Виктор Серов, рассказ «СЕКУНДЫ СКЛАДЫВАЮТСЯ»

Рассказ участвует в литературном конкурсе премии «Независимое Искусство — 2019»

(Из цикла «Три секунды из жизни мужчины)

«Уважаю писателей. Без них жизнь
не получается. Но жизнь всегда
сильнее их придумок…»
Виталий Белявский,
сосед по гаражу, у которого сердце
остановилось после рейдерского
захвата его очень даже среднего
бизнеса.

            Может быть, впервые улетали из Парижа в хорошем настроении. Ну, а что? Не было осадка от недоразумений с нашими близкими, которые нас очень любят и уважают, и мы их. Но бывает-то все по-разному. А тут – все ОК, как говорит сегодня молодежь.

            Чемоданы упаковывала Аня, «чемпион мира по упаковыванию» – таково ее самомнение. Мотается по свету (миру), работа такая, есть закалка и тренировка. Но где-то ошиблась наша Аня. Попросили таможенники чемодан повторно сканировать. Светлана искренне, с открытыми глубоко, как бездна мариинской впадины, загадочными глазами говорит служителю порядка (по-русски, конечно, но других языков, кроме командирского, она не знает):

            — Да ради бога! Смотрите, если хотите – откроем, покажем!

            Ее собеседник, улыбчивый, доброжелательный, двухметровый афроамериканец (темнокожий — негр, однако?) соглашается и после повторного просвечивания говорит (жестом показывает):

            — Ну, а что? Давайте посмотрим. Что у вас  в сумке?                                        Светлана лучится. Уверена, что у нас все в порядке: и сыр, и коньяк, который мы купили в магазине «Коньяк» завода в городе Коньяк – все было упаковано в багажном чемодане, который мы уже сдали.

            Но… Но чемпионка мира в порыве радостного угара перед нашим отъездом, ошиблась. Фляжку подарочного коньяка, бережно впендюринную производителем в особую, фирменную спецодежду, уложила в коробку с шоколадом.

            -… А это нельзя в самолет, — миролюбиво сказал человек в форме и лучезарно улыбнулся. А зубов-то у него, а белизны, а доброжелательности!.. А Светлана, будучи уверенной в своей правоте, уже пересекла черту границы – то есть она уже не во Франции, а я – во Франции. А рядом с доброжелательным гигантом урна. Большая. Там что-то уже скопилось – сыры, наверное, по духу слышно. Намек быстро понял: бросай коньяк в урну – и пожалуй на родину.

            А вот уж хер наны, подумал я и протянул руку к Светлане – через линию границы протянул.

            — Дай, пожалуйста, персик, что в дорогу взяли, что у тебя в дамской сумке. Нет, лучше – два персика!..

            Негр (ничего, что так, по-русски, без обид?) с насмешливой улыбкой наблюдал, как мне передали через границу два персика. Он был уверен, что коньяк будет в урну брошен. А куда деваться? Вопросов нет…

            Но не знал он, что, когда припрет,  русский на повороте  и хохла, и еврея обойдет.

            Взял я персики, фляжку, в течении минут пяти соединил их вместе, остатки (косточки и пустую фляжку) опустил у урну. И тут же меня через границу пропустили.

            Пока я у пограничной линии употреблял, то зырил по сторонам. И то, что увидел, затормозило мою радужность и амбивалентность. На параллельной линии таможенники выпотрошили сумку мужика – изъяли сыр. Ха-ха, дурак,  мужик, сыр-то надо было в багаж, а раз нет – то, будьте любезны, в урну.

            Уф-ф. Без восклицаний пересекли пограничную линию и очутились на свободе я и этот мужик. Я – вполне трезвый и очень сильно сосредоточенный, фляжка коньяка почему-то будто мимо пролетела. А у мужика глаза пошли в разные стороны – видно, сыра выброшенного было много.

            -… Козлы, однако, — сказал я выйдя за линию.

            — Помолчал бы, мудак, — сказал мужик и обнял меня. – Я ж все видел…

            Мы стояли, обнявшись, долго. Почти минуту. Время внутри меня течет контрольно, может, природа. Может, последствия работы во взрывбанде… А Витёк… Даже не знаю, почему мог – и сейчас могу – сказать: рубите руку мне (ну, или ногу) – но пусть у него все будет всегда хорошо. Он меня гладил по спине. Я гладил его спину.

