня в себе вопль душевной боли.

— Кто вы? — спросила Фрося, вглядываясь в её почти исчезнувший с этого света силуэт.

— Я их мать… Это я пошла сплетничать и пить чай к подружке, когда они уснули. Это я, вот этой рукой закрыла дверь на замок. Это я ушла, когда из печи вылетели искры и подпалили избу. Я убийца! Мне нет прощения… Когда же снизойдёт красная луна! Я так жду её! Я так долго жду её… — Женщина рыдала и ритмично как в набат била кулаками себя по коленям.

— Это же случайность… — попыталась успокоить её девочка. — Вы же не хотели этого…

— Не хотела?! Это кошмар, который сжёг меня изнутри! Это огонь, который полыхает во мне с тех самых пор. Не хотела… Я должна была находиться рядом с детьми и спасти их! Или погибнуть вместе с ними.

— Как вас зовут? Я почему-то вас никогда не видела прежде…

— Ты называла меня тётей, когда я ещё жила, — сквозь слёзы улыбнулась она. — А теперь я никто. Могильный червь, ползающий по кладбищу, на коленях вымаливая себе прощение.

— Тётя, вы знали моих родителей? — с надеждой спросила Фрося.

Женщина молчала, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону, так, будто получала по щекам хлёсткие удары от своего горя.

— Тогда они были живы… мои детки… Не сгорели… Не возненавидели меня…

Из деревни послышался крик первого петуха.

— Тётя, мне пора… — поднялась девочка, услышав его протяжный, приглушённый полями, оклик. — Можно я буду к вам приходить?

Но та ничего не ответила. На заре мать, пережившая своих детей, выглядела ещё ужаснее, чем в мертвенном свете ночи.

— Я приду к вам… Скоро… — пообещала девочка и стала по разбитым камням, через заросли колючего тёрна, и обветшалых надгробий пробираться домой.

Выйдя с кладбища, Ефросинья поняла, что эту ночь провела в разрушенном храме.

 

— Где тебя черти носили? — закричала старуха с печи, едва Фрося переступила порог родного дома. — Ты что хочешь уморить нас голодом?! Нужно выходить в поле, а тебя нет!

— Простите… — прошептала девочка.

Зачерпнув ковш воды, она сделала несколько глотков, торопливо повязала на голову косынку и вышла на улицу.

Бабушка была настолько чужой и холодной, что за всю жизнь Фрося ни разу не смогла обратиться к ней на «ты».

 

Пастбище

 

Ефросинья едва держалась на ногах, словно отдала не вздох, а всю свою жизнь, оставив себе крошечную капельку, которая, как росинка, дрожала в груди, готовая вот-вот сорваться и упасть в землю. Каждый шаг давался девочке с большим трудом. Дороге до пастбища не было конца.

— Ты чего, Фроська, качаешься-то как подкошенная? — удивилась баба Клава. — Совсем тебя, похоже, старуха твоя уморила.

— Болеет она, плохо ей совсем… — ответила Фрося.

— Ага, плохо ей. А тебе зато вон как хорошо! Вот язва-то на твою голову свалилась… — Баба Клава выругалась и зло тряхнула своей стриженной, огненно-красной, крашеной головой. — Погоди, дойдём, а там ужо я тебя накормлю, горемычную.

Баба Клава даже отдалённо не напоминала пастушек, которых изображают на пасторальных картинах — тонких, изящных и нарядных, в красивых платьях и шляпках. Это была жилистая, грубая старуха, которая много ругалась и курила. Казалось, что лицо её покрывали не морщины, а глубокие трещины.

От прежней жизни, в которой у неё были дети и муж, остались только груды разнообразного хлама и старый, беззубый кот. Муж давно умер, а дети выросли и уехали отыскивать своё счастье среди цивилизации, за тысячи и тысячи километров от своего дома и матери…

 

Стадо медленно брело по вытоптанным полям к дальнему пастбищу, на котором ещё оставалась густая и сочная трава. Фрося спотыкалась на кочках и ухабах.

— Давай, держись за меня что ли… — баба Клава протянула девочке свою сухую, чёрную от загара и работы руку.

Они так и шли дальше, держась за руки.

— Шевели окороками! Что, в консерву торопишься?! — так старуха изредка окликала отстающих коров.

А Фрося думала, что роднее бабы Клавы у неё нет никого на этом свете. Или есть? Почему её родители не ответили ей из могилы? Погибшие дети ответили… Страшно, жутко, но ответили. «Пусть они тоже уже призраки, тени, пусть ужасные мертвецы, пусть ругают меня… Только бы одним глазком увидеть маму и папу…» Потом девочка вспомнила, о том, что скоро настанет ночь примирения, когда живые смогут встретиться с мёртвыми.

«Я тоже приду! Всё равно приду!» Чтобы увидеть родителей, Фрося готова была пойти куда угодно, даже в могилу, даже ещё дальше — в саму пропасть. В этом мире её ничего не держало.

— Ну чего дрожишь-то? Сама не хвораешь ли? — Баба Клава оценивающе, искоса посмотрела на девочку и спросила: — Уж не собралась ли ты часом, душечка, за своими родителями отправиться?

Фрося вздрогнула и во все глаза уставилась на старуху. Случайно ли она бросила эти слова или что-то знает?

— Рано тебе туда, успеешь… — баба Клава отвела глаза и сплюнула. — Прежде чем в землю лечь, нужно зачерстветь получше, чтобы продержаться в родной землице подольше, а то черви быстро растащат: ни духа, ни памяти от тебя не останется. Живи! И назад не оглядывайся. Иди, иди! Вперёд! — старуха выкрикнула последние слова так, будто приказывала. — Не оглядывайся… Никогда не оглядывайся на прошлое, — добавила она уже тихо, с болью и хрипом.

— Я на кладбище сегодня ночью была, в храме. С тётей там ночевала, — сказала девочка.

— С кладбищенской сумасшедшей?! Вот уж тебя, душечка, угораздило! С полоумной старухой всё время кукуешь, правильно, теперь ещё задружись со Стаськой-сумасшедшей. Вот и сама кукукнешься! Брось ты это пока не поздно. Слышишь меня? Брось!

— Жалко тётю, она будто и сама умерла. Места себе на земле не находит, по детям тоскует…

— Дура она! Сама во всём виноватая. Мы ж, когда дом её погорел, всей деревней помочь хотели, дом снарядить собирались, хозяйство какое-никакое приготовили для неё. Всё ж понятно, не нужно сто лет на свете жить, чтобы горя отхлебнуть. Вот ты, от горшка два вершка, а сколько уже успела горечи этой напробоваться? То-то и оно. Главное, не оглядываться. Дальше жить нужно. Что случилось, то уже всё равно случилось. Нас не спросило: надо это нам или нет? Готовы али не готовы принять? Всё! Ничего не воротишь, правильно говорят: «что упало, то пропало». А вот что осталось тебе на счастье, то и неси дальше, и береги! Другого-то не будет. А Настасья и последнее выкинула — себя. Совсем помешалась она, в могилу к ребятишкам своим бросилась, когда мы их закапывали. Тело её оттудова мы, конечно, достали, а вот умишко и сердце, видать, там так и остались…

Коровы свернули на заросшее травой поле и остановились, привлечённые сочными, ароматными пучками травы.

— Подремли здесь под берёзками, горемычная, небось, и без тебя справлюсь, — усмехнулась баба Клава. — Только сначала чаю сладкого выпей, да хлебцем прикуси. Глядишь, и полегче станет.

Старуха достала из котомки свой обед и протянула девочке. А сама, не торопясь, заковыляла разнимать двух повздоривших коров.

Фрося прислонилась спиной к берёзе и отщипнула кусочек хлеба. Недавно поднявшееся солнце начало пригревать, лениво разбредались по полю коровы, мирно шелестела листва, убаюкивая, отгоняя далеко прочь ночной кошмар.

Фрося начала уже задрёмывать, как вдруг на груди её словно вспыхнул костёр. Это без огня полыхала жалейка. Она напомнила о себе грубо и внезапно. Есть кошмар, от которого невозможно так просто отмахнуться и забыть. Он будет неотступно следовать за тобой, куда бы ты ни пошёл. Будет стоять за спиной, а однажды столкнёт в бездну, которую давно для тебя заготовил.

От неожиданности девочка вскочила на ноги и поскорее вытащила берестяную дудочку из-за пазухи. Она оставалась точно такой же, какой была прежде, но жгла руки и поселяла в душу тревогу. Фрося ещё не догадывалась, в какую игру она попала и что ждёт её дальше.

 

На старой, замшелой берёзе, возле которой девочка хотела отдохнуть, виднелся длинный прямоугольный срез. Когда-то очень давно, кто-то вырезал ножом кусок коры. Засечки затянулись, но шрам, почерневший от времени, остался.

Эта берёза до самой своей гибели будет молчаливым и безучастным свидетелем события, которое стало началом, истоком одной бездонной беды.

 

Вторая попытка

 

Преодолевая усталость и отвращение, Фрося открыла дверь своего дома и зашла в горницу. За работу на пастбище девочка получила крынку молока и кусочек сливочного масла.

— Пришла? Не запылилась?! — выкрикнула старуха, заслышав её возвращение.

— Налить вам молока? Ещё тёплое. Парное молочко… — спросила Ефросинья, привычно пропуская мимо себя ненависть старухи.

— А что? С голоду я подохнуть должна? Давай, умори свою бабушку голодом! Отплати за всё моё добро.

Девочка глубоко вздохнула, пытаясь высвободиться от обиды, которая накопилась за жизнь на этого странного, озлобленного человека, подала старухе кружку молока с ароматной кружевной пеной и торопливо вышла на улицу. Тяжело и неприютно ей было в стенах некогда родного дома.

Больно было видеть тёплый свет и в чужих окнах, там, где мирно теплилась жизнь за общим столом у натопленного очага. Легче было бродить по полям, там, где все, как она, были сиротами, озябшими на ветру.

Девочка шла опустошённая, не разбирая дороги: ни мыслей в голове, ни чувств в душе, только тоска — пронзительная, непроглядная. Ноги цеплялись за пряди пожухлой травы, но Фрося не осознавала этого. Перед собой она видела только разверстую могильную яму и чёрную тень, которая тянулась к ней оттуда, хваталась за неё и затягивала к себе.

Когда мрак этого странного забытья рассеялся, девочка нашла себя на кладбище возле могилы родителей. Низкое солнце уже растаяло и разлилось где-то за холмом, отсвечивая на небе оранжевыми и малиновыми бликами. Скоро должна была вернуться ночь.

— Мама, мамочка, здесь ли ты? Папа, где же вы? — тихо спрашивала Фрося, склоняясь над могилой. — Почему вы не отвечаете мне? Где вы? Среди живых или среди мёртвых? Где мне искать вас?

Солнечный свет иссяк, почернели деревья, заросли чертополоха стали гуще и оскалились. Девочка застыла и ждала, когда взойдёт луна, когда можно будет снова попытаться поговорить с родителями, отдав им свой вздох.

Время сгустилось, почернело и начало медленно подниматься из земли. Сначала оно заполнило низины, а потом и всю округу и потянулось к небу. Оно померкло последним. Лишь тонкий серп луны, прореха в черноте, продолжал светиться другим, потусторонним и чистым светом.

В зарослях терновника прошуршали чьи-то торопливые шаги. Они звучали ровно и уверенно. Человек шёл привычной для себя дорогой, не искал, не плутал, не запутывался в колючих ветвях.

— Стаська! Жива? Аль помёрла? — как карканье вороны по кладбищу разлетелся хриплый оклик бабы Клавы. — Вот тебе и молоко, и хлеб. Живи, дурёха, пока дышится…

Не ожидая ответа, старуха пошла домой. Уже скоро, с рассветом должен был начаться новый трудовой день.

Выждав время, чтобы соседка успела уйти достаточно далеко, Фрося приложила к дрожащим, помертвевшим губам дудочку. Казалось, не вздох, а само сердце вылилось наружу с заунывным криком жалейки.

Но, как вопль в подушку, этот звук пропал мгновенно, едва появившись. И вновь настала гробовая тишина. Только сердце стучало гулко и испуганно. Ничто не потревожило могильного покоя. Родители не проснулись от своего последнего сна, не заговорили…

Закутанная, спелёнатая мраком, Ефросинья побрела домой. С каждым шагом, она понимала, что родители отдаляются от неё, расстояние между ними становится таким огромным, что преодолеть его не хватит ни сил, ни времени.

…Не раздеваясь, Фрося легла на лавку. Тишина и темнота, делали её слепой и глухой. Надежда, умирая, всё больше тускнела и, наконец, совсем погасла.

Когда землю осветила заря и из каждого живого двора закричали наперебой петухи, девочка поднялась, будто и не спала, и вышла во двор. После этой ночи она стала другой. Отчаявшись и потеряв надежду, человек превращается в механическую игрушку.

 

Первая весточка

 

На пороге Фрося столкнулась с Игнатом.

— Ну как дела-то у вас? Жива старушка? — спросил он, внимательно всматриваясь в белёсое, окаменевшее лицо девочки.

— Жива, — кивнула она.

— Ей стало лучше, да? Я правильно понял? — улыбнулся Игнат. — Средство-то было верное. Гарантированный результат…

— Дядя Игнат, спасибо вам за всё, — прошептала Фрося.

— Ну уж так и за всё! — расхохотался Игнат, сверкнув белоснежными зубами. — Ладно, не бери в голову, ступай по своим делам, а я всё-таки зайду, проведаю свою пациентку, побалакаю, чтоб не скучала.

 

День был бескрайним и однообразным как поле. Но далеко-далеко впереди мерцала на солнце чёрная кромка леса. Фрося всматривалась в даль, стараясь разглядеть ту черноту, которая притаилась в ожидании её. Девочка теперь наверняка знала, что тоже, как и её родители, уже обречена.

Солнце медленно плыло по небу и уходило всё дальше. Когда оно наконец соскользнуло в лес, на землю легли острые, чёрные тени с лохматыми лапами.

Наступил вечер. Сытые коровы торопились домой, им не терпелось избавиться от накопленного за день молока. Они устали и хотели скорее вернуться в хлев.

— Совсем ты квёлая какая-то, — покачала головой баба Клава, когда они вернулись в деревню. — Пойдём-ка ко мне, я тебя и покормлю, и спать положу, и дёргать не стану, как твоя кровопийца. Ужо и так все соки из тебя выудила, смотреть страшно… А ежели понравится, так и вообще оставайся у меня жить. Я тебя не обижу.

— Спасибо, баба Клава, вы очень добрая… Но мне пора, простите… — прошептала Фрося, взяла заработанные припасы и побрела домой.

— Как знаешь, душечка. Но если надумаешь, приходи. С тобой-то вдвоём мы хорошо заживём, не скорбно, — добавила она, глядя как удаляется поникшая фигурка девочки.

А Фрося подошла к дому, взялась за холодную и ржавую дверную ручку и поняла, что не может переступить этого порога. Боль и отвращение мешали сделать небольшое усилие, чтобы открыть рассохшуюся дверь и зайти к себе домой.

Молча постояв под дверью отцовского дома, Ефросинья развернулась и побрела на кладбище.

— О! За один день дважды встретились, — догнал её Игнат. — Ну что, поздравляю, пациентка наша встала на ноги. И это не чудо, учти, чудес не бывает, это другая сила, другая наука!

Фрося смотрела под ноги и не отвечала. Всё её существо заполнилось безразличием и тусклой пустотой.

Когда дорога расщепилась и девочка свернула на тропинку, ведущую к кладбищу, Игнат остановился, проводил её взглядом и вдруг выкрикнул:

— Жалейку сделал твой отец! Это его рук дело. Ты должна это знать…

Дальше их пути разошлись, Игнат возвращался к себе домой, а Ефросинья шла к отцу и матери. «Это папа сделал?» — думала девочка и всматривалась в берестяную дудочку, стараясь разглядеть какой-то знак, оставленный родной рукой, стараясь почувствовать тепло отца. Это была первая за долгие годы весточка от родителей…

Но почему дудочка, которую сделал отец, вызывает мертвецов?!

 

Безумная

 

Могила как всегда была тиха и безразлична. Фрося возвращалась и возвращалась сюда с надеждой получить ответ или хотя бы какой-то знак, что родители её любили, что и сейчас, находясь в каком-то другом мире, они помнят её и жалеют. Но находила здесь только полнейшее равнодушие и тишину. И даже теперь, когда появилась папина жалейка, родители молчали.

Опустившись на колени возле могилы, девочка впервые осознала, что держит в руке узелок с едой, которую сегодня заработала в поле.

Вечер становился густым и сумрачным, до полуночи оставалось несколько часов, Фрося решила навестить Настасью. В сумерки одиночество всегда ощущается острее и больнее, чем днём.

В разрушенном храме было темнее и тише, чем на кладбище. На полу лежали груды разбитого кирпича, во мраке они казались свежими могилами, сквозь старые стены проросли кусты терновника.

— Тётя! — позвала девочка.

Детский голос пронзительно зазвенел посреди развалин.

— Кто здесь? — взволнованно вскрикнула Настасья.

Глаза начали уже привыкать к темноте, и девочка смогла разглядеть тонкий силуэт тёти Насти. Она отделилась от чёрной стены и начала пробираться навстречу к девочке.

— Кто ты? Зачем ты пришла ко мне? — испуганно спрашивала она.

— Тятя, я — Фрося. Помните? Я обещала прийти снова. Я пришла…

Сумасшедшая, обронившая в могилу детей свой ум, не потеряла сердца, как считала баба Клава. Оно осталось с ней и стало её проклятьем, источником вечной муки.