            — Это Вовчик, — сказал он моей жене.

            — Это Витек, — сказал я своей жене.

            И мы пошли дальше, подальше от всего сейчашнего, Свету мы пропустили вперед, она шла, оглядываясь часто, а мы – молча, положив руки на плечи друг другу…

            Купили крепкого, взяли пластиковые стаканчики, присели. Наша сварливая насчет выпить-закусить (это она дома такая) разливала, с доброй улыбкой поглядывая на Витька. У нее глаз – алмаз.

            -… Слушай, старый…

            — Это мы сорок лет назад говорили так…

            — Не перебивай, старый. Ты говорил: «Вот стану академиком…»

            — Не получилось. Только член-корреспондент. Звиняй, батька…

            -… Мальчики, — сказала женщина.- Может, что-то скажите мне. Для понимания. А то я не догоняю.

            — Милая Муза! – начал уже поплывший не от алкоголя, а от ситуации Витек. – Не представляете, как я признателен, что вы так хорошо сохранили Вовчика. А я на него и не надеялся, думал…

            — Помолчи, старый! У меня музы нет. В моей жизни только зопа. Мою жену зовут Вета. Или Вита. То есть просто – жизнь. И я…

            — Не юродствуй, — сказала строго жена. – И не прибедняйся. А лучше – помолчи. Так ты умнее кажешься.

            — Я вас пОнял, я вас понЯл, — сказал Витек серьезным тоном. После долгой паузы – мы с Витой молчали – он продолжил.

            — А никуда я не терялся. На оборонку работал, в «ящике». В Минске. Да и сейчас я при «батьке»… И не вскидывай брови, и не говори про себя про меня – прости за каламбур — неприличное. Потому, что без меня столько дров наломают. То есть больше, чем при мне…

            — Да ладно, — сказал я. – Лучше скажи, где твоя муза?

            — А нет ее. Не случилось. Помнишь три секунды в Будапеште?..

            … Я понял. Конечно, помнил. Тем летом и началась наша вечная, но недолгая (по времени исполнения) дружба.

            Мы все перешли на пятый, последний курс. Нас было двадцать. Факультеты, специальности разные. Объединяло лишь одно: желание побывать за границей. Наша банда официально называлась «стройотряд». Главный девиз, против которого никто не возражал: укрепление связей между странами и народами вообще, а в частности, — между нашим и ихним, Будапештским университетом.

            Не знаю, что этим летом в Сибири делали венгерские студенты, — зеркальная банда, — а мы занимались всякой ерундой в госхозе (по-нашему – совхозе) на берегу Балатона. Лопатами совковыми разглаживали неровности берегов будущего пруда для разведения каких-то рыб. Алгоритм нашего с Витьком существования заключался в алкоритме. А вот здесь требуется пояснение.

            Поясняю. С собой за границу можно было провезти две бутылки. Спиртного, конечно, а не какого-то там безобразия. Наш командир Сергей Иванович Налетов (Серываныч), преподаватель одной из самых замысловатых наук – научный коммунизм- быстро нашел из бойцов нужного человека – историчку Нину Панкову, у которой мама работала в райпродторге. В результате по команде каждый сформировал заграничный паек: банка зеленого горошка, две банки шпрот, две бутылки спирта питьевого (северный завоз).

            В Венгрии алкоритм был следующий: от повода к поводу. Поясняю: встретились с венграми–студентами на месте дислокации – повод; день рождения у нашего бурята Юрки Мануйлова – повод; день рождения у Нины Панковой – повод… Ну, вот, примерно, так.

            Нас с Витьком командир вычислил сразу и в интимной обстановке сказал строго: «Спирт разводить вам поручаю. Ошибиться нельзя. Ферштейн?». «Обижаешь, начальник», — фамильярно ответили мы.

            Все наши застолья удавались на славу, венгры писались от наших щедрот: крепкая выпивка и крепкая, содержательная закуска.