Подойдя в девочке, Настасья обняла её и горячо зашептала:

— Фросенька, милая, да как же я тебя могу забыть?! Ты подарила мне такое сокровище! Я же с ребятишками своими поговорила. Я теперь счастливая! Да, совсем счастливая! Я теперь к празднику готовлюсь, к встрече с детишками. Я ведь снова смогу их увидеть и прижать к себе, приголубить. И они меня простят. Простят! Они ведь святые. Помнишь, Фросенька? Они у меня святые…

Настасья прижимала девочку к себе и гладила её по голове. И страшным было это объятие, будто обнимал не живой человек, а восставший мертвец, лишившийся плоти и тепла. От женщины веяло могильной сыростью и холодом.

Фрося пыталась унять дрожь и отогнать ужас, находиться рядом и разговаривать с Настасьей, было невыносимо. Хотелось скорее уйти от неё, хотелось спастись, пока не поздно отойти подальше от края пропасти, по которому бродила обезумевшая мать.

Удерживали на месте ни её костлявые руки, а сочувствие, жалость и своя собственная боль.

— Спасибо, что пришла ко мне, Фросенька. Ты такая ещё живая, от тебя исходит тепло. А знаешь, я уже и забыла, что живые люди такие тёплые. Это так хорошо, что ты ещё такая тёплая. Удивительно! — по-детски радовалась сумасшедшая.

«Пока тёплая», — с горечью подумала Фрося, и обречённо последовала за Настасьей в угол, который та обжила и отмыла своими слезами.

Они устроились в гнезде из старого тряпья. Ефросинья достала молоко и хлеб из своей котомки, чтобы разделить ужин с этой женщиной, которая когда-то в другой жизни знала её родителей.

— Тётя, скажите, кем были у меня мама и папа?

— Людьми, — охотно откликнулась Настасья. — Хорошими людьми, сердечными. Знаешь, такие люди очень дорого ценятся. В них много тепла. А во мне уже ничего не осталось, за меня и грошик взять дорого, всё равно никто не даст…

— А кем они были? Что делали? Что говорили? — спрашивала девочка, хотя понимала, что ответа не получит. Вытащить правду из безумия труднее и безнадёжнее, чем из могилы.

— Помню, говорили они так: «Давай, Настенька, детки наши, когда вырастут, дружить будут. Твоя младшая доченька с нашей Фросюшкой ровесницы…» А мама твоя ещё обещала из ситцевого обреза вам платьишки одинаковые сшить. Только не успела она… А хорошие бы получились платья, жаль… Весь ситец, как поле, мелкими незабудками устлан был. Я прежде даже и не видела такого красивого отреза.

Фрося тихо заплакала, не в силах терпеть эту муку.

— А давай, Фросенька, сейчас этот кусочек хлеба моим деткам отнесём? В могилку. Ты ведь не против, верно? Тебе ведь не жалко? Там, в могилке, твоя названная подружка лежит… Я вот всё думаю, вдруг им на том свете не хватает чего? Они же маленькие все, вдруг их кто-нибудь большой обделяет? Пойдём, прикопаем с краюшку в землицу этот кусочек, может и на душе у меня поуспокоится, может, поутихнет как-то. Я так всегда делаю…

 

Лица и призраки

 

Пока Настасья хлопотливо искала в груде ветоши самый лучший и чистый лоскут, чтобы завернуть в него кусок хлеба для детей, Фрося выбралась из развалин и побрела по кладбищу. Уже смеркалось. Вот-вот должны были засиять звёзды и луна.

— Фроська, что ты тут делаешь? — окликнула девочку крупная, горластая баба.

Варвара была самой шумной в их деревне. Она всегда первая лезла в драки и устраивала скандалы, когда кто-нибудь ущемлял её права. «Вся седая, а ума так и не нажила. Вот бедовая баба!» — осуждали её соседи.

Даже Варварина корова, Сатанка, была взбалмошной и бодливой, и доставляла пастухам больше хлопот, чем всё остальное стадо.

— Поди сюды. Сюды. Я тебе конфетку дам, — покрикивала Варвара, подзывая девочку.

Фрося не стала отвечать на её вопросы, но покорно подошла к ней.

— Держи, раз обещала, — протянула Варвара большую, чуть расплющенную шоколадную конфету. — Ты, знаешь, это ведь я его убила, — мотнула она головой в сторону покосившегося бетонного креста. — Давно это было, да и случайно. По молодости. То честная драка была, всем дорогим клянусь! Он сам виноват, сам неудачно упал, ну и помер. Меня за это никто и не осудил. Непонятно было со стороны, кто в этой горячке кому задвинул. Да и у меня самой совесть чиста. Так и знай это! Но вот в чём штука, — понимаешь? — чем дольше живу на белом-то свете, тем больше мне хочется узнать, сильно он там на меня обижен, или уже отлегло у него. На том-то свете, говорят, уже ничего не тяготит. А ты как думаешь?

— Не знаю, — прошептала Фрося. — Надеюсь, что не тяготит…

— Чего тут надеяться?! Доставай свою дудку, и узнаем наверняка. Тяготит или не тяготит? Это ведь и тебе тоже надо знать: почему вдруг твои мамка да папка тебя бросили, чем ты так уж им насолить успела? За год жизни… Загадка. Верно?

Это был точный и хорошо рассчитанный удар в самое сердце. Девочка окаменела от этих слов. Даже не почувствовала обжигающей боли: жалейка вновь распалилась и прожигала ей грудь.

Варвара схватила Фросю за плечи, резко встряхнула, а потом без труда подняла от земли и заглянула в лицо:

— Ну чего ты, дурёха? Дуди в свою дудку, и всё станет на свои места.

Фрося вынула из-за пазухи жалейку не потому, что хотела помочь Варваре, а потому что боль становилась сильнее, её уже невозможно было терпеть.

— Давно бы так, — холодно прокомментировала Варвара и опустила девочку на землю.

Чтобы поскорее избавиться от женщины, которая скорее задушит, чем выпустит из своих рук, Ефросинья зажмурила от страха глаза, приложила к губам пищик, и выдохнула…

Жалейка прозвучала в этот раз слабо и пугливо.

— Уходи! Забыла и правильно… — послышался из могилы сиплый, будто сильно простуженный голос.

— Да и забуду! Не проблема. Ты только скажи, обижен ты на меня? Или простил?

Если бы разверзлась могила, и оттуда всколыхнулось адское пламя, то и тогда Варвара бы не дрогнула.

— Чего умолк? — с раздражением выкрикнула она. — Давай, отвечай! Простил или нет?

Фрося отошла в сторонку, села на скользкую ото мха скамью и обхватила голову руками, стараясь укрыться от того, что должно было последовать дальше. Призраки, которых она увидела в ту первую ночь на кладбище, продолжали преследовать её, занимали мысли, появлялись рядом, когда мир охватывала темнота, проскальзывали мимо лица, стоило только прикрыть глаза.

Она не видела, как из земли появился призрак убитого Варварой человека, только слышала его жуткий, треснутый голос, вцепляющийся острыми осколками не только в мозг, но и в кожу:

— Убийца! Ты ещё смеешь приходить ко мне на могилу и чего-то от меня требовать?! — взревел он. — Вон! Вон! Вон отсюда!

Этот крик сдирал с тела кожу, вырывал душу. Фрося бросилась бежать, спотыкалась об оградки и надгробия, падала на твёрдую как камень землю, спрессованную временем и дождями. Девочка вся расшиблась, одежда её изорвалась о кусты и болталась клочьями.

Когда Фрося упала в последний раз, то уже не смогла подняться. Сильнее чем тело, пострадала её душа. Ефросинья лежала на земле и даже не пыталась пошевелиться, встать и идти дальше. Чёрное небо слилось воедино с чёрным кладбищем. Зачем превозмогать себя, если идти некуда?..

— Ефросиньюшка! Ты ли это? — вкрадчиво заговорил знакомый голос. — Деточка, солнышко моё ясное, ты мне очень нужна. Слышишь меня, родная моя? Поднимайся, голубушка, скорее. Здесь рядом… Рядышком всё… даже идти-то никуда не нужно будет. Давай сама потихоньку вставай, мне-то с тобой не сдюжить, старая я стала, слабенькая… — причитала ещё одна Фросина соседка, стараясь поднять девочку с земли или хотя бы повернуть её к себе лицом, чтобы просьба точно дошла до адресата.

Сделав усилие, Фрося села и посмотрела на старушку. «Неужели и она кого-то убила?» — безразлично, машинально подумала девочка.

Старушка, баба Тиша, всегда опрятная и румяная, жила особняком от прочих. При встрече приветливо улыбалась, раскланивалась и осыпала всех бисером красивых и ласковых слов. Никогда никого не обидела, правда, и не облагодетельствовала. Все знали, что обращаться к Кристине Андреевне за помощью совершенно бесполезно.

— Вот и молодец! Вот и умница! — радовалась баба Тиша, что девочка начала подавать признаки жизни. — Фросюшка, в деревне поговаривают, что ты помогаешь разговаривать с мертвецами. Поговоришь ещё разок? Тебе же не жалко для старушки одного вздоха? Ты вон какая молоденькая, у тебя ещё вся жизнь впереди, ещё надышишься, а я уже старушка, помирать скоро… Понимаешь?

Сначала огромной чёрной тенью, а потом и всей своей тучной фигурой на старушку навалилась Варвара.

— Ой, это ты, Варварушка?! — испугалась баба Тиша и привычно запричитала: — Ты ж моя золотенькая, что ты делаешь на кладбище в такой поздний час? Тут и зашибиться насмерть можно, коли так бежать-то. Варварушка, ты бы поосторожнее…

Но та не отвечала. Она неслась вниз с холма, не обращая внимания на преграды. Казалось, что она не с холма спускается, а падает в пропасть. На лице её окаменел ужас.

— Что это с ней? — удивлённо проговорила баба Тиша, провожая взглядом летящую вниз фигуру.

Но быстро оправившись от этой внезапной встречи, старушка начала вновь изо всех сил тянуть Фросю за руки, а когда девочка поднялась, потащила её за собой.

Шли они действительно не долго. Баба Тиша остановилась у одной из могил и зажала руками рот, будто сдерживая вопль скорби. Молчание затягивалось, провисало, давило своей бессмысленностью и пустотой. «Зачем это всё?!» — тоскливо думала Фрося.

— Вот здесь нужно подудеть чуточку в твою жалейку и всё. Мне же много-то не нужно! Я и просить бы не отважилась чего-то особенного. Дунь один разочек и беги, куда собиралась. А я век тебе благодарной останусь!

Чтобы не упасть, Фрося привалилась к надгробию, вытащила жалейку и выдохнула ещё один глоток воздуха.

— Можно было и не так громко! — испуганно зачастила баба Тиша, потом присела к могильному холмику и проговорила: — Солнышко ты моё ясное, душенька моя раненная, в мире, где нет скорби и болезней, нашла ли ты покой?

— Нашла, — простонав, тяжело откликнулась мёртвая земля, покрытая редкими, пожухлыми сорняками.

Услышав этот голос, баба Тиша вскочила на ноги и отпрянула в сторону. На лице её проступил неподдельный ужас.

— Ну и хорошо! И хорошо! Рада я за тебя, драгоценная моя. Значит, всё правильно было сделано. Значит, так и надо было, понимаешь? Всё на пользу. На твою пользу. Здесь-то уж как ты хворала, как страдала! А там, видишь, успокоилась. Ну и хорошо! Хорошо…

— А чего хорошего?! — из земли сверкающим вихрем вырвался призрак совсем юной девушки и накинулся на старушку. — Хорошо, что я на твоём пороге померла?! Потому что тебе стало жалко для меня воды. Потому что тебе не захотелось возиться с больной. — Девушка взмахнула руками, будто собиралась обрушить на бабу Тишу всю свою обиду и гнев. — Я жить хотела! На земле хотела жить!

Старушка затряслась, схватила Фросю и, укрываясь ею, забормотала:

— Ну что ты? Что ты? Я-то причём… Ты уже пришла больной… Совсем больной… Я просто не успела тебе помочь… И всё! Я не виновата. Понимаешь, просто не успела…

Призрак в ярости бился над своей могилой. С каждой минутой он всё больше темнел и становился злее. Наконец остался только чёрный силуэт. Эта метущаяся чернота, сверкающая ненавистью была страшнее самой смерти. Та косила свои жертвы бесстрастно, а призрак готов был броситься и растерзать и старушку, и девочку, потому что те жили, дышали, грелись на солнце, а скелет этой девушки, обезличенный, изуродованный разложением давно томился под прессом тяжёлой, сырой земли.

Девушка рассмеялась яростно, а когда её жуткий смех затих, с издёвкой проговорила:

— Всё, Кристина Андревна, последние песчинки в твоих часах сыплются. Хорошо тебе? Вот и получается, что ты всю жизнь прожила, а так и не успела никому помочь. И не надейся, слышишь, не надейся! Жизнь, прожитую для себя, на этот свет не перетащишь, она на земле сгниёт, а ты под землёй. А в нашем мире ты покоя не найдёшь!

— Сделай что-нибудь, не бросай меня, — давясь горячими слезами, прошептала баба Тиша Фросе в затылок.

— А ночь примирения? — холодея от ужаса, девочка обратилась к призраку.

— Есть такое дело… Ночь примирения… А ты-то, дурочка, зачем ей помогаешь? Присосавшемуся клещу не служат, жизни своей не отдают, а травят. Травят! Хотя… пусть и она приходит. Свидимся…

Проговорив это, призрак растаял в сыром ночном воздухе. Холодно и безразлично посверкивали звёзды. Они были очень далеко… На самом дне чёрного неба.

— Да-да, ночь примирения… Игнат, замечательный, рассудительный мужчина, говорил уже мне про ночь примирения. Придётся идти… Делать-то нечего. Не гнить же целую вечность? Ужас… Вот ужас-то какой со мной приключился… Другой кто — и ладно бы, а я не должна… Гнить…

Обдумывая, как лучше обустроить свою судьбу на том свете, баба Тиша облизывала пересохшие губы. Фрося смотрела на неё с отвращением. Из милой старушки прямо на глазах она превращалась в змею, противную, холодную и гадкую.

Покачиваясь от изнеможения души и тела, девочка побрела дальше по кладбищенскому холму, напичканному со всех сторон мертвецами, судьбами и непрощёнными обидами. С каждым шагом ей становилось всё хуже. В какой-то момент она окончательно потеряла связь с реальностью, её сознание шагнуло в пропасть сумрачного мира. Движение продолжилось, но теперь девочка летела. Вокруг был безграничный мрак и холод. Один за другим проносились серебристые, расплывчатые призраки, они корили кого-то, они были обижены, им было больно… Пустые глазницы, бездонные дыры вместо сердец, злые, как рык, выкрики… Призраки вихрем налетали на девочку и увлекали её за собой, вниз, на самое дно мира мертвецов.

Фрося не понимала, где находится, что с ней происходит. Не думала о том, что вскоре окажется там, откуда нет выхода. Она смотрела на всё отстранённо, издалека, будто это происходило не с ней, а с кем-то другим, далёким и совершенно незнакомым.

Ужас от этого полёта в бездну наносил тяжёлые увечья телу девочки, оставшееся лежать посреди могил, у души её он отнимал веру и надежду.

Перед тем как погас последний отблеск света, Фрося увидела, что призраки — это лишь тени, летучие и лёгкие тени того, кто чёрной, бесформенной, шевелящейся массой наполняет дно.

 

 

 

Часть вторая. Травля

 

Слухи

 

Утром в деревне вместо петухов закричали вороны. Заря поднялась в положенный час, но была бледной и безжизненной, и ей не хватило сил осветить мир.

Впервые никто не вывел коров в поле. Не доенные и не кормленные они жалобно мычали в хлевах. Горько выли цепные собаки. Деревня опустела, нигде не видно было людей.

Игнат шёл по пустынной улице, заглядывая в заброшенные дворы. Многие калитки были распахнуты настежь.

— Эй, хозяева! — окликал он. — Что конец света настал?! Эй! Кто-нибудь есть живой?

Никто ему не отвечал. Только в доме Фроси горел огонёк. Зло шаркая, по горнице ходила старуха.

— Пропала девчонка! — не здороваясь, сказала она. — Всё! Бросила меня, бесстыжая!

— Может, с ней что-то случилось? — спросил Игнат. — Погляди-ка на себя, ты аж помолодела за последние дни, — усмехнулся он и добавил: — Да за тобой не ухаживать надо, а замуж пора выдавать!

— Она мне по гроб должна! Пусть и служит, отдаёт всё до последнего, — огрызнулась старуха. — А потом… и замуж выйду, — уже спокойнее добавила она.

Что случилось в деревне и куда все подевались, она тоже не знала, уже много лет старуха не выходила дальше своего крыльца.

Игнат не стал засиживаться, проведав её, он пошёл дальше, чтобы разобраться в том, что произошло в деревне.

Односельчан он нашёл на кладбище. Все собрались у подножия кладбищенского холма, сбились в толпу, взбудораженную, крикливую.

— Люди добрые, что происходит-то? Конец света? Апокалипсис? — выкрикивал Игнат, стараясь привлечь к себе внимание.

— Ночь примирения! Только так всё получится…

— И я пойду.

— А как иначе? Я с вами.

— А меня душа до сих пор гложет, я куда угодно пойду, чтобы только помириться.

— Тут же языческое капище было, куда идти-то? В капище?! Жутковато всё это…

— Не хочешь, не иди. На поводке, небось, не потащим. А мне позарез надо хоть на минуточку туда попасть. Как там Олька моя? Простила ли, что за всю жизть слова доброго не выдавил из себя. Али всё супонится…

— Капище, значит, было, а церквы нашей будто здесь никогда и не стояло, да?! Верное это место. Здесь они все зарыты, наши кровные, сюда и прийти нужно, как повелели.

— Так ведь не в церкву же идти предлагают, а куда-то внутрь… стало быть, где капище пряталось…

— Да что у вас тут происходит?! — Игнат растолкал толпу и протиснулся в самую середину.

Из сбивчивых, испуганных слов, вырывающихся то криком, то шёпотом, Игнат узнал, что в эту ночь несколько человек побывали на кладбище и с помощью Фросиной жалейки смогли увидеть своих умерших родственников и знакомых. Потревоженные призраки говорили об одном, звали на кладбище в ночь примирения, когда взойдёт красная луна и откроется вход.

— А вы хоть знаете, что это за ночь такая? Знаете, куда приведёт вас тот ход? Честное слово, вы же — как дети малые! Расходитесь по домам и займитесь делом, у вас там коровы уже как медведи орут! — рассмеялся Игнат и стал выбираться из толпы, но теперь его не выпускали.

— А ты, значит, всё знал, да?

— А куда приведёт тот вход? Говори, не томи!

— Тебе хорошо, ты никого не помнишь. Жизть твоя с тебя началася, тобой и закончится. А нам-то как быть?!

— Я хочу пойти! Мне надо! Обязательно надо…

— Всем надо…

Игнат долго молчал. Когда все умолкли в ожидании его разъяснений, он задумчиво проговорил:

— Дело-то, конечно, ваше. Хотите — идите. Если есть такая решимость, отговаривать не стану. Порыв-то, вроде как, благородный: очистить совесть, примириться с ближним.

— А луна?

— Что это за луна такая? Красная…

— Каждую ночь на небо восходит луна, — неспешно начал Игнат. — Иногда она почти сокрыта тенью земли, иногда её скрывают от наших глаз облака. Но луна, сама по себе, сияет каждую ночь. И очень редко на небо поднимается красная, огненная луна, светило преисподней, мира мёртвых. Только она может открыть на краткий миг вход в могильный холм. Огненная луна даёт возможность живым проникнуть на другой край жизни и повидаться там со своими близкими. С тем, кто однажды не по своей воле уже перешагнул этот порог и не имеет сил вернуться обратно.

— Так это же нас шанс! Как потом дождёшься такого случая?

— Нельзя упускать!

— Ага, сейчас не решишься, профукаешь, а потом мучайся! Ну уж нет!

— Я понимаю, что каждому из вас не хватило десяти, пятнадцати минут, а то и секунд жизни, чтобы успеть что-то сказать или что-то сделать для своих близких. Да, для многих ночь примирения — единственная возможность наверстать упущенное. Некоторым из вас я уже говорил это. Но подумайте, готовы ли вы ради этого бросить свои дела и вернуться сюда, на кладбище, поздней ночью и в кровяном свете луны сойти в могилу? Это путешествие не для слабонервных, уверяю вас.

Баба Тиша робко спросила у Игната: «А вернуться-то мы оттудова сможем?» Но он не услышал её слабого, подрагивающего голоса.

— Куда угодно и пойдём и спустимся! — гаркнула Варвара, заглушив вопрос старушки.

— Всем вместе ничего не страшно, верно? Мы же как одна семья!

— Я лично и один готов пойти…

— Я тоже…

Все были полны решимости и воодушевления. Волновал только один вопрос: когда это произойдёт? Когда можно будет наконец сбросить тяжёлый груз, которым снабдила каждого совесть. Со временем этот груз не усыхал, не растрачивался, а становился всё больше и тяжелее.

Игнат обещал помочь и высчитать дату, когда приблизится ночь примирения.

Толпа быстро рассеялась, каждого ждали дела и обязанности: надо было покормить скот, прибрать в домах, приготовить обед, привести в порядок хозяйство и огороды. Сидеть, сложа руки, и ждать, когда взойдёт кровавая луна — такая роскошь была доступна не многим. Пока жизнь продолжалась, всё должно было идти своим чередом.

 

Забытье

 

Фрося не приходила в себя, лежала мертвенно бледная и ко всему безучастная. На девочку было больно и страшно смотреть: бледность её, подсвеченная изнутри блёклым огоньком, делала её похожей на призрака.

Сумасшедшая Настасья нашла Ефросинью той же ночью. Забрав, по глотку, всё её дыхание, односельчане, которые один за другим приходили на кладбище и молили девочку о помощи, даже тогда, когда она была уже почти без сознания, прошли, не заметив, мимо её хрупкого тела, лежащего между могилами. Каждый был слишком потрясён своим собственным переживанием и своим страхом от встречи с привидением. Обличающим. Жутким до судорог. Не простившим.

Настасья принесла и, как могла, приютила девочку в своём углу, растирала её ледяные руки и плакала, плакала…

— Мои детушки сгорели, а ты, моя голубка, замёрзла. А я где была? Где я? Где? — задыхалась женщина и била себя кулаком в грудь, словно выколачивала из своего сердца нестерпимую боль.

 

— Стаська! Выходи! Я тебе поесть принесла.

С первыми вечерними сумерками на кладбище появилась баба Клава и остановилась у пролома в стене храма, ожидая Настасью, но та не выходила. Слышался только её отчаянный крик, который бился между осколками купола.

— Что ж ты с собой делаешь? — буркнула сочувственно баба Клава, поставила узелок на камни и собралась уходить, но не ушла…

Всё в ней закалил и задубил ветер, кроме сердца. Оно не стало сухим, не скукожилось не смотря ни на какие испытания и бури.

Когда баба Клава нашла впотьмах Настасью, то увидела рядом с ней бездыханную Фросю. Старуха кинулась на колени, обхватила девочку, прижалась ухом к её груди, стараясь уловить хоть лёгкий шёпот детского сердца.

— Жива! — выдохнула наконец баба Клава. — Жива, слышишь?! — громко выкрикнула она, чтобы вернуть Настасью из морока, в котором та пребывала. — Всё! Хватит наконец себя жалеть! Сколько можно?! Поднимайся! Вместе мы скорее принесём Фроську в деревню. Ей срочно нужна помощь.

Вдвоём они бережно перенесли девочку с кладбища в тесный, забитый старыми, ненужными вещами, домик пастуха.

— Не стой, Стаська, не стой! Беги к Игнату на край деревни. Сейчас тебе нельзя сплоховать, поняла? Беги! Ты можешь её спасти… А я тут, рядышком побуду, компресс какой-нибудь сооружу пока, грелку…

У Настасьи от истощения не было сил не только бежать, но и просто идти. Она брела, покачиваясь, по деревне в которой родилась и выросла, как чужая, как привидение. Люди, видя её, шарахались в стороны и прятались по углам.

Женщина их не замечала, всё в этой жизни ей давно было безразлично. В сердце колотилась мысль, которая заставляла двигаться вперёд: «Могу спасти. Я могу её спасти. Я должна… её… спасти!»

Шаги сумасшедшей были такими же невесомыми и призрачными как и она сама. Лёгкой тенью Настя вошла во двор Игната. Проходя мимо кола с головой медведя, она погрозила пальцем и прошептала:

— Ты — зверь! Убийца! Людоед! Я знаю, кто ты…

Настасья поднялась по ступеням крыльца и постучала, но стук её не нарушил сумрачной тишины, так слабы и беспомощны оказались эти удары. Взявшись за кольцо, женщина потянула дверь, та оказалась не запертой и легко поддалась.

В просторной горнице стоял длинный стол, заваленный полевыми травами, но поначалу казалось, что на нём лежит покойник, закрытый с головой простынёй. Кроме стола, были в комнате стулья, печь и узкая кровать, доски которой едва прикрывало протертое одеяло. Хоть час был не поздний, Игнат спал, вытянувшись во весь свой рост.

Настасья подошла к нему и начала всматриваться в его лицо, оно казалось мёртвым и бездыханным. Застывшие в неподвижность черты, лишённые мимики и привычной доброжелательности, заострились, стали жёсткими и неузнаваемыми.

— Игнат… Игнат…

Едва женщина коснулась его плеча, Игнат проснулся. Увидев рядом с собой сумасшедшую, он отпрянул от неё в испуге.

— Ты пришла мстить? Но у тебя ничего не получится! Ты не заберёшь у меня мою жизнь! Не заберёшь! — выкрикнул он.

— Да, что ты, Игнат, Бог с тобой! Я пришла попросить тебя о помощи… пожалуйста… Фрося наша в большой беде… Заледенела вся, а не сгорела.

Игнат, молча смотрел на незваную гостью, будто с трудом возвращался из мира ночных кошмаров, и никак не мог понять, о чём говорит эта женщина, которая как призрак вдруг из неоткуда появилась у него дома.

 

— Бывает же? Хоронили всё старуху, а закапывать, похоже, будем девочку, — тяжело вздохнув, Игнат поднялся и отошёл от кровати, на которой лежала Фрося. — Не знаю, чем здесь можно помочь. Она уже отдала свою жизнь, разбросала по вздоху направо и налево, а теперь у неё осталась только оболочка. Тлен… Увы, я ничего уже не могу сделать…

— Не уходи, Игнат! — Баба Клава преградила ему дверь. — Можно же что-то придумать! Игнат, ты же всю деревню на ноги поднял. Помоги и сейчас. Тонизирующее что-то дай, сердечко её поддержи! Ну хоть что-то сделай…

— Прости, Клава… — отодвигая её в сторону от выхода, сказал Игнат. А потом, уже на пороге добавил: — Я знахарь, лекарь. Воскрешать мёртвых это не по моей части.

Сойдя с крыльца, мужчина сразу потонул в полночной черноте неба и земли. А баба Клава снова приникла к груди девочки и вновь услышала тихое трепыханье её сердца.

— А я не буду сдаваться! Это что ж такое, хоронить ребёнка раньше времени?! Успеем ещё… похоронить… Давай Стаська, растирай Фросе руки и ступни, а у меня есть лекарство! Вспомнила, есть у меня для неё самое главное целебное средство!

Баба Клава подбежала к шкафу и одним махом выкинула всё содержимое на пол, но не найдя того, что искала, принялась громить свой дом дальше, раскидывала вещи, вытаскивала и выворачивала ящики и бесчисленные коробки, которыми до самого потолка была завалена половина комнаты.

— Живи, живи, живи… — приговаривала тётя Настя, согревая ладони девочки своим дыханием. Ледяные руки получеловека-полупризрака никому уже не могли дать тепла.

— Вот оно! Это лекарство не подведёт!

Баба Клава подбежала к Фросе, отодвинув одеяло, она накинула на грудь девочки большой, лёгкий и белый как облако, пуховый платок. По углам полотно было украшено вышивкой. Кто-то очень старательно и искусно вышил здесь многоцветье полевых цветов.

Сначала на щеках Фроси появился едва заметный румянец, отогнав отблеск стоящей рядом смерти, а потом девочка тихо улыбнулась и прошептала:

— Мама…

— Да, Фросенька, это мамки твоей подарок, это она такую красоту своими руками золотыми сделала! — Баба Клава стояла на коленях рядом с кроватью, и по глубоким, высохшим морщинам текли редкие, сухие слёзы. — Представляешь, связала она, изукрасила так, а затем мне, старой уродине, подарила по случаю знакомства. А куда же я в такой красотище-то пойду? Только народ смешить. Вот, пастушка наша вырядилась! Ха-ха-ха…

 

Первая ласточка

 

Фрося оживала очень медленно, часто впадала в забытье и кошмары. Баба Клава и Настасья ни на минуту не оставляли девочку одну, дежурили возле её кровати по очереди. Поскольку большую часть дня, баба Клава проводила в полях, то в сиделках чаще оставалась Анастасия. Ей помогал старый, потёртый кот бабы Клавы: как только в доме появилась больная девочка, он переселился к ней, обнимал, согревая, ноги и тихо мурчал, убаюкивая её страхи.

— Поглядите на него! — дивилась баба Клава. — Такая любовь на старосте лет разгорелась. Всю жизнь был диким, смурным и вдруг — нате вам!

Жизнь потихоньку начала побеждать, высвобождая из когтей смерти не только Фросю, но и Настасью. Сейчас, когда она была занята заботой о больной девочке, мысли и воспоминания отступили на второй план. И хоть душа горела и болела по-прежнему, постепенно к кладбищенской сумасшедшей начал возвращаться почти утраченный человеческий облик.

 

…Фрося от слабости ещё не могла самостоятельно ходить. Во двор, на завалинку её принесла баба Клава, чтобы девочка наконец вдохнула свежего воздуха и погрелась на солнце.

Утро было очень тёплым и ласковым. Девочка с радостью вглядывалась в глубокое-преглубокое синие небо и медленно плывущие, лёгкие, словно перья райских птиц, облака. Удивительно яркими казались ей цветы, растущие во дворе и маленькие разномастные жучки, которые продолжали, суетясь, свою обычную, каждодневную жизнь. Наблюдая за ними, Фрося вдруг поверила, что всё, что с ней произошло в ту чёрную ночь на кладбище, было всего лишь кошмаром, дикой фантазией болезни. В мире, где всё продолжает стоять на своих местах, не могло произойти того, что осталось обрывками сумрачных воспоминаний в её горящей голове.

Но вскоре оказалось, что покой пришёл ненадолго… Едва баба Клава, взяв хлыст и узелок с обедом, вышла со двора, а Ефросинья осталась одна, к ней на колени, камнем упала мёртвая, закоченевшая ласточка. На лапке её болтался лоскут ткани. «Ведьма, и ты умри!» — было написано на нём кривыми, угольно-чёрными буквами.

Как только девочка увидела эти слова, прекрасный мир ускользнул прочь, уступив своё место черноте. Она заливала глаза, топила сознание в бездонной пропасти, на дне которой ворочалась злая чёрная масса.

Фрося лежала среди цветов, всё так же сновали кругом насекомые и светило солнце, но девочка видела только черноту. Жуткую, непроглядную черноту, которая отбрасывала живые, летучие тени. Призраки вновь накинулись на Ефросинью, и каждый из них кричал, открывая пустую дыру рта о своей ненависти и непрощённой обиде. Вглядываясь в эти пепельно-серые рваные, почти бесформенные силуэты, девочка пыталась понять, нет ли среди них и её родителей, которые тоже сердятся на неё за что-то, ненавидят и не простили…

Беспамятство и сильный жар едва вновь не сломили её хрупкой, едва поднимающейся жизни. И снова спасли девочку только любовь и неустанная, терпеливая забота баба Клавы и сумасшедшей Стаськи.

Но тот, кто объявил девочке войну, не собирался сдаваться. Кто-то сумрачный и жуткий теперь не спускал с Фроси глаз, смеялся над всеми попытками защитить её и выкидывал один за другим страшные фокусы, как кошка, которая уже загнала мышь, уже свела её с ума страхом, но медлит… Упивается этой игрой на грани жизни и смерти…

С той поры Ефросинья нигде не могла найти покоя, кошмары начали преследовать её не только во снах, но и наяву.

Когда девочка выходила со двора, в неё летели камни с нацарапанными рожами, на заборе то появлялась, то пропадала надпись: «Ведьма, умри!»

Однажды среди ночи, Ефросинья проснулась от резкой, жгучей боли в груди, открыв глаза, она увидела, что за стеклом пляшут языки пламени.

Под самым окном полыхало соломенное чучело, наряженное в пропавшую накануне Фросину одежду. Солома трещала, мелкие как рис искры летели и разбивались о стену дома, чёрный дым извивался в адской пляске над чучелом.

Боль в груди стала утихать, только когда ветер смёл с травы последний пепел. В эту ночь Ефросинья больше не смогла уснуть, она боялась даже ненадолго закрыть глаза. И чувствовала, что чёрная тень, которая расположилась в углу её комнаты, наблюдает за ней, и наслаждается страхом, запертым в её груди.

Не спал больше в ту ночь и кот. Подслеповато мигая глазами, он смотрел в одну точку. Когда нечто, что видел только он, приближалось к Фросиной кровати, кот начинал зло шипеть и кидаться в пустоту, защищая девочку от нависшей угрозы.

 

Западня

 

Пойти на кладбище даже при свете дня, было невыносимо страшно. Если бы не тайна, спрятанная и закрытая наглухо, Фрося ни за что на свете больше не переступила границу между живыми и мёртвыми и не перешла бы черту, размеченную сгнившим, покосившимся частоколом.

Из дома бабы Клавы девочка выскользнула тайно, когда хозяйка погнала коров на пастбище, а тётя Настя забылась сном, только с рассветом она обретала несколько часов покоя.

 

Баба Клава не одобряла настырных поисков Ефросиньи. Когда девочка заговорила о том, что должна ещё раз сходить на кладбище и попытаться поговорить с родителями, Клава гаркнула:

— Лучше на цепь посажу, но не пущу! Это понятно? — но успокоившись, добавила: — Ходила, бродила ты по кладбищу, а правду нашла? Что едва не помёрла, это я видела, а чтобы тебе все отгадки на блюдечке выдали, такого не припомню. Не пущу и точка! Настоящая правда может открыться только впереди, когда время для неё настанет. Учись жить с тем, что имеешь. Смотри вперёд и всё узнаешь, когда надо будет. А так, и сама сгинешь, и никому от того пользы не прибавиться. Поняла? Вины твоей нет, нечего тебе замаливать. И обиды в душе не тащишь, такой, чтобы сил идти не оставалось, под тяжестью. А если любишь и скучаешь, так лети вперёд! Любовь даёт крылья, она такая! Даже из простого человека может сделать героя.

Пораскинь умом, и сама поймёшь, вся эта история с кладбищем — чьи-то происки! Умысел. Те, кто умер не сидят по могилам и не ждут, когда с ними поговорить кто-то надумает. У каждого своя судьба, своё место, ничто земное их уже не трогает, судьба-то уже решена, мост в ту сторону перейдён, точки поставлены, тайны открыты. А если так, зачем им твоя жалейка? Сама-то подумай хорошенько, и сразу ясно станет всё. Происки это. Силок это и ничего больше!