            А что еще нужно молодым, неокрепшим организмам – имею ввиду в первую очередь мозги? Мозги были никакие, мы думали, что во всем мире все хорошо, мы не знали, что там произошло в Чехословакии и в Венгрии. Нам про это никто не говорил. Только через двадцать лет мне прораб, бывший десантник, рассказал, как он крошил из автомата – «то ли чехов, то ли словаков, не знаю, был приказ, а приказ есть приказ, его исполнять надо…»

            А тогда меня задела фраза Иштвана и Евы – мы с Витьком подружились с этой парой, не знаю, почему мы были им интересны. Не знаю, не знаю… Но они стояли возле студенческого общежития (это уже в Будапеште, за несколько дней до отъезда), курили, а потом Ева, выпустив дым верх, в небо, сказала задумчиво: «Возьмем туристическую путевку, поедем в Германию… не в ту, коммунистическую, а в другую… и останемся там. Здесь жить нельзя, здесь враньё на вранье. Но это секрет большой…» Иштван кивнул согласно.

            А потом был прощальный обед. Опять наш спирт, зеленый горошек и вкусные рыбные консервы.

            Витька отправили  в магазин за хлебом, спирт разводил я. Схема привычная: фифти-фифти. Пятьдесят на пятьдесят. Половина воды, половина алкоголя. Вокруг стола был настоящий шурум-бурум. Все были возбуждены по одной причине – расстаемся.

            Сели! Выпили… Стало непонятно, что пили. Было ощущение, что пили воду, в которую добавили немного водки. Гадость необыкновенная.

            Я оглянулся. Все не переглядывались. Стало быть у всех был правильный напиток. А тогда почему у меня?.. Глянул на Витька. Он сидел… Ну сидел и сидел, ни на кого не смотрел. Но лицо было необычное – будто что-то необычное увидел, НЛО, что ли… Спрашиваю:

            — Ты что? Что с тобой?

— …Потом скажу. Сам не знаю…

— Я спирт развел. А ты?..

— И я. Развел. Когда пришел. Наверное то, что ты раньше развел.

— А почему никто не…

— Отстань, будь человеком. Я видел девушку. Влюбился сразу. И она меня полюбила, я увидел это… эту любовь сразу. Три секунды. Наши взгляды столкнулись… столкнулись… как два острия двух шпаг, как две дуэльные пули, — и он нервно хихикнул.

— Ерунду, Витек, городишь. Как за три секунды…

— Не знаю. Боженька сверху торкнул… А почему народ, и командир в том числе, не сделал замечания? Ведь мы две воды в спирт добавили, ха-ха…

И тут мы с Витьком стали хохотать от чего-то другого. Потом, мы, народ, стройотряд, сбросились, собрали в кучу форинты, кто-то сбегал за винцом, все были довольны, и  никто не сказал, что пил в начале вечеринки разведенную гадость.

А потом мы вернулись в родной Иркутск. И нас пригласили на  телевидение рассказать, как мы укрепляли мир и дружбу между социалистическими народами. Из всего отряда выбрали троих: Витька, Веру Иванову (комиссара отряда и страшную зануду, а как иначе?..) и меня. Мы должны были сидеть на подиуме. Там были столы и стулья. Ведущая должна была спрашивать о наших впечатлениях.

За пять минут до прямого (!!) эфира Витек подзывает строгую режиссершу и спрашивает строгим голосом:

— А это что такое у вас делается? Это что такое?! – И показывает на край подиума.

А что такое? Витек, отчаянный человек, купил в Будапеште в каком-то завлекательном магазине пластмассовый муляж человеческой говешки. В переводе на русский – экскрементов. В тайне от меня купил. Так красиво было заверчено… Ну, что?.. Разве мы не видели своих  какашек?

Режиссер сказала:

— Убери это безобразие. Передачу хочешь сорвать? Тебя из универа исключат.

Здесь сразу же я страшно испугался: дело реально запахло керосином. Сказал:

— Да бросьте вы… Это мы хотели показать, как деградирует Запад.

Режиссер стала думать.

— Ладно, — сказала она нам, — Только в эфире говорите все правильно…

Я перепугался за Витька. Он побелел. И я сказал:

— Да бросьте вы… Это я принес эту штучку.

Ладно. Замяли.

А потом я подрался с геологами. Я вытащил нож, но не хотел его раскладывать – хотел использовать как кастет: а зачем и почему отказываете в просьбе девушки закрыть форточку?

Дело было в университетской общаге, на вечере танцев, слов «дискотека» и «ночной клуб» тогда не было.