 

Разговоры про смерть, кладбище и жалейку при сумасшедшей Стаське вести опасались, старались беречь её и не напоминать, сама она тоже ничего не говорила о своих детях и даже перестала кричать по ночам, только слёзы бежали проторенным путём. Чтобы пересохла река материнского горя — заботы, тепла, крыши над головой было мало, нужно было что-то иное. Примирение… Ей необходима была жалейка. И ночь, когда откроется ход в гробовую пещеру. И Фросе тоже…

Конечно, девочка понимала, что баба Клава по-своему права. И всё, что она говорит — справедливо. Но папина жалейка теплилась, спрятанная за пазухой, и не давала душе покоя, не давала всё забыть и жить дальше, не позволяла отступить.

«Папа, я знаю, ты тоже хочешь поговорить со мной. Я приду… Всё равно приду… Я чувствую, что очень нужна вам с мамой!»

 

Окрепнув настолько, чтобы самостоятельно дойди до кладбища, хотя бы в один конец, девочка выскользнула за ворота и сразу оказалась одна во враждебном, чужом мире. Сегодня, она особенно остро почувствовала это. Здесь, в родной деревне и раньше не было ни одного человека, который бы беспокоился её судьбой. Теперь же её мир сократился до тесного двора и старой избушки бабы Клавы. Кроме безразличия, Фросю опоясывала враждебность. Она не имела формы и цвета и была не видима, но присутствие этой сконцентрированной, злой силы чувствовалось во всём.

— Я ведьма, я ведьма, я ведьма… — в ужасе шептала девочка.

Каждый шаг давался с трудом. Привычное расстояние удлинялось, ноги запутывались в траве. Если бы не призыв папиной жалейки, отчаяние давно бы взяло верх. Но дудочка была тёплой, она будто молила собрать последние силы, но дойти.

Ефросинья, помня обрывки своего кошмара, ждала увидеть кладбище испепелённым, почерневшим, но оно было тихим и забытым как прежде. Только тревожно шелестела листва, и молчали птицы.

На тропинке кто-то начертил: «Ведьма, твоя могила готова!» Острая стрелка указывала вперёд, туда, где покоился прах Фросиных родителей.

Оглядываясь по сторонам, обмирая от ужаса, девочка пошла туда, куда направляла её эта стрелка. По тропинке были раскиданы увядшие цветы, которые она вырастила и за которыми ухаживала всё лето. Уже предчувствуя то, что увидит, Фрося заплакала и подошла к родной оградке.

Могила родителей была разрыта. В рыхлой земле виднелись обломки креста, белела эмалевая табличка. Когда Фрося присела, чтобы подобрать её, послышалось дикое, неистовое улюлюканье, и кто-то столкнул девочку в могильную яму.

Чёрные тени замелькали у края, вниз летели комья земли. Удары сыпались на плечи и голову. Фрося, прижимала к груди табличку, которую, подобно бледной и холодной щеке, целовала каждый раз, когда приходила навестить родителей, плакала и даже не пыталась защититься. Она покорно склонила голову и ждала смерти.

— Хватит! Это уже слишком! Вы соображаете, что творите?! — В могилу к Фросе, сбросив с себя чёрную холстину, соскочил высокий парень, Илья. Закрывая собой девочку, он закричал: — Остановитесь! Это уже не шутки. Стойте! Это плохо кончится!

Но комья продолжали лететь вниз, смеясь и подначивая друг друга, деревенская ребятня продолжала начатое.

— Вы что, сдурели? Остановитесь! Хватит! — девочка, ровесница Фроси тоже попыталась остановить своих товарищей.

— Хватит? А вот и не хватит! — загоготали те и сбросили её вниз.

— Катись к своему братцу!

— Смерть ведьме!

— И её приспешникам!

Парень укрывал собой обеих девочек, основные удары падали ему на спину.

— Хорошо пошутили! Озверели они все что ли? — удивлённо, словно только сейчас очнувшись от общего морока, пробормотал Илья.

Фрося перестала понимать, что с ней происходит, она смотрела на чёрные, пляшущие и гогочущие фигуры и не узнавала тех, кто скрывался под накидками, хотя всех их знала с самого детства. Пугала её не скорая смерть от их рук, а огромный, черный, неподвижный силуэт, который возвышался за их спинами.

То ли деревенской ребятне наскучило это развлечение, и угас пыл, то ли они вовремя одумались, сначала их фигуры, а потом и голоса исчезли вдали.

— Вы в порядке? — спросил Илья у девочек и помог им выбраться из могильной ямы. Убедившись, что серьёзных травм ни у кого нет, он помолчал, а потом взял Фросю за руку и сказал: — Прости если сможешь… Это мы всё устроили. Я, правда, не понимаю, как мы до такого могли додуматься… Это ужас какой-то. Прости!

— Конечно… вы же и спасли меня… — прошептала Фрося дрожащими губами. — А когда вы копали… могилу… Вы видели их? Моих родителей?..

Илья призадумался и, обратившись к сестре, сказал:

— А странно, да? Могила есть, крест тоже… был… А останков ничьих мы не нашли. Ни от гробов, ни от людей…

Лида промолчала. Она только сейчас осознала, что они творили, над чем смеялись и что планировали делать дальше…

Когда брат и сестра проводили обессиленную Фросю домой, Лида тихо спросила:

— Илюш, а ты про костёр помнишь? Как думаешь, они сделают это?..

 

Преследование

 

Ефросинья больше не выходила со двора бабы Клавы. Зачем? Единственное дорогое на земле место, родительская могила, было разорено и осквернено.

— Где же вы?! — плакала Фрося, сидя на завалинке возле старого дома и сиротливо куталась в материнский платок.

Силы не возвращались к девочке, выздоровление и до этого происшествия продвигалось медленно, а теперь остановилось совсем. Слабость и безразличие ко всему практически обездвижили Фросю.

— Что-то ты, мать, совсем у меня раскисла! — однажды, вернувшись с поля, сказала баба Клава. — Давай-ка, поднимайся, и снеси гостинец своей бабушке. Она у тебя, конечно, не сахар, да какая есть, а всё родственница. Подумай, вдруг она там одна голодает? Сходи, проведай, благо, есть чем с ней поделиться. И, глядишь, развеешься чуток. А как вернёшься, и мы поужинаем.

Фрося не стала возражать, покорно поднялась, взяла узелок с припасами и, покачиваясь, вышла за ворота. Пройдя по пыльной дороге до соседнего двора, она подошла к дому, где прожила всю свою жизнь.

Голова у девочки сильно кружилась, дрожали руки. Чтобы не упасть, Фрося привалилась к стене рядом с окном. Нужно было отдохнуть, прежде чем сделать последнее усилие и открыть тяжёлую, разбухшую от старости дверь.

— Она всё равно нам больше не нужна. Помрёт и пусть. Только проще станет, — не то каркала, не то хохотала с печи старуха.

Игнат сидел спиной к окну и не видел Фроси. У него как всегда было отменное настроение, и голос его весело разлетался по дому и просачивался через щели в рамах.

— Уж не ядом ли ты пообедала сегодня, подруга? — смеялся он. — Смотрю на тебя и любуюсь, это ж надо, так ловко с того света выскочила!

Девочка стояла и тряслась, не только руки, но и всё тело её сводила судорога. Ефросинья не поняла, о чём говорила старуха, но в душе её поднялось такое отвращение к этой старой, безобразной женщине, которая называла себя её бабушкой и при этом отравляла изо дня в день её детство, что она вновь не смогла заставить себя войти в дом. Оставив узелок на крыльце, Фрося побрела обратно, туда, где неожиданно нашла понимание и даже любовь.

Но не успела девочка выйти со двора на дорогу, как на неё налетела стая чёрных, завешенных холстинами, силуэтов. Они кричали и улюлюкали как тогда на кладбище. Голоса их были хорошо знакомы, но звучали они дико и чуждо, будто в деревенских ребят вселились какие-то иные существа: злые и безжалостные.

— Попалась, ведьма?!

— Ага! Попалась!

— Ура! Попалась!

— Ты должна гореть на костре!

— Ух, мы тебя поджарим!..

Ворот давно не было, забор тоже частично прогнил и обвалился. Давно лишившись хозяина, всё здесь постепенно приходило в упадок. Бабушка не заботилась о хозяйстве, ей всё было безразлично.

Чтобы не упасть, Фрося обхватила руками уцелевший столб, на котором когда-то висела калитка. В этот миг всё почернело перед её глазами, расплылось и со страшной, немыслимой скоростью понеслось вниз, на дно, туда, где ворочалась и стенала от своей извечной, неизбывной злобы чернота.

— Вяжите!

— Держите!

— Тащите скорее хворост!

 

Детей в их деревне было мало, в основном здесь доживали свой век старики и старухи. Все, кто был в силах, старались уехать, как можно дальше отсюда. Деревня ветшала и вымирала. Ключ жизни бил где-то далеко, за непроходимыми лесами и болотами, к нему стремились все, кто хотел жить и надеялся на будущее. Никто из уехавших не вернулся обратно, поэтому слухи о цивилизации и больших городах со временем всё больше превращались в легенды, щедро снабжённые чудесами, которые научился творить человек и техника, и всё заметнее теряли своё правдоподобие.

Фрося никогда не дружила с деревенскими ребятами, но не из гордости, как считалось, не потому, что не хотела веселиться и бегать вместе с другими детьми от рассвета до заката. У Ефросиньи никогда не было детства и никогда не было времени на игры — всё это было украдено из её жизни. В школу-интернат за триста километров от дома, где деревенские дети проводили большую часть года, встав плечом к плечу, чтобы выжить, Ефросинья никогда не ездила, потому что старуха ни на минуту не хотела выпускать её из виду.

Всегда всем чужая, она была тенью, незаметной, и никому не нужной. Единственное место, где старуха разрешала ей отдохнуть от работы и немного развеяться от своих скорбей — гостеприимный дом Игната. Когда, вместе с остальными детьми, она приходила послушать истории и подремать в тёплом углу у его жарко натопленной печки, на Фросю не обращали внимания и, скорее всего, даже не замечали её присутствия.

И сейчас никому её не было жалко.

 

Войдя в кураж, мальчишки соорудили огромный костёр вокруг столба, к которому привязали Фросю, а девочки уже поджигали бересту, чтобы огонь взялся быстрее и горел ярче. Они напевали: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло…» И отблески огня плясали на их лицах. Это было похоже на весёлую игру, ребята как будто не понимали, что цена их веселья — человеческая жизнь. И никому не пришло в голову, что это несоизмеримо высокая цена.

Фрося не звала на помощь. Рядом с собой она видела только черноту, возле которой плясали её жуткие невесомые тени.

— Стоять! Вы совсем сдурели?! — закричал Илья.

Юноша подбежал к толпе, срывая с ребят накидки, он заглядывал всем в глаза.

— Что вы делаете?! Она же просто девчонка! Мелкая девчонка!

Но во взглядах он нашёл лишь бездонную пропасть.

— Да что ж с вами такое?!

— А тебе-то чего надо? Проваливай, ведьмин прихвостень, пока и тебя не подпалили.

— Не позволю! — прорычал Илья.

Загородив спиной Фросю, он приготовился к бою.

— Лидка, беги за помощью! Найди дядю Игната! — крикнул он сестре.

— Они тебя убьют! Не пойду! — твёрдо сказала девочка и, преодолев страх, подошла и встала рядом со старшим братом.

— Вяжите их тоже! — гаркнул предводитель дикой стаи.

Словно сорвавшись с цепи, все бросились на Илью и Лиду. Никого не смущало, что они дружили с ними с самого раннего детства. С каждым нанесённым ударом, стая дичала всё больше, кричала, выла и бесновалась.

— Отвязывай Фроську и уводи отсюда. У нас перед ней долг… — шепнул сестре Илья.

Юноша понимал, что недолго сможет сдерживать этот поток злобы, остановить же его вообще было ему не под силу. Отчаянно бросившись в атаку, он оттеснил нападающих от жертвенного столба. Лида тоже не растерялась и, подскочив к Фросе, быстро и сноровисто развязала верёвки. Освободив пленницу, она обняла её, и, прижав к себе, волоком потащила прочь со двора.

По дороге уже бежала баба Клава.

— Что такое?! — с тревогой глядя на девочек, спросила она. — Фросе снова плохо? А там что происходит?!

Баба Клава подхватила Фросю на руки и понесла в дом. Объяснить ей Лида ничего не успела.

— Ребята, вы что тут устроили?! — перекрывая шум, закричал с Фросиного крыльца Игнат. — Это что ещё за драка?! Здесь живёт больной человек! Столько шума, столько гама. Где совесть-то?!

Увидев Игната, стая присмирела и спешно рассеялась. Остался только Илья. Он подполз к столбу и сел, опершись на него спиной. Юноша тяжело дышал, руки его безвольно лежали на земле. Он даже не пытался стереть кровь, которая струями заливала его лицо. На это не осталось сил.

— Крепко они тебя отходили, — подошёл к нему Игнат и осмотрел раны. — Что, дал повод?

Илья не ответил.

— Сиди пока здесь и не рыпайся. Сейчас поищу что-нибудь для перевязки.

Возвращаясь в дом, Игнат резко обернулся на Илью и Лиду и прожёг их своим острым, горячим взглядом. Он будто говорил: «Эх, вы! Я думал о вас лучше. Я думал, что вы со мной…»

 

— Не побоялся встать против всех, крепись, солдат, и сейчас. Будет горячо… — бодро проговорил он, когда вернулся.

В руках Игната были какие-то тряпки, таз с водой и бинты. Едва касаясь, он бережно промывал и прижигал раны, освобождал глаза и уши от сгустков крови.

— Дядя Игнат, — стараясь не тревожить разбитые губы, прошептал Илья, — это же вы сказали, что Фрося — ведьма. Зачем?..

— Да, крепко тебя, Илюша, по голове приложили, — усмехнулся Игнат. — Может и побил тебя тоже я? И костёрчик тут от нечего делать разложил я? Лидок, смотри за ним хорошенько, если начнётся рвота, сразу зовите меня, всё может быть серьёзнее, чем кажется. Похоже на сотрясение мозга… Я завтра вас проведаю… Дойдёте? Или проводить?

— Справимся… — сказал Илья и с помощью сестры поднялся с земли.

Они вышли на улицу и медленно пошли к своему дому.

— Это он всё устроил. Только зачем ему это? — тихо повторил юноша.

— Илюш, может, ты придумываешь? Дядя Игнат хороший. Помнишь? Он от медведя всю деревню спас, и сейчас постоянно всем помогает, и вообще он очень добрый. Не придумывай того, чего нет. Мы скоро придём домой, ты полежишь немножко, и тебе станет лучше.

— Почему он не вышел раньше?! Он всё слышал… всё знал с самого начала… — упрямо возразил Илья.

 

Оборотень

 

Время шло, всё меньше люди говорили вслух про ночь примирения. Казалось, что вся эта история начала постепенно забываться. Но на самом деле ожидание опустилось в глубины душ, превратилось в сакральную, тайную надежду, о которой не будешь трезвонить на каждом углу. Каждый вечер, одни с боязнью, другие с нетерпением следили за луной. Но она оставалась неизменной: бледной и равнодушной.

Жизнь тем временем набрала привычный ритм и очертания. Подростки, устроившие нападение на Фросю и Илью, были наказаны. Игнат с каждым провёл воспитательную беседу и прекратил «охоту на ведьму» — чудовищную, жестокую игру, которая едва не забрала настоящие человеческие жизни.

Ефросинья стала ещё молчаливее и призрачнее, чем была прежде, но силы постепенно возвращались к ней. Теперь, как прежде, она каждый день на заре выходила вместе с бабой Клавой в поле. Большой поддержкой для девочки стали её друзья — Илья и Лида. Они тоже часто присоединялись к пастухам.

Существование Фроси на земле стало хоть внешне напоминать нормальную, человеческую жизнь. Рядом с девочкой находилась бабушка, не родная по крови, не ласковая, но близкая по душе и заботливая. С приходом друзей, будничная работа превращалась в увлекательный поход, с играми, кострами и душистой печёной картошкой.

Когда сидели у огня, когда вспоминали и рассказывали невероятные истории и жарили на прутиках до хрустящей корочки большие ломти хлеба, Фрося тихо улыбалась и не сводила глаз с людей, которые были к ней добры и внимательны. Она всё время боялась, что они вот-вот растают как сон, как видение и их место сразу займут чёрные, зловещие силуэты. Девочке не могла поверить, что всё происходящее — реально. Она привыкла к другой реальности: злой и бездушной.

 

— Сходила бы в гости, чего тебе с нами, дурами, вечер коротать? — сказала баба Клава однажды после работы. — Жизнь прекрасной может стать, только если мы её такой сделаем. А кислому да унылому — только кислота и уныние. Давай-давай, руки в ноги — и пошёл! Я ж вижу, что ты по своим друзьям скучала сегодня весь день.

Илья и Лида жили на другом конце деревни. Уже был вечер, сумрачно темнели деревья и осиротевшие дома. У одних стёкла были разбиты и окна напоминали ввалившиеся, наполненные щемящей скорбью глазницы, стёкла других домов как бельма покрывала толстым слоем липкая и плотная пыль. Давно заросшие бурьяном дворы напоминали осажденные, вымершие крепости. Всюду властвовала разруха и уныние. Изо всей деревни, некогда многолюдной и дородной, осталось в живых только тринадцать дворов. И те немногие остатки жизни терялись на этой вековой свалке, в которую превратило время их деревню. Свалка из мёртвых людей и мёртвых домов посреди бесконечных, непроходимых и жутких лесов…

 

Тоскливо покрикивала какая-то ночная птица. Девочка шла по улице, под ногами её шуршали мелкие камешки и песок. Фрося была совершенно одна на пустынной улице, но чем дальше она отходила от дома, тем сильнее ощущала на себе уже знакомый горячий, неотрывный взгляд. За ней кто-то следил. Девочка ускорила шаг и начала боязливо озираться по сторонам, но никого рядом с собой не видела.