Витек подошел к геологам и сказал:

— Я- местный. С улицы Трубецкой. Мой друг вступился за девушку. Был прав. Он был наглым, но был прав. А вас – большинство. Ну, и что? Разойдемся? Вам проблемы нужны? Мне – нет. В качестве сатисфакции – его лицо. Мне кажется, вы его хорошо истоптали…

Геологи очумели от такой речи. И не стали вызывать коменданта и раздувать ситуацию.

А назавтра был красный день календаря – 7 ноября. Демонстрация, однако. Явка обязательна. Мы с Витьком затарились – бутылка водки во внутреннем кармане пальто (а их, карманов, было четыре на двоих), баночка квашеной капусты, и рюмка с длинной ножкой. Рюмка была привязана резинкой к пуговице внутреннего кармана. В четвертом кармане была сухая горбушка хлеба.

Мы шли в колонне. Время от времени обнародовали рюмку, наливали, никто не отказывался, давали горстку капусты, хлеб давали только нюхать. А потом бросали рюмку… Народ был в шоке. Но рюмка не разбивалась.

И когда наша демонстрация прошла контрольную точку, когда мы с Витьком остались вдвоем, когда решили отполировать сегодняшнее и вчерашнее портвейном «777», вот тогда Витек – а мы просочились в общагу, из которой меня все же без шума и пыли поперли – пытался выдать, сидя на черной кровати в чужой комнате, нечто сокровенное. Но тогда я подумал: это последствия  большого присутствия вина в организме…Можно смеяться, но правда: это была комната геологов. Они смотрели уважительно на свой труд, на мой фингал под правым глазом, и даже угостили своей «трисемеркой». На демонстрации весь наш факультет, особенно девушки, над этим заплывшим глазом хихикали, замдекана ничего, якобы, не заметила, Это было не выгодно – зачем ей «меры принимать»? Геологи стали петь песни под гитару. «..Щемящее чувство дороги… Ветер рвет горизонты… Была бы прочна палатка…» И потом: «Разыгралась в жилах кровь коня троянского, переводим мы любовь с итальянского…»

А потом возник день, когда нас постиг голод. До стипендии оставалась целая неделя (у меня была повышенная – 43 рубля 70 копеек, у Витька обычная – 35 рублей; к слову: во всех институтах – в том числе и в мед, и в пед – стипендии колебались от 22 до 28 рублей). Наши подружки из Иняза тоже голодали, надеяться на выручку было нечего. На всякии случай зашли на почтамт, куда раз в месяц мама отправляла 40 рублей.

Пусто-ноль. Стоим в растерянности в главном зале главпочты,  молча опускаем глаза долу – усталые, голодные, растерявшиеся,- и видим вдруг: рубль лежит. 01 (один)рубль. Целый рубль!  Ёкарный бабай, это две полуторных порции пельменей ручной лепки…

Мы растерялись, пихнули локтями друг друга.  Какая удача! Счастье-то, какое счастье…

И тут нас обоих толкнул какой-то мужик – нет! Мужичонка неприметной наружности, пустяк какой-то… —  говорит:

— А подвиньтесь-ка чуток!

Мы подвинулись. Он нагнулся, взял наш – наш!- рубль и испарился.

Стоим, как дураки, и не можем сдвинуться с места,где искрился недавно наш алмаз потенции жизни.  Идти некуда.  Через минуту – или через час?- Витёк вдруг повеселел и сказал замечательную фразу, которая выручала меня часто в нашей смешногрустной жизни:

— В каждой безвыходной ситуации есть выход. И у нас сейчас тоже. У тебя вариантов нет – ты такой же, как я. Но в этот раз я быстрее щелкаю мозгами, потому что утром съел сухарь. Есть хочешь? Молчи, будущая гиена пера! Короче: идём кровь сдавать.

Мы сдали кровь. По полному стакану гранёному.  Получили по 21 рублю 50 копеек, по кружке сладкого чая с белым хлебом. Потом взяли взяли бутылку портвейна, по три порции пельменей. И нам стало хорошо жить. А потом купили ещё бутылку, пару банок тушенки и отнесли в общагу Иняза; мы знали, что макароны у  наших подруг всегда есть в загашнике на совсем уж черный день.

…Тогда, после донорского пункта, Витёк покрутил стакан с недопитым и в очередной раз повторил задумчиво, глядя в пол, свою мантру:

— А вот не могу забыть ту девчонку – и всё тут…

— Какую?