Огромного лохматого медведя, который бесшумно двигался следом, Фрося заметила, лишь поравнявшись с чёрным остовом дома Стаськи-сумасшедшей.

Медведь шёл вальяжно и уверенно, никуда не спешил и ничего не боялся. Он с наслаждением вдыхал воздух, пропитанный страхом, и не стремился поскорее догнать свою жертву и сократить ту небольшую дистанцию, которая их разделяла.

Фрося узнала его сразу. Девочка слишком хорошо помнила эту здоровенную морду со шрамом вместо одного глаза и стеклянным шаром — вместо второго. Её преследовал оживший кошмар, медведь-людоед, призрак, вернувший себе плоть.

Сдерживая крик ужаса, Ефросинья бросилась во двор Настасьи и забилась в развалины, оставшиеся от кирпичной печи. Медведь жадно, с шумом втянул воздух и подошёл к дому. Он повернул свою ослеплённую громадную голову к девочке и остановился. В мутном шаре отражалась по-вечернему бледная луна.

Дух перехватывало от страха, боль тяжёлыми набатными ударами билась в голове и горле. Фрося поняла, что ей пришёл конец. На этот раз ждать помощи было неоткуда.

Медведь зарычал и медленно пошёл вдоль дома, по линии, где когда-то стояли бревенчатые, крашенные зелёной краской стены. Земля, на которую он ступал, загоралась алым огнём. Когда кольцо пламени сомкнулось, медведь исчез.

Фросю трясло от пережитого ужаса, собрав оставшиеся силы, девочка попыталась вырваться из огненной ловушки, но не смогла. Она оказалась запертой в горящем доме, восставшем из прошлого. Едкий дым заползал через щели и отравлял воздух. Девочка бросалась от одного окна к другому, но все они были заперты, двойные рамы стояли крепко, дверь тоже не поддавалась, потому что была закрыта снаружи на большой, амбарный замок.

Задыхаясь от дыма, пытаясь найти хоть какой-то выход из этого огненного ада, девочка забежала в маленькую комнатку за печкой. Там в своих кроватках тихо и уютно спали дети.

— Вставайте! Пожар! Пожар! — кричала Фрося, стараясь разбудить их, трясла спящих за плечи, но те не двигались и не откликались.

Дети Анастасии уже были мертвы. Они не увидели той смерти, которая забрала их из родного дома. Они уснули, а потом проснулись. Но уже в другом, вечном и прекрасном мире.

Фрося закашлялась, теряя последний воздух, который оставался в её лёгких, и упала на пол рядом с ними.

«Тётя ни в чём не виновата!..»

Огромная, ощеренная в ухмылке морда медведя, покрытая шрамами и струпьями — последнее, что Фрося увидела. Потом всё исчезло и потонуло в чёрных клубах дыма.

 

Подозрения

 

Когда Ефросинья очнулась, то долго не могла понять, где находится и что с ней произошло, даже не могла узнать угла, в котором всё последнее время ютилась у бабы Клавы. У неё сильно болело и саднило горло, будто девочка долго кашляла или кричала. Казалось, что тело было туго набито ватой, не слушалось и не двигалось. Руки и ноги сковывала слабость.

Чтобы не сойти с ума, Фрося не задавала вопросов. Она не хотела знать, был ли этот кошмар, дикой выходкой спящего сознания, или всё происходило с ней на самом деле. Правда навсегда лишила бы её покоя и рассудка. С этой правдой она уже никогда бы не смогла остаться наедине и выйти на улицу.

— Какой страшный сон! Мне опять приснился кошмар! Это был сон! — твердила Фрося, стараясь успокоить себя и ту дрожь, которая сводила до боли её недвижимые руки.

— Ты где, милая, так перепачкалась в золе? — спросила тётя Настя, когда заметила, что девочка проснулась. Голос сумасшедшей звенел от напряжения. — Мы едва тебя отмыли вечером. Это где же такая едкая зола? — с тревогой повторяла она. — Я будто бы уже видела где-то точно такую же жирную, въедливую золу…

— Не знаю, — вздрогнула Фрося от этого вопроса.

Перед глазами её яростным пламенем вновь вспыхнула изба Анастасии. Мимо, ухмыляясь, прошёл медведь, который её поджог.

— Тётя, я же просто спала! Я ничего не помню!

Когда жизнь идёт по грани между кошмаром и явью, эта грань постепенно стаптывается, граница исчезает.

 

Баба Клава давно ушла в поле, находиться вдвоём с тётей Настей, которая старалась прятать и свою тоску, и своё безумие за усердной заботой, Фросе было тяжело. Тем более, она чувствовала вину перед этой несчастной женщиной: Фрося была в её полыхающем доме и не спасла детей!

Невозможно изменить прошлого, давно сгинувшего в огне и пепле. Время, скользя по часам, разматывается только в одну сторону. Произошла эта трагедия много лет назад, ничего уже невозможно изменить, но девочка помнила мертвенный холод рук и ясную, доверчивую улыбку, застывшую навечно на личике погибшего во сне младенца. И ей казалось, что на её долю выпала не страшная роль беспомощного свидетеля, а шанс всё исправить, но только она не смогла им воспользоваться…

 

Постепенно оцепенение проходило, по рукам и ногам, покалывая, побежала горячая жизнь. Стараясь выбросить из головы ужасные видения, Ефросинья вышла во двор.

Приближалась осень, на берёзах появились золотые пряди, от созревших яблок, до земли клонились ветви яблонь, даже трава, зелёная и густая как прежде, уже пахла скорым увяданием.

Тяжёлые раздумья девочки не развеял по-осеннему прохладный ветер. Они преследовали Фросю здесь и погнались вслед за ней, когда она вышла со двора и пошла в поле искать бабу Клаву и деревенское стадо.

«Это было не видение, не сон. Это последнее предупреждение… Дальше будет хуже…», — навязчиво пульсировала и не звенела, а выла в её голове мысль.

 

Бабу Клаву Фрося увидела в тени, у кромки леса. Девочка хотела окликнуть её, предупредить о своём приближении, но вдруг осознала, что та делает и замерла от удивления и ужаса.

Баба Клава острым ножом вырезала прямоугольник бересты, оставив точно такой же след на берёзе, какой Фрося уже однажды видела, а потом довольно ловко стала скручивать бересту в рожок. В этот миг у девочки всё оборвалось внутри, земля разверзлась под ногами — баба Клава делала новую жалейку! В этом не было никаких сомнений.

Лёгкой бесшумной тенью, Фрося отбежала к деревьям и, прячась за ними, побежала прочь. Слёзы потоком лились из глаз, в этот момент всё рухнуло: и возрождающаяся надежда, и доверие. В голове начала складываться страшная картина. С каждым шагом подозрения становились всё тяжелее.

Баба Клава отправила девочку отнести гостинец бабушке именно в тот момент, когда Фросю там уже ждали, когда уже было всё готово для кострища, на котором её собирались сжечь.

И вчера вечером, когда уже смеркалось, и жизнь видимая стала уступать свои права иному измерению, баба Клава отправила её на другой конец деревни, мимо сгоревшего дома, в ловушку медведя-убийцы.

Последнее, что помнила девочка — его жуткий оскал. Потом — чернота… Но не смерть… Забытье. А потом Фрося вновь оказалась в доме бабы Клавы, будто ничего и не произошло. Но как она смогла вернуться?

Страшные догадки роились в голове, вытягивались в единую линию, потому что связь событий была смётана одной ниткой. В этом не оставалась никаких сомнений.

 

— Фроська, стой! — послышался знакомый голос. — Мы нигде не можем тебя найти. Пойдём, Илья остался там, у бабы Клавы. Знаешь, у нас есть для тебя плохие новости, — прокричала Лида.

— Нет, я не пойду! Не пойду! — прошептала Фрося, отстраняясь от подруги.

— Ты чего? — удивилась Лида. — Странная ты сегодня какая-то… Хотя, если честно, ты всегда какая-то странная. Ладно, посиди здесь… Только никуда больше не пропадай, ладно? А я приведу Илью. Нам есть, что тебе рассказать.

— Пожалуйста, умоляю, только не говори бабе Клаве, что видела меня здесь! — попросила Фрося.

— Хорошо, не скажу… Значит, ты тут дезертируешь? Понятненько… Ладно, это не моё дело. Только просьба — не убегай!

Ефросинья села, прижавшись спиной к дереву и уткнувшись лицом в колени. Девочка старалась не смотреть по сторонам и не издавать никаких звуков, чтобы не привлекать к себе внимания. Сейчас ей хотелось полностью слиться с природой, перестать существовать на время или навсегда.

Страх и подозрения усиливались, ширились, затапливали привычный мир. Казалось, что вот-вот из тени появится медведь или из-за деревьев выскочат бесформенные чёрные силуэты и с улюлюканьем и смехом вновь нападут на неё.

А что если Лида вместо Ильи приведёт бабу Клаву и та отправит её в самое пекло? Почему баба Клава всегда так протестует против того, чтобы Фрося наконец поговорила и встретилась с мамой и папой? Что она скрывает?

Девочка была уверена, что баба Клава знает гораздо больше о её родителях, чем рассказывает. Чью тайну она хранит? Ради чьей тайны, она становится беспощадной?

— Фуф, ты здесь! Я уж думала, что ты всё-таки сбежала…

— Привет, Фрося. Что-то произошло? — спросил Илья, увидев сжавшуюся неподвижную фигурку девочки.

Фрося подняла бледное, уставшее лицо, но ничего не сказала, она не знала, как рассказать о своих подозрениях. Всё это было похоже на сумасшествие. Кроме того, она боялась доверять неожиданно появившимся друзьям. Почему они вдруг, так резко, приняли её сторону? Может, это был спектакль, в котором им отвели роли благородных спасителей, а на самом деле они готовили за её спиной заключительный удар?

Фрося молчала.

— Да-а-а, — сочувственно глядя на неё, протянул Илья, покачал головой и сел рядом. — Мы с Лидкой думаем, что травлю на тебя устроил дядя Игнат. Вот так…

— Не надо! Не мы с Лидкой. Это ты так думаешь. Я не помню, чтобы дядя Игнат нас хоть как-то настраивал против Фроси.

— А ты помнишь, с чего всё началось? — спросил Илья у сестры.

Та подумала и неуверенно проговорила:

— Может, это Витька хромой первым начал? По-моему это он сказал, что Фрося ведьма и разговаривает по ночам с мертвецами. Да вообще, об этом вся деревня только и говорила! Какая разница, кто начал? Ты тоже, кстати, одним из первых предложил… — тут Лида запнулась, покраснела и замолчала.

Обсуждать при Фросе, как пришла идея устроить на неё охоту, было неловко и негуманно.

— А почему вы решили меня защитить? Там… на кладбище? — тихо спросила девочка.

— Прости нас, ладно?.. Я когда увидел тебя в могиле, будто пелена какая-то у меня с глаз упала. Вы с Лидкой ровесницы, а я — старший брат, понимаешь? Я же защищать должен, а не нападать! Я очнулся от этого угара, и понял, какой ужас мы придумали и начали воплощать…

— А я за братом, хоть в пекло! — громко рассмеялась Лида, скрывая и раскаянье, и неловкость.

Хотя обоим им было нечего стыдиться, вину свою они искупили уже дважды, рискуя жизнями.

 

Доказательство

 

В мистику Илья не верил, поэтому считал, что всё, что происходит последнее время вокруг Ефросиньи — чей-то коварный план. Поскольку, очевидного мотива травить сироту ни у кого не было, то главным объяснением происходящего, для Ильи оставалась гнетущая скука. Одних она заставляла уходить, не оглядываясь, и бросаться очертя голову в неизвестность, чтобы найти там своё счастья и своё место, а других — кидаться на стены и друг на друга. Хоронили в их деревне чаще не стариков, а молодых, погибших в драках, утопленников и самоубийц.

— Я уверен, это дело рук Игната. Никто же на самом деле не знает, кто он такой. Кем был раньше? Откуда пришёл? Надоело ему тут торчать среди нас и всем сопли утирать, вот он и придумал себе развлечение. Почему нет? Может, он даже и не хотел, что бы так далеко всё зашло. Это уже ребята сами заигрались, инициативу проявили. Но пас нам дал точно он.

— Это не дядя Игнат! — сказала Фрося. — Я согласна с Лидой, он всем помогает, ему скучать некогда. Он и мне много раз помогал… И про жалейку он всё объяснил, и про ночь примирения…

— Да что за чушь?! — рассмеялся Илья. — Это сказки! Чего тут можно разъяснять?! Покойники не разговаривают. Со страху может привидеться всё что угодно, но это ничего не значит.

— Я видела призраков, я слышала их голоса… — содрогнувшись от воспоминания, прошептала Фрося.

— И что? Родители с тобой поговорили? — строго глядя на девочку, спросил Илья.

— Нет, — ещё больше поникла она.

— Перетрухнула ты просто одна, ночью, на кладбище, вот и привиделось тебе незнамо что. Если бы всё было так просто, наворотил делов, потом пришёл на могилу, дунул в дудку и — прощён на веки вечные! Какой тогда смысл жить по-человечески? Можно делать, всё что хочешь.

— Но это так! Я видела это своими глазами! Если хотите, я могу доказать, — Ефросинья достала из-за пазухи жалейку и проговорила: — Пойдёмте сегодня вместе на кладбище, и тогда вы сами всё узнаете.

Кроме жалейки других доказательств у Фроси не было. Рассказы о виденном, облечённые в простые слова, больше походили на бред, чем на правду.

— Жалейка твоя — ерунда! Чьё-то враньё, в которое ты просто захотела поверить. Не может дудка воскрешать мёртвых. Это же абсурд! Ты лучше посмотри на себя, и так уже едва дышишь… Забудь всё это поскорее и живи как жила… — пробормотал юноша.

Фросе показалось, что не только слова, но даже интонация, с какой проговорил последнюю фразу Илья, была продиктована бабой Клавой. «Сообщники? Или совпадение?» — напряжённо думала девочка, всматриваясь в лицо юноши и пытаясь отгадать, друг он её или враг.

— А что? Пойдёмте! — радостно подхватила идею Лида. — Интересно же посмотреть, а вдруг всё правда?.. Ты такой умный: «живи как жила», «забудь». А как забыть такое? Научи! Надо сначала разобраться, во всём как следует, а потом уже и забывать, и жить дальше.

Решено было встретиться на закате и всем вместе сходить на кладбище, чтобы получить исчерпывающие доказательства магической силы жалейки и близости потустороннего мира.

— Я видела, как баба Клава сегодня срезала полоску бересты и сделала ещё одну жалейку… — сказала Фрося, когда друзья проводили её до дома. — Я думаю, это не Игнат, а она всё устроила… Я даже уверена в этом… — горько добавила девочка. — Именно баба Клава уже дважды отправила меня в ловушку…

— Так зачем же тогда ты идёшь к ней? — удивилась Лида. — Пошли с нами! Мы уж точно никому тебя в обиду не дадим!

— Правда, поживи у нас, пока всё не прояснится, — предложил Илья. — Я поговорю с родителями. Они не будут против.

«Наверное, друзья…» — подумала Фрося и громко сказала:

— Спасибо. Но куда же я такая пойду? Ещё и вам жизнь испорчу… Ничего, я теперь буду очень осторожной! — Закрыв за собой калитку, она тихо добавила: — И больше никому не буду доверять…

— Фросенька, девочка моя, ты пришла? — накинулась на неё тётя Настя. — Хочешь покушать? Не устала? А чувствуешь себя как? А где Клава? Не нашла её, да?

— Не нашла… Спасибо вам, тётя, всё хорошо…

— Фросенька, скажи, как мне дождаться ночи примирения? Ты не знаешь? Меня ведь детки там ждут. А я всё сижу тут, жду. И ведь не иду никуда! А они ждут… Опять… ждут меня… а я всё не иду.

— Не знаю, тётя, не знаю… Наверное, уже скоро. Мне кажется, что всё скоро закончится.

Фрося, не раздеваясь, легла на свою постельку и сразу провалилась в глубокий как колодец сон. Внезапно на неё навалилась вся скопившаяся за последнее время усталость и тела, и души.

 

Очнулась Ефросинья только поздним вечером, когда баба Клава склонилась над ней и своей шершавой ладонью погладила её руку.

— Фрося! Фроська, ты как? Пойдёшь гулять с ребятами или всё хвораешь? Они тебя во дворе ждут, говорят, что вы будто бы сговорились…

Сон был такой глубокий и плотный, что девочка не сразу смогла прийти в себя и не сразу вспомнила, что вечером за ней должны были зайти Илья и Лида. Фрося в ужасе отшатнулась от бабы Клавы: девочка подумала, что во дворе её ждёт толпа хихикающих, готовых напасть и растерзать её, оборванных силуэтов в чёрных накидках.

— Да, что с тобой, Фроська? — задумчиво проговорила баба Клава. — Что ж ты смотришь на меня как на врага? Приснилось что-то? — не получив ответа, она добавила: — Иди, хоть пообедай, а потом пойдёшь со своими товарищами, куда собирались…

Ефросинья налила в чашку свежего, душистого молока с пышной, будто взбитой пеной, но не попила, а лишь пригубила и выскочила во двор.

Тёмное, холодное небо нависло над землёй, забирая её тепло. На улице было пустынно, тревожно и сыро. До кладбища ребята шли молча, разговаривать не хотелось, каждый переживал свои воспоминания, связанные с этим местом. Илья и Лида, не сговариваясь, думали об одном: как весело и дружно копали для Фроси могилу.

Перед Ефросиньей чёрной бурей проносились призраки пережитого — мёртвые дети, пропасть с заточённой на дне чернотой, люди и демоны, которые желали ей смерти. Но главная боль, которая становилась с каждым шагом, приближающим её к кладбищу, всё сильнее и явственнее — это разрытая и заброшенная родительская могила. Фрося чувствовала страдания своей души, такой же разрытой и брошенной, страшно одинокой и никому не нужной. Девочка слышала её крик. От этого пронзительного внутреннего крика дрожь пробирала до костей, сознание мутилось. Чтобы не терпеть эту пытку дальше, хотелось, чтобы поскорее наступило забытье без видений и переживаний.

…Медведь выходил с кладбища, как хозяин. Едва вдохнув воздух, наполненный Фросиным ужасом, он, будто ухмыляясь, ощерил пасть, свернул с дорожки и исчез в темноте.

— Ты видел это?! — взволнованно зашептала Лида, стукнув брата локтем. — Это что, медведь?!

— Не знаю… Я никакого медведя не видел Да и что здесь мог забыть медведь?

Фрося ничего не сказала, хотя сразу признала его. Теперь, едва не сгорев в доме Настасьи, который он поджог, девочка была уверена, что медведь-людоед причастен ко всем смертям и пропажам, случающимся в их деревне. Возможно, и родители её исчезли именно из-за него. Это был не дикий зверь, а само исчадье ада.

Голова медведя-убийцы, который долгое время держал в страхе всю деревню, болталась на шесте у дома Игната, но зло его продолжало существовать, бродить по улицам, поднимать из прошлого ужасы, которые он сотворил, напитывать миражи и призраков новой плотью.

— Ну что, идём? Или передумала? — Илья потряс Фросю за плечо, чтобы вывести её из оцепенения.

— Да, конечно… Идём… — торопливо ответила девочка.

Стараясь не смотреть туда, где была могила родителей, куда она протоптала глубокую, хорошо различимую, белеющую в темноте тропинку, Фрося стала подниматься на печальный холм.

Кладбищенские тропинки широкие и едва заметные напоминали переплетенье вен, по которым от живых бежало тепло любви и памяти к их ушедшим родственниками.

Сегодня песчаные тропинки казались белыми и разбухшими. Они будто пульсировали под ногами.

— Куда пойдём? — спросил Илья, остановившись и оглядывая кладбище.

— О! Давай, бабушку нашу навестим. Можно будет с ней поговорить, здорово? Хоть узнаем, как у неё там дела?

Илье с самого начала не нравилась эта затея, он воспринимал её чьей-то глупой, глумливой шуткой. Сейчас, когда взволнованно трепетала ночь, когда меркла и бледнела шаг от шага всё сильнее Фрося, не хотелось играть не чьими чувствами и воспоминаниями.

— Бабушку завтра навестим, — строго ответил он. — Ни ей, ни нам вот этого всего не надо! Пошли, Лидка, проводим Фросю, и домой!

— Так не пойдёт! — возмутилась его сестра. — Зачем ты тогда нас сюда приволок?! Фроська вообще уже спала… Всё, давай, Фрося, доставай свою дудку и делай, что нужно. Вот тебе могила. Заодно узнаем, кто здесь похоронен. Если, конечно, всё сработает.

Фрося достала из-за пазухи жалейку и, набрав полную грудь сырого кладбищенского воздуха, выдохнула. Над могилами пролетел сиплый, шершавый звук. Ударяясь о кресты и надгробия, он разбивался на тысячи песчинок и смешивался с ночной влагой.

Больше ничто не нарушило мертвой тишины.

— Пойдёмте! — Решительно взяв девочек за руки, Илья потянул их к выходу. — Хватит! Всё! Пора по домам! — бубнил он себе под нос.

 

Вернувшись домой, Фрося вновь достала из-за пазухи свою дудочку. Это был свёрток из свежей бересты и камышовой трубочки, неумелое подобие той жалейки, которую она всё последнее время хранила на груди.

— Баба Клава, что вы сделали? Где моя жалейка?! Верните, пожалуйста! Я умоляю вас, верните мне мою жалейку! Зачем вы так поступили со мной?! — Фрося плакала, в её руках была подделка.

— Что сделано, то сделано, — тяжело вздохнув, сказала баба Клава и попыталась обнять девочку, но та отстранилась от неё. — Мне больно смотреть на то, как ты гробишь свою жизнь. Понимаешь?..

— Вы украли у меня надежду! — вскрикнула девочка. — Как же вы могли так?!

— Это не надежда, а мираж! Что ты получила взамен?! Фроська, ты ходишь едва живая, вот и всё. А где правда? Там, где была, там и осталась, ни на миллиметр не приблизилась к тебе. Хватит уже изводить себя, пора смириться и жить дальше.

— Куда вы дели мою жалейку? — дрожащим голосом спросила Фрося.

— В печку! И сожгла дотла! И не жалею об этом. Вот так вот! И думай обо мне, что хочешь…

Девочка подбежала к печи и открыла заслонку: в жерле тепло и безмятежно мерцали одни только угли. Всё сгорело…

Девочка бросилась на свою кровать и горько, громко всхлипывая, зарыдала. Теперь у неё отняли последнее: и могилу родителей, и жалейку. Оставалась только одна надежда — ночь примирения.

 

 

 

Часть третья. Ночь примирения

 

Откуда появилась жалейка

 

В эту ночь Фрося не смогла уснуть от горя. Когда в деревне закричали первые петухи, над ней наклонилась баба Клава и тихо, чтобы не разбудить Настасью, прошептала:

— Пойдём со мной! Нам пора выходить в поле…

Фрося поднялась, утёрла от слёз опухшее лицо и, не говоря ни слова, вышла во двор. Она шла за стадом, едва волоча ноги от усталости и тоски. «Зачем мне жить дальше?» — думала она.

— Я должна была это сделать, пойми меня… — баба Клава первой нарушила молчание, длинное как полевая дорога. — Я должна была уничтожить эту проклятую дудку, которая ночь за ночью высасывала из тебя последние силёнки! Не смотреть же мне, сложа руки на то, что уже второй раз происходит на моих глазах! Тогда я не знала, чем это обернётся, но теперь-то знаю! И всё равно терпеть?!

Фрося подняла на неё заплаканные, покрасневшие глаза. Стараясь понять, о чём говорит баба Клава, она всматривалась в её суровое, заветренное лицо.

— Да! Я не в первый раз вижу, как твоя жалейка изничтожает людей.

После этого признания старуха замолчала и дальше шла, бормоча что-то себе под нос, примериваясь к словам, перекладывая их с места на место в своей голове, чтобы рассказать девочке одну тайну, которая мучила и не давала ей покоя.

Когда они с Фросей привели стадо на пастбище и сели в тени могучего старого дуба, баба Клава сразу заговорила:

— В тот день я долго плутала со стадом, в поисках хорошего пастбища, вернулись мы позже, чем обычно. Потом дела закрутили. Я очень устала, но почему-то не могла долго уснуть. А потом Павел, твой отец, постучал в моё оконце. Постучал-то он тихо, деликатно, чтобы не разбудить, если вдруг я уже сплю. А оно, стекло это поганющее, едва в раме держалось, задребезжало так, что я испугалась, аж на ноги сразу подскочила. Эх, если бы я спала! Всё и обошлось бы…

Впервые я видела, чтобы Паша был таким нервным, заговаривался, будто слова у него путались — я даже не сразу смогла разобрать, зачем он пришёл. Паша сказал, что Люба, мамка твоя, покормила тебя и убаюкивает… Вот-вот ты снова крепко заснёшь, а им очень надо ненадолго отлучиться из дома. Паша просил, буквально умолял меня, чтобы я побыла пока с тобой, покараулила твой младенческий, зыбкий сон.

Фрося старалась не дышать, чтобы не пропустить ни одного слова. Впервые она услышала имена своих родителей! Оказывается, их звали Люба и Павел. До сих пор они были бесценными и любимыми, но безымянными.

— Я, понятное дело, согласилась, но при одном условии: он должен был мне рассказать правду, куда они собрались идти на ночь глядя. Я не из любопытства расспрашивала, уж очень мне его волнение не понравилось! Мало ли что он удумал? Мало ли во что мог вляпаться?.. Всегда такой ровный, доброжелательный, а тут вдруг руки трясутся, бледность смертная на щеках… — баба Клава остановилась и посмотрела на бледные, впалые щёки Фроси и тяжело вздохнула. — Тогда он мне и рассказал про жалейку и даже показал её.

 

…В один жаркий день, духмяный от разогретых на солнце трав и цветов, старшая сестра отвела четырёхлетнего Павлушу поплескаться на реку. Это был хороший, весёлый и очень яркий день, который врезался в память как образ абсолютного счастья. Но всё внезапно изменилось. Будто небо внезапно померкло, и взорвалась гроза.

Павлуша видел, как сестру стремительно уносит и топит течение, он слышал её крики о помощи, он бежал по берегу и плакал, и просил: «Сестрёнка, Леночка, не уплывай от меня!» Но не смог её спасти. Река унесла её так далеко, что он потерял её навсегда.

Похорон не было. Река забрала тело девочки себе. Много лет Павел искал свою сестру и не находил ни среди живых, ни среди мёртвых. Он верил и надеялся, что Лена жива, просто забыла дорогу домой и свою семью. Иногда ему казалось, что она заколдована и стоит на берегу тонкой, юной красавицей берёзой. Но он не знал, как расколдовать её и вернуть к жизни.

Проходящие мимо годы обкрадывали его, уносили по частям самое ценное — надежду. Павел повзрослел и перестал верить в сказки, но боль, что на его глазах погибла его любимая сестра, не утихала. Он должен был её спасти! Но не сделал этого.

Однажды во сне ему привиделось старое кладбище с разрушенной церковью, расположившееся на холме. Сестра звала его туда, молила, чтобы он пришёл и поделился с ней своим вздохом. «Я задыхаюсь, Павлуша! Я тону… Помоги мне…»

Из этого же сна Павел узнал о жалейке, с помощью которой он сможет поделиться воздухом с сестрой и воскресить её хоть на краткое время.

 

— Твой папа нашёл кладбище из своего сна в нашей деревне, сделал берестяную дудочку и, дождавшись низкой полной луны, пошёл искать могилу сестры. Такая сильная боль горела в его душе, что я не смогла отговорить его от этого поступка. Тем более, мы думали, что избавление близко. Понимаешь? Мы тогда действительно поверили, что это возможно. Эх, кто ж тогда знал, чем всё это обернётся! Любушка очень любила твоего отца, поэтому, не раздумывая, пошла за ним. Она бы и в ад с ним спустилась… Они ушли вместе, а я осталась с тобой.

Ты была совсем крошкой, но будто чувствовала неладное, всё время просыпалась, плакала во сне, затыкая рот кулачком. Я тебя баюкала и качала на руках до самого утра. Паша с Любой так и не вернулись. В ту ночь, остановились ваши часы. Я ещё думала, вот-вот придёт Павел, так я ему скажу, что часы встали… Наверное, можно было потом их как-то починить, но уже некому было это сделать…

Под утро открылась дверь, и на пороге появилась твоя бабушка. Как она узнала о случившемся и как успела так быстро найти ваш дом, я не знаю. При ней не было никаких вещей, будто она спохватилась и, в чём была, сорвалась сразу к тебе.

Старуха сказала, что твои родители больше не вернутся, и воспитывать тебя теперь будет она. Меня сразу выставила за порог. И с тех пор ни одного человека она не подпускала к тебе, не принимала никакой помощи. А я слышала, как подолгу, надрывно ты плачешь в своей люльке, но ничего поделать не могла. В чужой дом просто так не сунешься.

Фроська, я не знаю, что тогда произошло на кладбище, меня там не было, но виновата в этом жалейка! Поверь мне, это какая-то ловушка. Туда сунешься по доброй воле, а вот уйти оттуда, видать, нельзя. Я это поняла, когда увидела, что она натворила с тобой. Пойми меня, я должна была её сжечь, я должна была защитить тебя.

Фрося замотала головой и, плача, вскрикнула:

— Нет! Это не правда! Жалейка хорошая! Её сделал мой папа!

— Ладно, Фроська, придёт время, и ты простишь меня. Я подожду… Перед Любой и Пашей я за тебя в ответе, а не та язва, которая ваш дом под себя подмяла.

 

Это был самый длинный и тоскливый день, который помнила Ефросинья. Казалось, что он никогда не закончится.

Больше всего девочке хотелось сейчас пуститься бегом по полю, сшибая ромашки и васильки и как можно скорее оказаться на кладбище. Там, где развеялся последний живой вздох её отца.

 

Багряное полнолуние

 

Когда в положенное время пастухи пригнали коров в деревню, их никто не встречал. Сбившись в плотную толпу, люди что-то взволнованно обсуждали. На многих лицах застыл ужас.

— Да! Сегодня! Откуда же мне было знать заранее? Я что, похож на ведуна?! — огрызался Игнат на чьи-то вопросы и претензии. — Значит так, вы просили, я вам говорю: сегодня ночью на небо взойдёт большая, полная багряно-красная луна. А что вам делать дальше, это уже ваше личное, добровольное, так сказать, дело. В конце концов, что хотите, то и делайте! — и, отмахнувшись ото всех, он вырвался из толпы и быстро зашагал, не оглядываясь, в сторону своего дома.

Люди были шокированы и растеряны. Новость позвучала как гром: сегодня с сумерками на небо должна была взойти багряная луна! И тогда на кладбище, среди могил раскроется вход в подземелье. Именно сегодня должно было произойти то, чего многие ждали и чего все боялись — встреча живых с мертвецами, со своей неприкрытой, нагой совестью. Каждая минута неотвратимо приближала ночь примирения.

Время внезапно закончилось в тот самый момент, когда все уже успокоились и решимость начала угасать, когда по ночам стихли мучительные кошмары того, что они видели ночью на кладбище, когда призраки растворились и слились с темнотой.

Не осталось времени на раздумье и сомнения, люди были застигнуты врасплох. Сегодня, либо никогда! Даже самые ветхие старики не могли припомнить, чтобы хоть раз в своей жизни видели на небе багровую луну…

 

Фрося бросилась домой. Настасью она застала за домашними хлопотами, тётя варила к их возвращению свежую картошку. На столе уже были расставлены тарелки и чашки с молоком.

— Сегодня! — задыхаясь, выкрикнула девочка и села на лавку.

Настасья поняла всё сразу, медленно вытерла руки о передник, поправила волосы перед зеркалом и вышла из избы, прикрыв за собой дверь. На лице её впервые показалась робкая улыбка. С этой улыбкой сумасшедшая пошла через поля, коротая дорогу к кладбищу.

— Наконец-то! — счастливо выдохнула Анастасия, легла рядом с могилой детей и обняла её. — Дождалась…

 

— Ты ей сказала? Зачем?.. — спросила баба Клава, когда вошла в избу и устало села на лавку рядом с девочкой.

Фрося сидела, не шевелясь и не меняя позы, и старалась совладать с внутренней дрожью и неистовым биением сердца.

— Стася и так не в себе, у неё и так душа болит, к чему ей ещё эта новая пытка?! Это слишком… Она этого не перенесёт…

Я знаю, что ты сейчас не слушаешь меня, но ты уже большая девочка, ты должна понимать, что примирение происходит не под землёй, не с жалейкой, а только в душе. Только покаявшись, можно избавить душу от груза, только смирившись, можно освободиться от всего, что навалилось. Фроська, милая ты моя, это ловушка! Взаправду такого не бывает! Не надо было говорить Настасье. И сама не ходи! Всем святым умоляю тебя, не ходи!

— Я обязана была ей сказать, — холодно возразила Ефросинья. — Тётя Настя улыбалась, а не плакала. Она стала счастливой, когда узнала, что скоро увидит своих детей и сможет помириться с ними! И я… Я тоже обязательно пойду, что бы вы сейчас не говорили!

— Фроська, это безумие! Не лезь ты туда! Не глупи! Мы не знаем, что там будет вас всех ждать. Это западня какая-то. Понимаешь? Это просто не может быть правдой… — повторила баба Клава.

— Там мои родители! Вы не сможете меня удержать! — закричала Фрося, но тут слабый свет погас, избу заволокла непроглядная чёрная пелена. Хрупкое тело не смогло выстоять под ударами внутренней бури — девочка потеряла сознание.

Когда Ефросинья опомнилась, за окном было совсем темно. Она лежала в своей кровати, баба Клава дремала поблизости, прикорнув на сундуке. На столе стоял нетронутый ужин.

Фрося, окинула прощальным взглядом избу, которая стала ей родным домом, посмотрела как Настасья на своё бледное, измученное отражение в зеркале, поправила волосы и так же тихо выскользнула из дома, прикрыв за собой гостеприимную дверь.

Оказавшись на улице, среди холодного мрака, девочка вдруг почувствовала, как сильно полюбила бабу Клаву, захотелось вернуться и обнять её на прощание, но этого она сделать не могла. Понятно, что, проснувшись, баба Клава ни за что бы её не отпустила, а скорее навечно заперла бы в доме. Сердце уколола пронзительная грусть, девочка поняла, что теперь уже никогда не успеет извиниться за пустые подозрения и сказать этой старой женщине простых слов: «спасибо за всё», «я вас люблю». На них всегда почему-то у людей не хватает времени…

На небе, окружённая багряными всполохами, стояла жуткая, но величественная, кровавая луна. Где-то там, в сердце кладбищенского холма Фросю ждали родители. Девочка боялась только одного, боялась, что опоздала на эту встречу…

 

Подземелье

 

— Фрося, стой! Мы тебя одну не отпустим! Кто его знает, что там за передряга может произойти?.. — тревожно зашептал Илья, поймав Фросю за руку.