— Ну, в Будапеште. В предпоследний вечер… Когда мы с тобой спирт два раза развели. Когда я за хлебом бегал…

— И что?

— Да ничего, — пожал Витек плечами.

— Тогда накатим?

— Накатим, — кивнул отрешенно Витек.

А потом время покатилось со страшной скоростью. Сначала вместе мы переносили с магнитофонной ленты в машинописный вариант книгу Роберта Стрита «Техника современного секса или руководство по половой жизни». Витек читал, я стучал клавишами. Много чего интересного узнали – даже то, про что думали: «Ну, так не бывает…» Кассету Витьке дала его препод по химии, она ж его соседка по площадке, универ закончила годом раньше.

Витек читал с выражением, с толком, с чувством, с расстановкой, вскидывая время от времени удивленно брови. Перед началом работы он читал торжественным голосом: «Рабы разгулявшейся плоти// Потерянное поколение// унылое чувство локтя// сменим на чувство колена!»

Потом диплом ваяли, готовились к Госам и диплому.

Потом на лето нас отправили на сборы в ЗабВО – Забайкальский военный округ. На военной кафедре из нас готовили лейтенантов запаса – командиров взводов дивизионной артиллерии, то есть гаубиц 122,2мм.

В батарее нас было девяносто восемь: юристы, историки, филологи, математики и физики. Витек был биофизик, стык проблем физики и биологии, здесь он ковырялся в чем-то, что я не понимал. Помимо стрельбы из пушек, нас учили ходить строем, отдавать честь, бежать бегом по приказу, печатать шаг. Мы к этому относились натужно, через губу, через не хочу и не могу, через… Все-таки диплом защитили, госэкзамены сдали. Наши майоры (которые с кафедры) понимали нас, не злобствовали. А вот полковые офицеры… И вот комполка приказывает: в предстоящее воскресенье – смотр. Каждая батарея должна пройти, чеканя шаг, со своей песней. Батарея курсантов госуниверситета – не исключение.

Пять дней нас тренировали. С песней «Не плачь девчонка». «Не плачь девчонка – раз-два! Пройдут дожди – бум-бум!  Солдат вернется – шлеп-шлеп кирзачами – ты только жди…» Скучно, тупо, не смешно.

И вот смотр. По плацу проходят батареи. Каждая со своей песней. На трибуне комполка подполковник Смородин – слегка выгоревшая гимнастерка, загорелое и обветренное постоянными ветрами лицо, усталые глаза затурканного человека. И наш завкафедрой – полковник Лохвицкий – темно-зеленая, ладно сидящая гимнастерка, холеное лицо, веселые глаза.

Наша очередь. Запевала – Витек – начал раньше, не дойдя до обозначенной черты. Над казармами, клубом, столовой, нал всей степью летел звонкий чистый голос:

— По аллеям центрального парка – раз-два! С пионером гуляла вдова – шлеп-шлеп! Пионера вдове стало жалко – бум-бум! – и вдова пионеру дала – стук-стук сапоги!

Здесь батарея, девяносто восемь глоток, дружно, слаженно спрашивает:

— Почему же вдова пионеру дала? – раз-два? – Почему – расскажите вы мне? – Бум-бум!

Витек отвечает:

— Потому что – шлеп-шлеп! – каждый молод сейчас – стук-стук!- в нашей юной, прекрасной стране…

И батарея вслед за высоким звонким повторяет низко и густо:

— Потому что у нас – раз-два! – каждый молод сейчас – стук-стук! – в нашей юной, прекрасной стране.

Последние слова приходятся как раз на момент марша мимо трибуны.

Батарея старалась. Опосля наступило сразу же. Мы были большие, уже образованные, с логикой было все в порядке. Говорили: не было одного запевалы, запевалами были Витек да Вовчик. То есть я. Как это? Да так. Вся батарея подтвердит. Мы с Витьком не возражали, но вопрошали: а почему с нас спрос – ведь вся батарея пела?! И что в песне плохого? Она оптимистичная, жизнеутверждающая. А как батарея прошла – одно загляденье, не так ли?