Они с Лидой уже давно поджидали Ефросинью у кладбищенской оградки.

— Я надеялась, что ты не придёшь… — честно созналась Лида.

Вид у неё был взъерошенный и хмурый. Лезть ночью в кровавом свете луны в центр могильного холма, с покойниками и осклизлыми гробами, Лиде не хотелось.

— А вам-то это зачем? — удивилась Фрося. — Уходите скорее домой. Вас же не звала сюда жалейка!

— Если по домам, то все вместе. Если не смотря ни на что идём дальше, значит тоже вместе. Это не обсуждается! — твёрдо проговорил Илья.

Юноша чувствовал серьёзную опасность сгущающуюся вокруг холма и не мог допустить, чтобы Фрося осталась одна.

 

В эту ночь на кладбище собрались почти все жители деревни. Разговаривали между собой мало, только изредка перекидывались вопросами. Все были напуганы и скованны ожиданием и полной неизвестностью. Никто не знал, что произойдёт дальше, как, когда и где появится вход, куда нужно идти, а главное — что их будет ждать впереди.

— А Игнат не пришёл?

— Нет, не видать…

— Жаль… Он всегда всё знает…

— И проводил бы…

— Может сходить за ним?

— Ты пойдёшь?

— Нет, вдруг опоздаю…

— И мы не пойдём…

Прошуршали в темноте несколько испуганных голосов, но потом снова всё стихло, были слышны только чьи-то взволнованные шаги и дальние шорохи.

Одни ждали, что разверзнется холм, пропуская их внутрь, другие ожидали, что вспыхнет зарево и явится некто, кто проводит их на условленное место. Время шло, но ничего не происходило. Бесконечно растянувшееся ожидание выматывало и лишало людей воли.

Фрося первой услышала далёкий, погребальный плач дудочки.

— Это моя жалейка! — встрепенулась девочка и побежала туда, откуда исходил скорбный звук.

Жалейка звучала со дна могилы Фросиных родителей. Она звала, она манила к себе.

Красный свет луны освещал земляные ступени, уходящие глубоко под землю.

— Вот он… вход… — тяжело выдохнул кто-то.

Фрося, не раздумывая, первой стала спускаться вниз. За ней последовали Илья и Лида, затем все остальные, бывшие на кладбище.

Спуск оказался долгим и трудным. Ноги то и дело цеплялись за корни деревьев. Чтобы не упасть, приходилось держаться за стены. Иногда руки касались чего-то влажного и скользкого, но скрытого темнотой. Становилось всё темнее, всё меньше поступало с поверхности свежего воздуха.

У подножия ступеней начинался тесный туннель, земля давила со всех сторон, воздуха не хватало. Идти можно было только по одному, растянувшись долгой вереницей. Шли в полном молчании, будто спустился и шёл только один человек. Никто не смел роптать. Чем глубже они погружались под землю, тем меньше оставалось шансов поворотить назад. Люди сами запирали друг друга в подземелье. Оказавшись здесь, все лишились зрения, характера и собственной воли.

Всё громче и резче звучала жалейка.

Воздух заканчивался. Здесь, в центре кладбищенского холма, никто никогда прежде не дышал — до сих пор здесь находились только мертвецы, призраки и демоны.

Грудь сдавливала боль, каждый вдох и выдох застревал в пересохшем горле. Мысли тоже пересыхали и путались, к концу пути уже никто не мог вспомнить, зачем и по чьей воле сюда пришёл.

Жалейка оглушала. Её громкий, гнусавый звук полностью заполнял тесное, лишённое света пространство и поселял животный страх.

Проход всё больше сужался, но впереди наконец забрезжили красноватые всполохи. Там кто-то был…

 

Идол

 

В пещеру с огромным истуканом Фросю втолкнули те, кто шёл следом за ней.

Здесь было просторно, но почти так же душно, как в подземном коридоре. Всё покрывал толстым слоем пепел и прах. В большом круге мерцающих красных углей стояла фигура, грубо вырубленная из чёрного мрамора. Огромная голова с вытаращенными глазами и распахнутой пастью практически упиралась в земляной свод. Идол стоял неподвижно, по нему медленно ползали красные отблески огня, из-за этого слабого движения, казалось, что он дышит.

По правую руку от него из земли торчал кол с головой медведя, по левую — жалейка, привязанная к узловатой палке, похожей на посох древних волхвов.

Жалейка пела, хотя никто не вдыхал в неё воздух. Пронзительная, невыносимо скорбная песня продолжалась до тех пор, пока все люди не собрались в пещере. Тогда голос её смолк, и воцарилась непроницаемая, плотная, давящая на уши тишина.

Люди жались друг к другу. От страха и этой внезапно обрушившейся, гнетущей тишины они боялись издать даже малейший звук, проронить громкий вздох или возглас. Все чувствовали, что оказались не просто под землёй, но в ином, подземном мире.

При видимой неподвижности и покое, каждый подвергался страшной пытке: чувства находились в смятении, а тела были скованны оцепенением, хотелось бежать прочь, но невозможно было даже пошевелиться. Не хватало воздуха, будто неведомая сила, медленно душа, зажимала рот и нос, оставаясь совершенно безразличной и к их боли, и к их страху.

— Люди, как вы ничтожны… Обладаете неисчислимым богатством, но даже не понимаете этого… Размениваете. Бросаете. Тяготитесь им… — Мертвенный, холодный голос обвивал, как змея или невидимые щупальца, каждого пленника, ощутимо проползая по шее и оставляя на коже ледяной, скользкий след.

Этот голос, вызывающий одновременно отвращение и содрогание ужаса, принадлежал истукану. Он завораживал и гипнотизировал, внушал сознанию страшные картины, выворачивая человеческую жизнь наизнанку, выставлял напоказ другую, чёрную сторону, называя её истиной.

Он говорил о том, что любовь — лишь пустой звук, случайный набор букв. Так же пусты и надуманны другие слова: «дружба», «совесть», «стыд», «сочувствие», «жалость», но люди готовы заплатить за них высокую цену, развеивают по ветру своё богатство, а то и просто отдают его без остатка.

Каждое слово, проронённое идолом просачивалось сквозь тело, вцеплялось в сердце и в это же мгновение прорастало в нём.

Люди стояли у подножия абсолютного зла и не могли вырваться и убежать, потому что застряли в его ловушке.

— Вы останетесь здесь навечно… Это — ваша могила. Сюда вы пришли сами. Сюда вас привела не жалейка, а ваши сожаления, заблуждения и нелепые слова, за которые вы теперь заплатите своей жизнью.

В этот момент земля содрогнулась, прах, давно потерявший свой вес и прежние очертания, взвился и закружился над головами пленников, медленно оседая, он погребал их заживо.

— А могли быть всесильными, — холодно и зловеще продолжал истукан. — Человеку подвластен и день, и ночь, он может достичь всего, чего только пожелает. Но не делает этого, потому что сам поселяет в свою душу червей, которые потом точат его изнутри и ослабляют. Люди хотят любить и быть любимыми. Уступают. Сочувствуют. Переживают. Вы не достойны обладать сокровищем, которое получаете даром. Ваши жизни я заберу себе и использую гораздо лучше, потому что во мне нет слабости…

— Что происходит?! — сдавлено вскрикнула Варвара, преодолевая онемение ужаса. — Мы пришли сюда, потому что сегодня ночь примирения…

— Примирения не существует. Как только охладевают тела, иллюзии умирают. Они превращаются в тлен, быстрее, чем плоть.

— Не может быть! Что ты говоришь такое?! Это всё ложь! Ложь! — вдруг изо всех сил закричала сумасшедшая Стаська. — Этого не может быть! Я люблю своих детей, я всегда их любила и буду любить! И даже смерть не вырвет из моей души этой любви! Понял?! Не вырвать тебе из меня любви! А детки всё поймут… они хорошие… они святые! Они меня простят… — шептала она, прижав ладони к груди, оберегая тепло своей негасимой любви.

Пронзительный, живой крик материнского сердца будто пробудил всех от окаменения, в толпе поднялся глухой ропот протеста.

Истукан остался безучастен и недвижим, но из углей вырвалось не то чёрное пламя, не то дым, он принимал разные силуэты, копируя тех, ради кого эти люди спустились к границе с самой преисподней.

Первыми к идолу взметнулись тени детей, они держались за руки, послышались их ледяные, бесчувственные голоса: «Ты нам больше не мать! Не мать! Умри теперь и ты!» Эхо подхватило эти слова и стало без конца множить, заполняя пещеру.

Анастасия упала как подкошенная. Она рыдала и корчилась от внутренней боли среди пепла и праха, которые устилали землю.

Вместо детей уже взмыли вверх и плясали другие сполохи, другие призраки, они сменяли друг друга, исчезали и появлялись снова. Но проклятия их продолжали звучать, повторяемые эхом, смешивались, превращались в неистовый гул, гимн ненависти.

— Пришли и сразу прощены? Как легко вы решили от нас отделаться!

— Даже смертью не откупитесь!

— Горите огнём!

— Вечные муки! Вечный позор!

Слышать это было невыносимо, гул угроз и ненависти сводил с ума. Пещера оказалась ловушкой, надежда задыхалась и умирала сразу, едва оказывалась здесь. Ни прощения, ни примирения здесь произойти не могло.

Фрося, не отрываясь, смотрела на метущиеся тени, надеясь среди них разглядеть маму и папу. Но всё было тщетно. Родителей она не нашла и здесь…

Отрывисто и грубо заиграла на этот раз жалейка, но никто не обратил на неё внимания, все были ошеломлены происходящим и с ужасом ждали развязки.

— Скоро всё закончится… Скоро всему конец… — вкрадчиво повторял идол. И слова эти падали как комья земли на крышку гроба.

Постепенно всё стихло, кроме этих двух фраз, но люди, словно статуи, стояли неподвижно и безразлично смотрели в пустоту.

 

Игнат

 

 

Ужас происходящего захлестнул и Лиду, и Илью. Но они единственные оставались непричастны к происходящему, видели всё со стороны, сердца и души их были свободными. Брат и сестра спустились сюда, только чтобы поддержать свою подругу, совесть их была абсолютно чиста и спокойна. Жалейка не заполучила над ними власть.

Лида первой увидела тонкие, серебристые нити, которые потянулись от застывших, помертвевших людей к жалейке. Она словно вытягивала из всех жизни, насыщалась ими и набухала, становясь всё больше и больше…

— Смотри, что это?.. — помертвелыми губами прошептала Лида. — У всех! И у Фроськи нашей тоже…

— Не знаю… Но похоже на что-то очень плохое… Надо срочно прекратить это всё, пока не поздно…

Мысли, тяжёлые и громоздкие, наполненные приторными звуками и страхом от увиденного, едва ворочались в голове, не слушались, не рождали идей и решений. Илья только сделал несколько шагов к жалейке, и в тот же миг чернота завертелась вокруг него, сплетая плотный, непроглядный кокон. Но зло ещё не обрело плоти и поэтому не могло остановить юношу. Даже окружённый чернотой, Илья упрямо продвигался туда, откуда слышался алчный звук жалейки.

Оставалось всего пару шагов, когда чудовищный рык вдруг сотряс пещеру. И в тот же миг юноша услышал испуганный крик Лиды:

— Медведь! Он ожил!!!

Тени расступились и уползли в круг, открывая страшную картину: рядом с юношей стоял огромный медведь со стеклянным глазом! Голова его, торчащая всё это время на шесте, теперь обрела туловище, соткалась из призраков и теней. Медведь, распалённый яростью, поднялся на задние лапы, выпрямился во весь свой рост и прорычал: «Смерть!»

Не стараясь защититься от чудовища, и не тратя последнего времени своей жизни, Илья бросился вперёд, схватил жалейку и начал её ломать, ничего другого он всё равно не успел бы уже предпринять. С ней, как оказалось, было не так просто справиться: берестяная жалейка даже не сгорела в огне, когда её пыталась сжечь баба Клава! Времени на размышления не было. Надо было срочно остановить её. Прямо сейчас. В этот самый момент, пока она не успела поглотить жизни людей.

Едва Илье удалось отломать пищик и размотать берестяной лоскут, сверкающие ниточки освободились и упорхнули обратно в сердца, но не оживили их. Люди продолжали стоять на своих местах недвижимые, закаменевшие.

Только одна нить оставалась привязанной к жалейке. Это тонкая трепетная ниточка была жизнью Фроси. Девочка не хотела жить дальше, не узнав правды и не увидев родителей. Она не хотела расставаться со своей призрачной мечтой.

Медведь опомнился, встряхнул головой и начал вновь наступать на юношу.

— Лидка, держи! — крикнул Илья и кинул сестре берестяной свёрток с драгоценной нитью.

Юноша отступал под натиском огромного, лохматого чудовища, но вскоре упёрся спиной в сырую, земляную стену.

Лида плакала, не зная как помочь брату и своей подруге, жизнь которой трепетала в её руках.

— Фроська, очнись! Помоги мне! Помоги! — плакала Лида и трясла Ефросинью.

И вдруг в пещере вспыхнул яркий свет, будто в это самое мгновение разверзлись и земля, и небо. И само солнце стало посреди окаменевших людей.

Лида отпрянула от своей подруги ослеплённая этим светом. Тёплое, но пронзительное сияние исходило от любящего и чистого сердца Ефросиньи.

Свет заполнил пещеру, вытесняя тьму, укрыл людей, делая их недосягаемыми для сил зла. И всё стало меняться вокруг. Люди начали приходить в себя и, словно очнувшись от глубокого сна, озирались по сторонам, стараясь вспомнить, где они находятся и как здесь очутились. Идол оставался на месте, но он молчал, и на него беспрепятственно сыпались белёсые хлопья пепла, угли у его подножия погасли, тени рассеялись. Лоскут бересты превратился в прах и неслышно упал под ноги Фроси.

Но самые невероятные метаморфозы происходили с медведем. Он поднялся во весь свой исполинский рост и начал, словно освобождаясь от плена, когтями сдирать с себя шкуру, будто она горела и сжигала его, причиняла жгучую, нестерпимую боль. Отчаявшись освободиться от неё, медведь дико заревел, вцепился лапами в пасть и разорвал себя надвое.

…Отбросив шкуры в сторону, теперь перед толпой стоял Игнат. Волосы были всклокочены, взгляд блуждал, бледное лицо его кривила и уродовала ненависть.

— Игнатушка, мил человек, что происходит? — бросилась к нему баба Тиша. Но увидев вблизи его жуткие, полыхающие злобой глаза, отступила и умолкла.

— Вот тебе раз… Он же спас нас от медведя-людоеда, а как же теперь это?..

— Хорош помощничек…

— Ещё и лечил…

— Вот кошмар-то…

Пещера начала медленно проседать, но люди не замечали этого. Все взгляды были прикованы к Игнату. Картина была настолько ужасна, что никто не мог поверить своим глазам. Игнат всем был другом и советником… Улыбался, подбадривал, отпаивал снадобьями. В дикой чаще, спасая ребят, не пожалел себя и бросился с голыми руками на медведя. Что же тогда происходило на самом деле?

— Ненавижу вас! — прорычал Игнат.

Не в силах и дальше удерживать украденную человеческую жизнь, он предстал в своём истинном облике. Это был не человек, а демон, безобразный и бесформенный дух подземного царства.

Он метнулся к Фросе, но свет остановил его. Тогда он в бессильной ярости проскрежетал:

— В чём же твоя сила?! Почему ты до сих пор не сломалась?!

Огонь, полыхающий в его взгляде, вырвался наружу и начал пожирать его самого. То, что осталось от Игната горело и коробилось в огне его же злобы.

Точно так же полыхала в избе, испепеляя всё вокруг себя, старуха, названная Фросина бабушка. Никого не было рядом с ней. Лишь баба Клава, которая бегала по кладбищу, рвала на себе волосы, звала Фросю домой и не могла дозваться, увидела далёкое зарево.

 

Земля вздрогнула, почернела и со всех сторон хлынула в пещеру, в которой были заточены пленники.

Никто не знал, где находится выход. И есть ли он вообще. Или это конец, и ловушка их, не смотря ни на что, захлопнулась…

 

Лабиринт

 

Свет Фросиной любви пронизал тесное подземелье, распахивая врата между видимым и невидимым миром, разрушая границу между живыми и мёртвыми. Любовь, которая столько претерпела и превозмогла, стала могущественной силой. Именно в любви, которую отрицал идол, была главная, необоримая сила девочки, с которой они так и не смогли справиться.

Когда земля поддалась и стала обрушиваться со всех сторон, в пещере началась настоящая паника.

— Мы все погибнем! — кричали напуганные люди, стараясь найти выход или убежище, толкались, сшибая друг друга с ног, падали.

Ефросинья смотрела на происходящее со стороны. Она больше ничего не боялась. Если все её усилия оказались напрасными, значит, только смерть могла приблизить её встречу с родителями.

Лида стояла рядом с Фросей и оберегала её, чтобы в начавшейся давке никто случайно не причинил ей вреда. Илья искал выход. Он первым увидел, как в земляной стене открылась неглубокая, глухая ниша, где были замурованы два человека.

Как только они освободились из тесного, страшного плена, женщина бросилась к Фросе, подхватила её слабое, почти невесомое тельце на руки и горячо плача, стала целовать девочку и прижимать её к своей груди.

— Мамочка! — радостно прошептала Фрося.

— Спасайтесь! Все сюда, сюда! — закричал мужчина, указывая единственно верный путь, который мог вывести людей на поверхность земли. — Бегите сюда! Скорее!

Сердце Фроси едва не взорвалось от счастья и боли, девочка сразу поняла, что это её родители. Её мама и папа, которых она так долго искала!

Мама, большая, тёплая, родная держала её на руках и крепко прижимала к груди. И торопливо, словно боялась не успеть, гладила её по голове, целовала и всё повторяла: «Родная моя! Дочушка, прости! Прости! Я тебя очень-очень люблю! Какая же ты красавица… Какая же ты уже взрослая…»

— Мамочка, я так тебя люблю! Мамочка, я очень скучала!.. Очень искала! — плакала Фрося, прижавшись щекой к маминому плечу.

Отец помогал ослабленным, вымотанным людям покинуть ловушку. Горячо обнял Илью и сказал: «Ты — настоящий герой! Твое преданное сердце спасло нас всех!»

Едва все зашли в неширокий туннель, с глухим рокотом своды пещеры треснули, и комья земли смели идола и доверху заполнили сердце кладбищенского холма.

— Здесь настоящий лабиринт, но мы поможем вам выбраться. Теперь уже всё позади… Вы в безопасности, — сказал Фросин папа и начал пробираться вперёд, туда, где была его жена и дочь.

— Паша?!

— Не может быть!

— И вы с Любой сюда попались?!

— Вот оно, значит, что с вами сталось…

Узнавали его односельчане, приветствовали, обнимали. Но он торопился вперёд.

— Фросенька! Девочка моя! — папа разом обнял и жену, и дочь и прошептал: — Простите меня, что я вас подвёл, лишил жизни, хорошей, радостной жизни, которая у нас была… Земляки! — повысил он голос. — Я должен покаяться перед вами. Это я сделал жалейку! Это я открыл вход в ловушку. Это я лишил тебя, дочушка, и мамы, и папы. Простите, если сможете…

— Как ты мог с нами так поступить?! — выкрикнула баба Тиша. — Из-за тебя мы такого страха натерпелись!

— Молчи лучше, пока я тебя не прибила! — угрожающе рявкнула Варвара. — Ты, Кристина Андревна, не человек, а чудовище!

— Страху натерпелись, но нас никто сюда не загонял, сами пришли. Небось, и тебя, Андревна, силком не тащили. Значит, сами и виноваты, — проговорил старый дед, который искал здесь встречи со своей старухой, потому что за полвека не успел сказать, что любил её больше жизни.

— Не надо, Павлуша, оговаривать себя… Просто мы с тобой первыми попались в эту ловушку, — горько плача, сказала Люба. — Но подготовили её не мы, а для нас… Для всех нас… Нет здесь твоей вины! Только горе, потеря и любовь. Кто же мог знать, что сети расставлены там, где у человека главная боль и главная надежда?.. Даже от дьявола не ожидаешь такой подлости…

Фрося переводила сияющие от счастья глаза с мамы на папу и не могла налюбоваться ими. Они были самыми красивыми и самыми лучшими на свете!

— Папочка, если бы не твоя жалейка, я бы вас не нашла… — прошептала девочка.

— Если бы не жалейка, мы бы не потеряли друг друга… — горестно проговорил отец и погладил Фросю по голове. — Жалейка оказалась не помощницей, а тонким инструментом зла. Она поймала тебя и заманила в ту же ловушку, что и нас. Из этой ловушки не выбраться, потому что попался на крючок самим сердцем. Если бы не твои друзья, которые пришлю сюда по дружбе и по любви к тебе, все бы мы навечно остались здесь, не живые, не мёртвые, между царством подземным и небесным. Вашими жизнями тоже завладел бы демон, множа свою власть на земле. Когда мы с Любонькой оказались здесь, из-под земли вместо нас вышли двое, они жили среди вас, изображая людей, ходили под солнцем и ничего не боялись. Они отдали вам жалейку и загнали сюда, чтобы захватить ваши жизни, чтобы дальше множить зло, населять землю людьми без сердец и без чувств.

— Павлушенька, драгоценный мой, а как же обещанное примирение? — смиренно спросила баба Тиша, с опаской поглядывая на Варвару.

— Чудовище!.. — брезгливо пророкотала та, но останавливать старушку не стала.

Вопрос этот волновал всех. Как же тогда облегчить боль и утишить муки совести?

Время от времени туннель расщеплялся на более узкие и более широкие проходы, менял направление, то опускался, то поднимался.

— Здесь нет тех, ради кого все мы однажды сюда спустились, — горько проговорил Павел. — Участь их давно решена, души их обрели покой. Бьются, страдают и каются только наши души. Впереди у нас долгий путь, отсюда не так просто выйти, каждый из вас пройдёт рядом с дорогой для себя могилой, поравняется с ней, и окажется лицом к лицу со своей совестью. Только после этого мы сможем выйти отсюда. Не жалейка, а Фросина любовь, без обиды и вины, с которой спустилась сюда ради нас наша доченька, открыла другие измерения и подарила нам то, о чём мы мечтали, и на что мы не могли бы надеяться.

 

В туннелях не было абсолютного мрака, какой обычно царит под землёй, процессию сопровождало серебристое свечение потусторонней жизни.

Идущие растянулись длинной вереницей, каждому хотелось побыть наедине со своим переживанием и услышать ответ на вопрос своей души.

Илья и Лида шли позади всех, держась за руки. Они не думали, что совершили подвиг ради дружбы, они просто радовались за Фросю, что она наконец смогла найти своих родителей, а значит, всё было не зря… И с нетерпением ждали момента, когда смогут выйти из этого странного, запутанного мира, захлебнуться порывом ледяного ночного ветра и по мокрым от росы полям бежать домой, туда, где давно ждала их семья.

 

Прикосновение душ

 

Настасья сильно отстала, она не хотела выходить из-под земли. Безутешная мать надеялась на встречу и тихо плакала: «Деточки, милые мои, даже если я вас не увижу, то всё равно останусь здесь, рядышком с вами. Я больше не брошу вас, не оставлю! Хватит уж вам одним страдать… всё… мамка ваша теперь рядом…»

Непонятно откуда в туннель залетели три крошечные, переливчатые птички. Они с радостным щебетом подлетели к Настасье, садились ей то на плечи, то на голову, насвистывали свою весёлую песенку ей на ухо, перепархивали с места на место, ласкались головками.

— Вы прилетели ко мне?! — встрепенулась женщина и, задыхаясь от переживаний и боясь вспугнуть своё счастье, прошептала: — Детки мои?! Детки!..

Птички не улетали, светились в полумраке подземелья и пели. Они были веселы и безмятежны. Песенка их рассказывала о чём-то светлом, воздушном и бескрайнем. Она проникала в самое сердце несчастной и заполняла его своим покоем и радостью. Буря, терзающая её многие годы, затихла, огонь угас. Выжженная, иссохшая и потрескавшаяся душа начала оживать.

Настасья целовала птичек, трепетно обняв их дрожащими ладонями.

— Я люблю вас! Больше жизни люблю! Простите меня…

Соединившись с детьми, она забыла, где находится. Анастасии казалось, что земля раздвинулась и она, крепко держа своих детей за руки, бежит с ними по залитому солнцем небу. Детки смеются, переглядываются и озорничают, малыш, привязанный к её груди цветастым платком, сладко улыбается и гулит.

Где-то далеко внизу, под их ногами проплывают тёмные плоские тучи. Настасья не видит их, но сердце больно ёкает при их приближении. Тучи проносятся мимо, не ранят, не заслоняют солнца, но несут ужасную правду, которую хочется забыть, несут осколки их сломанной жизни:

 

— Мама сказала, чтобы мы не ждали её и ложились. Мелкий спит и нам пора! Ложись скорее, — серьёзно, совсем по-взрослому, говорит сын своей младшей сестре.

— Как же?! — возражает она. — Обязательно нужно дождаться! Надо рассказать мамочке, что Игнат на самом деле жуткий, что он вовсе не человек!

Девочка откладывает рисунок, над которым трудилась весь вечер. Она старательно и подробно нарисовала огромного медведя-оборотня с лицом Игната.

— Ложись, — повторяет мальчик, тяжело вздыхая, — Завтра расскажем… Мама попросила, чтобы мы не дожидались её…

 

…В избе погас свет. Дети крепко и безмятежно, не чувствуя опасности, спят в своих кроватях.

К дому подходит медведь, жадно принюхивается и заглядывает в окно. Потом обходит дом по кругу. Следом за ним вспыхивает безудержное, алчное пламя. Оно накидывается на стены, врывается внутрь… Первое, что сгорает — листок с рисунком.

Дети стали первыми жертвами Игната потому, что в этот день прибежали к нему в неурочный час и стали свидетелями того, чего не стоило видеть ни одному человеку, который хотел жить.

 

…Когда дети очнулись от своего сна — их маленького, старого дома не было. Окружал их неведомый, но прекрасный, многоцветный и летучий мир, покой и бескрайняя мамина любовь. Правда, самой мамы не было рядом, но разлука не тяготит там, где не существует времени. Где счастью не приходит конец.

 

Дорога в небеса

 

Это было долгое и странное путешествие под землёй. Путь в ловушку был короче и прямее, но с каждым шагом, он всё больше отбирал у людей: волю, надежду, воздух.

Теперь же, чем дольше они шли, тем легче становилось на душе, исчезала усталость, забывался пережитый ужас. Сжатое, строго расчерченное пространство подземного лабиринта расширялось, и то взлетало, то обрушивалось в пропасть, сверкало или тонуло во мраке.

Каждый человек остался один на один с вечностью и пережил этот момент, прочувствовал и увидел его отдельно от остальных, будто никого рядом не существовало. Этот сакральный путь между прошлым и будущим каждый прошёл по-своему.

Люди даже не подозревали, что у их душ, не смотря на долгую, трудную, изломанную жизнь, ещё сохранились детские крылья. Постепенно освободившись от груза и боли, эти крылышки смогли расправиться. Полёт, устремлённый в бездонный свет, продолжался до тех пор, пока души не начинали трепетать от счастья долгожданной встречи с тем, по кому тосковали, перед кем винились.

Не было слов, не было образов и видений, только яркая вспышка счастья, покаяние и прощение, и тихий, настоящий мир.

 

Фрося ликовала. Она никогда прежде не была так счастлива! Мама и папа были рядом, девочке казалось, что наконец она проснулась от кошмара, и теперь уже ничто не омрачит её прекрасной, наполненной любовью жизни.

Ефросинье так много хотелось рассказать родителям, так о многом хотелось расспросить их, но почему-то теперь, когда они были рядом, не находилось слов, девочка повторяла главное:

— Мамочка, папочка, я так вас люблю!

— И мы тебя любим! Мы теперь всегда-всегда будем рядом с тобой!

— Фросенька, я хочу, чтобы ты знала — настоящая любовь не подвержена смерти, — улыбнувшись, проговорил отец. — Твоя живая, неодолимая любовь, не омрачённая обидой, освободила нас с мамой из самой страшной ловушки, которая только может быть. Наши жизни забрали у нас, а души вечно бы томились, заключённые в подземелье. Не живые и не мёртвые, бесприютные. И надежды никакой впереди, только вечный мрак и тоска. А ты освободила нас, потому что никогда не сдавалась, потому что всегда, не смотря ни на что, продолжала любить нас. Жаль, что ничего нельзя изменить… Жаль, что нельзя вернуть и исправить своё прошлое.

Мама заплакала и ещё ближе прижала к себе дочку, которую всё это время не выпускала из объятий, поцеловала и отпустила.

— Любовь всесильна. Она соединяет, несмотря на расстояние. Человеку кажется, что оно огромное и непреодолимое, как пропасть, — продолжал отец, — но это не так, ты знаешь это. Всё может любовь! Даже после смерти она может дать новую жизнь.

В этот момент, Фрося увидела, что силуэты её родителей бледнеют.

Впереди, сквозь их раскопанную могилу, уже мерцало сумрачное небо. Ветер носился над кладбищем, срывая и разбрасывая ещё зелёные листья. До свободы из подземного плена оставалось всего несколько шагов.

— Я не хочу туда выходить! Я хочу остаться здесь! С вами! — зарыдала Фрося, цепляясь за маму и папу, но теперь руки её проскальзывали сквозь них.

Люди, наполненные новым миром, как во сне проходили последние метры туннеля, поднимались по ступеням из могилы и, не прощаясь, расходились по домам.

— Ты молодец, Фрося! — сказала Лида, проходя мимо подруги.

— Если что, мы с тобой… — устало добавил Илья.

— Спасибо вам! Вы настоящие друзья и очень хорошие люди, — с чувством проговорил Фросин папа и обнял юношу.

Не почувствовав его прикосновения, Илья вскинул удивлённый взгляд на Павла, потом на Фросю и всё сразу понял.

— Наши жизни уже прожиты… Мы сами их отдали… Надеясь получить успокоение, мы взяли на свои души ещё большую вину и ещё большую боль…

— Фросюшка, милая, мы так виноваты перед тобой! Если бы я только наперёд знала, что будет! Я бы никогда не оставила тебя! Нет и не было в моей жизни никого дороже тебя. Но знай, теперь я смогу всегда быть рядом с тобой. Страшная пропасть между нами засыпана.

— Нет! — закричала Фрося в отчаянии, предчувствуя скорое расставание.

— Пойдём, Фрося, так надо, — Илья приобнял девочку и стал выводить её на поверхность земли.

— Нет! Нет! Я не уйду отсюда! Никогда не уйду! — продолжала кричать Фрося и, стараясь удержаться, цеплялась за маму.

Мама тянула к ней руки и тоже плакала, но удержать друг друга они были не в силах.

Переливчатые птички, сопровождая Анастасию, вылетели из туннеля и сели на плечи Фросиной маме. Они пели и радовались своей жизни.

— Вот все мы и встретились, — блаженно улыбаясь, сказала Настасья. — Как хорошо-то! Вот так, всем вместе очень даже хорошо…

Люба взяла в руки птичек и сказала:

— Настенька, позаботься, пожалуйста, о Фросе, а я присмотрю за твоими детками там…

Распахивая хмурое небо, на землю опустился нежный, тёплый луч света. Его сияние заполнило сначала церквушку и кладбище, потом полетело дальше, румяня поля и лес новой зарёй.

Когда глаза привыкли к этому живому, радостному свету, Фрося увидела, что родителей нет, они поднялись на небо вместе с птичками.

Земля сомкнулась. На могиле, будто танцуя под песенку неведомых птиц, радостно покачивались ромашки и васильки.

— Мамочка! Папочка! — всхлипывала Фрося, прижавшись к тёте Насте.

— Прощайте, детки. Скоро свидимся! — плакала та.

Но это были уже тихие слёзы. Боль осталась под землёй.

— Держись, Фроська! — сочувственно проговорила Лида и тоже обняла девочку. — Ты теперь всегда под нашей защитой. Так и знай, если что… Мы за тебя кому угодно задвинем!

— Фрося! Фроська ты моя! — радостно закричала баба Клава наконец найдя своего приёмыша. — Я уж тут все волосы себе выдрала, пока ночью по кладбищу бегала и вас со Стаськой искала. Думала уже, что вы без меня под землю провалились! Иди сюда, радость ты моя! Не плачь… Не плачь… Всё будет хорошо…

— Если ты со дна земли помогла родителям подняться, — задумчиво проговорил Илья, — то уж небо вам точно помехой не станет… Посмотри, Фроська, какое оно прозрачное и невесомое.

— Знаешь, душечка, если лечь на землю, то оказываешься на краю земли, и небо тогда начинается прямо над тобой, — добавила баба Клава, задумчиво посмотрев ввысь.

 

С того дня Фрося знала, где находятся её родители.

— Я люблю вас! — говорила она, лёжа, раскинув руки, на поле среди цветов.

И тогда она чувствовала лёгкое, как дуновение, прикосновение, и знала, что мама и папа рядом, что они слышат её. И девочке казалось, что она летит вместе с ними, взявшись крепко за руки, над пушистыми, медленными облаками.

Автор публикации

не в сети 4 месяца

Мария Мельникова

6
Комментарии: 5Публикации: 1Регистрация: 26-11-2020

Другие публикации этого автора:

Комментарии

10 комментариев

  1. Как всегда, прочитала все на одном дыхании, очень душевно. Рассказ, не просто захватывает, он проникает в самое сердце. Маша, Ваши рассказы, это лучшее, что можно найти для семейного чтения. Каждый раз, читая, мы видим победу добра над злом, перевоплощение из отрицательного в положительное. Спасибо. Каждый раз радуюсь, что не перевелись талантливые люди, которые могут лечить словом. Ведь порой, именно правильное литературное слово, способно открыть в человеке , а главное в ребенке, чувства… Самые простые чувства ( волнение, радость, любовь, тоску, тревогу и др.), которые сложно развить в наш век цифровизации и компьютерных игр.

    2
  2. Замечательная, захватывающая повесть! Спасибо за интересные вечера, проведенные с внучками за чтением! Для современных детей много новых моментов, не знакомых городским современным компьютерным детям, что тоже очень хорошо.

    2
  3. Мария, спасибо за еще одно замечательное произведение для семейного чтения. В наше время не так много хорошей детской духовной литературы. Но в Ваших книгах соединяется и интересное повествование, и характеры персонажей и всегда духовный и нравственный поиск героя. Творческих новых успехов!

    2
  4. Спасибо за поддержку!
    Я очень рада, что решилась поучаствовать в конкурсе «Независимое искусство» и разместила здесь свою повесть «Жалейка»!
    Когда пишешь и нет обратной связи с читателями, то приходит момент, когда опускаются руки, и вдохновение становится чем-то злым и грузным. Когда муза превращается в рабовладельца!

    1

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ

В магазин

ПОСТЕРЫ И КАРТИНЫ

В магазин

ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ

В магазин
Авторизация
*
*

Войдите с помощью





Регистрация
*
*
*

Войдите с помощью





Генерация пароля