И все же нас с Витьком посадили. На гауптвахту. На пять суток. Мы были рады, потому что кормежка была хорошая и не надо было на винтполигоне жариться. Мы ели, спали, играли в карты и рассуждали о самом ближайшем будущем. План построили. На третий день нас вернули в казармы. Идем насвистываем «неплачьдевчонку». Витька говорит:

— А зачем ты соврал, что пел на плацу? У тебя же слуха нет.

— Зато голос какой! Я подпевал. Тебе. Одного легко репрессировать, а вот двоих…

— Ну и пусть, — засмеялся Витек. – Не дадут диплом – я в Будапешт побегу, стану приюта просить, девушку увижу – ту самую, помнишь?

— Дурак ты, комрадос!

И мы вместе засмеялись, потому что на «губе» уже успели поужинать, а теперь и с батареей вместе рубанем. Там должно быть вкусное: пшенка пополам с горохом с добавлением волокон китайской свиной тушенки «Великая стена».

Потом я уехал по распределению в Новосиб. Разведал все, что мог, про Академгородок, стал ждать Витька. Он приехал. Пошли в кафе «Под интегралом», куда по вечерам захаживали значимые, компетентные люди. Они были просты и пешком по улицам ходили как все простые люди. Например, как мы с Витьком.

Заказали бутылку венгерского Токай. Витек вполголоса стал рассказывать о том, куда бы устроиться. Ему нужна была узкопрофильная лаборатория, у него была какая-то идея–фикс, на стыке биологии и физики, которую он хотел проверить. Он мне негромко рассказывал, просвещал. Я ничего не понимал, но слушал и кивал. Соседи по столику, два нестарых мужика, прислушивались. Они тоже пили Токай. Потом один из них, попросив прощения, предложил Витьку устройство в его лаборатории Института цитологии и генетики. И коротко сказал о профильных изысканиях.

— Сдается, что место для ваших изысканий как раз у нас, — закончил завлаб и выжидающе посмотрел на Витька. Своим ответом, точнее, манерой, мой друг поразил меня. Слегка кашлянув, он сказал негромко, глядя в лицо собеседнику:

— Благодарю за предложение. Оно для меня важно и ценно. Но я боюсь ошибиться. Точнее, прошу прощения за тавтологию – хочу  точно определиться с точкой приложения своих сил. У меня есть еще одно предложение. В Минске. Надо его проверить. Если не подойдет — вернусь к вам. Непременно. А теперь – примите заверения в совершеннейшем к вам уважении. Нам пора…

Мы подозвали официантку, рассчитались, ушли. На улице Витек сказал:

— Сейчас не знаю: а вдруг придется с ним работать? Не люблю фамильярностей на пустом месте.

… Из Минска Витек не вернулся – нашел работу в каком-то оборонном НИИ. Мы потерялись…

Вот все это и вспомнилось во время короткой передышки, когда Света ушла в дьюти-фри, а Витек в туалет отпросился. Когда вернулся, я сказал:

— Про меня теперь ты знаешь. А ты? Где твои спиногрызы? Где твоя половина? Кто она?

— Да нет у меня никого. Пробовал однажды – не получилось. Не пожилось… И не спрашивай: почему? Да потому, что ее забыть не могу. Ну,

ты ее знаешь, хотя не видел. Помнишь, последний вечер, мы спирт тогда два раза разводили. До этого за хлебом бегал. Ее увидел. Я говорил тебе…

— Ты с головой дружишь? Это ж сколько лет прошло!.. Да что ты про нее знаешь?

— Да ничего. Я додумал. Довообразил. Потом с годами, и вправду. Стало все стираться. И потом раз – и квас!

— В смысле?

— Увидел ее. На симпозиуме.. В Варшаве. Я там с докладом. А она переводчица. Не поверишь, но я подошел к ней, а она сказала, что помнит меня.

— Да ладно…

— Конечно, ладно. Правду говорю. Потом, на банкете, мы долго разговаривали. Просто о жизни. Вот и сейчас, в Париже… Мы очень редко встречаемся. Но когда это случается, то и молчим подолгу, и говорим без остановки. Наверстываем что ли… Но это всегда отдельные минуты и секунды. И в нашу жизнь и судьбу они не складываются…

…Через несколько месяцев мы со Светланой получили от Виктора и Агнесы приглашение прибыть в августе в Будапешт «на празднование юбилея их совместной жизни». Секунды сложились?..

0

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *